На дне неглубокого моря

Глава 1

— Андрей Стоцкий… — сказал я в камеру, стараясь держать голос ровно. — Пилот-испытатель…

Слова застряли внутри от сдавившего горло напряжения. Я посмотрел на строку подсказки на внутреннем экране и усмехнулся, но та вышла какой-то кривой.

— Да нахрена мне это повторять…

В наушнике щёлкнуло, и с корабля ответили сразу, сухо и привычно:

— Так надо, Андрей. Идёт запись испытания, и в ней важно всё учесть, включая и ощущения пилота, то бишь вас, молодой человек. Просто действуйте по инструкции, товарищ Стоцкий, — увещевательно, профессорским голосом проговорил мне, будто нерадивому студенту, Фархад Саидович, глава всего этого испытательного процесса.

Я вдохнул, задержал дыхание на секунду — как перед нырком — и начал заново, уже без лишних эмоций.

— Я Андрей Стоцкий, пилот-испытатель инженерного шагохода «Тесей» проекта… — я на мгновение запнулся, — проекта подводных инженерных работ. Веду штатное погружение и испытания на морском полигоне Азовск-1.

Сосредоточенно проговаривал положенные по регламенту слова, но всё равно не в силах оторвать взгляд от черноты, что смотрела на меня сквозь стекло кокпита. И лишь эта прозрачная преграда отделяла меня от стихии, что хотела пробиться внутрь, и мне бы это знакомство точно не сулило ничего хорошего.

В рубке было тихо, если не считать моего собственного дыхания и звука работы системы жизнеобеспечения. Эта тишина давила сильнее, чем показания глубиномера. Каждый вдох отдавался в наушниках лёгким шорохом, напоминая, что я здесь единственный источник тепла и жизни среди холодной, равнодушной толщи воды. Мониторы моргали ровно, без сбоев, но я кожей чувствовал, как эта дурацкая стальная банка медленно погружается всё глубже, утаскивая меня в место, где солнце — это лишь воспоминание.

Вода за бортом шагохода была тёмной и мутной, свет фары подсвечивал мелкую взвесь и создавал ощущение, будто снежинки несутся на лобовое стекло автомобиля, пробирающегося сквозь сильный буран. Дно приближалось медленно, не торопясь, как будто процесс застыл и время вообще перестало двигаться.

«Тесей» висел на тросе, который уходил вверх, в плотную темень, туда, где должен был быть корпус судна и остальная часть испытательной команды. Отдельно от самого троса тянулась магистраль — один толстый шланг-жгут, в котором вместе шли и воздух, и питание. Умная пуповина питала как все системы машины, трудящейся на морском дне, так и её пилота.

— Судно обеспечения — «Посейдон», — продолжил я уже по регламенту. — Питание внешнее, подача воздуха внешняя. Посадка на тросе штатная. Магистраль без перегибов. Давление в норме.

На внутреннем дисплее было сухо и спокойно:

ВОЗДУХ: НОРМА.

ЭНЕРГИЯ: НОРМА.

СВЯЗЬ: АКТИВНА.

— До грунта… — я бросил взгляд на глубиномер. — Пять метров. Снижаюсь.

Кабина была тесной, как в бронемашине: кресло, ремни, джойстики и панели управления. Стенки были угловатые, с рёбрами жесткости, рассчитанные на то, что тебя будет трясти и давить, а ты всё равно должен выполнять свою работу. Передняя часть кабины была открыта в смысле обзора: не «иллюминатор» с маленькой щелью, а широкая фронтальная секция из прочного стекла, защищенного рамой.

Это позволяло разглядывать подводную темень во всех подробностях, но вот этого я делать уж точно не хотел.

Я поймал себя на том, что вода опять окружает меня со всех сторон и если что-то пойдет не так, в этот раз выбраться мне точно не получится. Разозлившись на себя за неуместные в моей ситуации мысли, я принялся раз за разом повторять успокаивающую дыхательную технику, которой меня годы назад научил мой тренер по плаванию.

А спуск всё продолжался, полностью проигнорировав состояние единственного пассажира в этом лифте.

Снаружи «Тесей» выглядел тяжёлым, даже грубым. Настоящая, брутальная инженерная машина, а не какая-то игрушка. Две ноги с широкими стопами-основаниями, чтобы не проваливаться в ил и держать вес. Корпус квадратный, с массивными плечевыми узлами, от которых отходили большие манипуляторы-руки. На «груди» — два малых манипулятора: тонкие, быстрые, идеально подходящие для точной работы.

Большими руками управляли джойстики, как на современной строительной технике. Малые манипуляторы были «умнее»: они слушались датчиков на костюме оператора, считывали движения кистей и пальцев и повторяли их с задержкой, чуть медленнее и аккуратнее, чтобы не сорвать болт и не сломать мелкую деталь.

На правом большом манипуляторе стояла горелка — для прогрева, резки, работ по металлоконструкциям. На левом — сменные инструменты для сверления, зачистки и что-то вроде многофункционального узла под простые операции. Все эти вещи были не про «войну». Они были про трубы, фермы, опоры и ремонт.

По крайней мере, так заявлялось в официальной спецификации машины.

— Стоцкий, до грунта один метр, — сказал профессор по связи. Голос у него был спокойный, как у человека, который привык отдавать указания своим студентам во время подобных проектов. — Готовность к посадке.

— Готов, — ответил я.

Трос потянул «Тесея» чуть в сторону, затем плавно опустил. Стопы коснулись дна мягко, почти без удара. Ил поднялся облаком, на секунду забелил всё в свете фар.

Я чисто автоматически подрулил фарами, благо прожекторами можно было двигать изнутри, разводить лучи в стороны, подсвечивать себе «рабочую зону». Я навёл один источник света чуть ниже, второй — под углом вперёд, чтобы видеть дальнейший маршрут.

— Посадка штатная, — проговорил я в камеру, не забывая про всё ещё ведущуюся запись.

— Принято, — ответил профессор. — Начинаем задания. Шаг вперёд. Два цикла. Скорость минимальная.

Я подал команду ногам. И «Тесей» двинулся вперёд. Его движение было неспешным и тяжёлым, но в этом ощущалась какая-то флегматичная уверенность. Казалось, что шагоход сначала на мгновение задумывается и только потом делает шаг. Всё происходило с небольшой задержкой, что делало управление им довольно своеобразным. Широкие стопы уверенно опускались на поверхность дна, не проваливаясь благодаря своей тщательно проработанной конструкции.

Глава 2

Я все еще сидел в тесной кабине шагохода на дне Азовского моря.

Профессор всё никак не возвращался, он как ушел на созвон с Лавровым, чтобы обсудить результаты первичных испытаний машины, так и не вернулся. Видимо, у них возникли какие-то проблемы, которые необходимо срочно решать. А иначе и быть не может, ведь это не дело, когда всё руководство группы в полном составе бросает процесс испытаний в середине и срывается, сбросив рабочий процесс на подчиненных и студентов. Со мной на канале видеосвязи осталась только девушка-студентка, которую профессор попросил вести испытания по чек-листу вместо него.

Её звали Малика Шарипова. Подводный биолог, студентка, идеалистка и как она сама однажды сказала, — человек, который почему-то верил, что этот мир можно еще сделать лучше, а не только смириться и жить в таком, какой он есть, несправедливом и порочном. Её голос, льющийся через мои наушники, будто весенний ручеек, звучал живо и был наполнен тем задором юности, что я давно потерял. Слыша его, я будто забывал, что вокруг тьма водной стихии, всеми своими тоннами пытающейся раздавить стальную скорлупку, в которой я находился.

— Андрей, как меня слышно? — спросила она милым голосом.

— Слышу вас, Малика, правда есть небольшие помехи, но пока приемлемо, — ответил я хрипловатым голосом.

— Тогда продолжим по пунктам. Сейчас проверка гироскопов и стабилизаторов. Потом — короткий тест фар: вправо, влево, вверх, вниз. И… давайте без спешки в этот раз, у вас всё получается просто замечательно. Я в вас верю.

И мы продолжили ход испытаний. По указанию Малики я поочередно повёл в стороны прожекторами. Лучи разрезали мутную воду, цепляясь за взвесь, за камни, за серые складки дна. «Тесей» стоял на широких стопах, тяжёлый, неторопливый. Снаружи — угловатый корпус кабины, большие плечевые суставы, мощные манипуляторы. На «груди» — малые руки, которые слушались датчиков на моем костюме: я чуть пошевелил пальцами, и металлические «пальцы» повторили движение с минимальной задержкой.

Я привык к управлению этой стальной глыбой за пару часов. Машина переставала быть чуждой для меня. Понятные рычаги, понятная нагрузка, понятная логика. Даже вода за толстым фронтальным стеклом казалась уже терпимой и не такой пугающей.

Убаюканный голосом Малики, которая начала что-то рассказывать мне про то, как их разработка поможет в изучении океанических рифов и даже может быть в предотвращении трагедий на море, меня от её последнего упоминания волной накрывали образы болезненных воспоминаний.

***

Учения. Приказ подразделению на четырех бронемашинах форсировать залив. Я тогда еще молодой контрактник на должности механика-водителя. Вода стучит в смотровые блоки, машина идёт тяжело, вязко проталкивая воду впереди себя. Все идет штатно, машины на достаточном расстоянии друг от друга привычно преодолевают водную преграду. За спиной я слышал только ворчание срочников, которых отцы-командиры загнали в десантное отделение, не дав им разместиться на броне. А что такого? Они мальчишки, да и я сам не намного их старше, и я бы тоже не прочь вылезти наружу и подставить лицо морскому ветру. Размышления мои прервал неясный толчок, похожий на тот, когда под брюхо гражданской машины попадает камень, и сразу за этим звуком — другой, жёсткий и пронзительный скрип металла. Двигатель резко захлёбывается, а машина будто замирает и начинает медленно уходить мордой вниз.

Паника в тесной коробке возникает мгновенно. Крики и мат экипажа заполняют всё вокруг, отчего даже правильные слова тонут в какофонии паники. Вода рвётся внутрь машины сперва тонкой струёй, отчего кажется на секунду, что всё не так уж и плохо, но уже в следующее мгновение с болезненным металлическим скрипом мелкие протечки превращаются в брандспойты, которые накачивают десантное отделение с безумной скоростью.

Я успеваю рывком выскочить со своего водительского места и чуть ли не по головам паникующих в десантном отделении срочников бросаюсь к боковому десантному люку и рывком распахиваю его, пока тот не придавило водой многотонным прессом, и, не теряя ни секунды, хватаю «солдатиков» за ремни разгрузок, выталкиваю одного, второго, третьего. Срочники, мальчишки, лица белые, глаза круглые. Я выталкиваю их вверх, в пузырящуюся темноту моря, почти не думая.

Потом я пытаюсь выбраться сам — и понимаю, что застрял. Что-то держит. Безумная мешанина оружейных ремней, вещей, мешков и сумок от противогазов, побросанных на пол и паникой толпы превратившихся в мешанину всего и вся, а для меня это стало смертельной ловушкой. Вода уже у лица, у рта, у глаз. Холод такой, что в голове становится пусто. И последняя ясная мысль — короткая и без пафоса: «Я умру». Секунды борьбы, которые кажутся мне вечностью, и мой разум всё-таки накрывает тьма.

И будто бы в следующую секунду мои глаза распахиваются, и в то же мгновение я снова практически слепну от пронзительного света солнца, что будто бы специально застыло прожектором прямо над моим лицом. Воздух с болезненными спазмами наполняет легкие. Песок, забившийся в рот, противно скрипит на зубах. Я кашляю, выворачивая из себя воду и грязь, а надо мной склоняются люди.

Меня вытащили.

Лейтенант, что был старшим на другой броне, увидевший, что все спасенные мной уже были на поверхности и забираются на другие поспевшие к месту трагедии машины, и только я всё не всплывал, и нырнул за мной. Вытолкнул меня наружу. А сам… не выбрался. Машина легла на люк так, что его похоронило железом и водой.

Герой. Посмертно.

Жена — вдова.

Двое детей — сироты.

Я — живой. И от этого внутри остался покоится камень. Тяжёлый, как та самая бронемашина. Похоже, теперь навсегда. ***

— Андрей? — Малика заметила, что с её собеседником что-то явно не так. — С вами всё нормально? Или это телеметрия зависла?

Услышав её обеспокоенный голос, я встрепенулся всем телом, приходя в себя.

— Нормально, — выдавил я из отказывающегося работать от сдавившего меня напряжения горла. — Просто задумался. Простите.