На краю дождя

Глава 1. Теория вероятности

Мой отец любит повторять: «Жизнь — это математика, Элиза. Нет ничего, что нельзя было бы просчитать».

Я сижу на заднем сиденье черного внедорожника с тонированными стеклами и смотрю на проплывающие за окном идеально ровные ряды особняков. Наш район называется «Тихие дубы», хотя дубы здесь спилили еще до моего рождения, а единственный шум — это звук газонокосилок по субботам. В семь утра. Потому что даже тишина здесь подчинена расписанию.

Мое утро расписано по минутам.

7:00 — подъем. 7:15 — завтрак (овсянка на миндальном молоке, никакого сахара). 7:35 — проверка домашнего задания. 7:50 — выход из дома. 8:00 — машина подана к крыльцу.

Я повторяю этот маршрут пять лет. Каждый день, как под копирку. Иногда мне кажется, что если я закрою глаза и сделаю три шага, то открою их уже в классе биологии — настолько мое тело выучило траекторию.

— Элиза, ты слушаешь?

Голос матери врывается в мои мысли, как будильник. Она сидит на переднем сиденье и смотрит на меня через зеркало заднего вида. Ее макияж безупречен, волосы уложены в строгую ракушку, даже в восемь утра она выглядит так, будто готовится к фотосессии для глянца.

— Да, мама.

— Я сказала: не забудь, сегодня ужин с семьей Стоунов. Твой отец обсуждает партнерство с мистером Стоуном, и мы должны произвести хорошее впечатление. — Она делает паузу, и в этой паузе я слышу несказанное. — Их сын, Кэмерон, будет там. Он учится на первом курсе Стэнфорда, бизнес-администрирование.

Я знаю, что будет дальше. Кэмерон Стоун — высокий, блондин, с правильными чертами лица и такой же правильной улыбкой. Он играет в гольф, говорит о фондовом рынке и называет официантов «молодой человек». Мы встречались ровно три месяца и двенадцать дней, пока он не сказал, что я «слишком сосредоточена на учебе и недостаточно — на нем».

— Мам, мы расстались.

— Дети расстаются и мирятся, это нормально. — Она отмахивается от моих слов, как от назойливой мухи. — У Стоунов хорошие связи. Не будь эгоисткой.

Я замолкаю. Спорить с матерью — все равно что доказывать, что вода мокрая. Она права всегда, даже когда ошибается. В ее системе координат не существует категории «чувства», есть только «целесообразность» и «репутация».

Машина тормозит у школьных ворот. Академия Уэстбридж — частное учебное заведение с вековой историей, плющом на стенах и стоимостью обучения, за которую можно купить неплохую квартиру. Здесь учатся дети тех, кто управляет этим городом. Будущие юристы, банкиры, политики. И все они носят одинаковую форму, одинаковые прически и одинаково улыбаются на камеру.

— Удачного дня, дорогая. — Мать чмокает воздух у моей щеки, даже не прикоснувшись. — И запомни: вечером ужин. Надень то розовое платье.

Я выхожу из машины, и меня тут же накрывает привычная волна школьного шума. Кто-то смеется, кто-то спешит, переругиваясь по телефону, кто-то целуется у крыльца, прячась за колонной.

Я иду по центральной аллее, не поднимая глаз. Мне не нужно смотреть по сторонам — я знаю каждую трещину на асфальте. Слева скамейка, на которой сидят чирлидерши. Справа — стоянка для старшеклассников, где паркуются машины, стоимостью больше, чем год моей жизни.

Сегодня я решаю пройти другим путем.

Может быть, потому что я выспалась на пять минут дольше. Может, потому что овсянка сегодня была пресной. Может, потому что внутри меня что-то шевельнулось — то самое чувство, которое мать назвала бы «глупой подростковой импульсивностью».

Я сворачиваю к старой парковке за спортзалом. Туда, где никогда нет учителей и где пахнет бензином и сыростью.

Именно там я его впервые замечаю.

Он стоит у своего мотоцикла — старого, ржавого, такого же несуразного в этом мире полированных внедорожников, как сломанная игрушка в витрине ювелирного магазина. Он не в школьной форме — черная потертая куртка, драные джинсы, тяжелые ботинки. Его темные волосы падают на глаза, и он не убирает их, будто ему плевать, что он видит.

Он что-то курит, откинувшись на сиденье, и дым медленно растворяется в утреннем воздухе.

Я должна пройти мимо. Должна опустить взгляд и сделать вид, что этот человек — просто ошибка системы, баг, который скоро исчезнет.

Но он поднимает голову.

И его глаза — серые, почти прозрачные, как небо перед грозой — встречаются с моими.

В этом взгляде нет ничего. Ни приветствия, ни насмешки, ни интереса. Просто констатация факта. Как будто он говорит: «А, ты существуешь. Ну и что».

У меня перехватывает дыхание.

Не от страха. Не от отвращения. А оттого, что в его пустоте я вдруг вижу что-то, чего никогда не было в моем идеальном, просчитанном мире.

Свободу.

— Эй, принцесса, — его голос низкий, хриплый, как будто он прокурен и протерт песком. — Ты потерялась? Или решила посмотреть, как живут простые смертные?

Он ухмыляется. В этой ухмылке нет злобы, но нет и дружелюбия. Она какая-то… правильная. Честная.

— Я не терялась, — отвечаю я. Голос звучит тверже, чем я ожидала. — Просто искала короткий путь.

— В рай? — он кивает в сторону главного корпуса, где сверкают на солнце стеклянные двери. — Туда только через ад, золотце.

Он затягивается в последний раз, бросает окурок на асфальт и затаптывает его ботинком. Движение резкое, почти агрессивное. И почему-то красивое.

— Слушай, — говорит он, не глядя на меня. — Твои туфельки слишком чистые для этой парковки. Иди обратно на свою территорию, пока не испачкалась.

Он садится на мотоцикл, заводит его — и звук разрывает утреннюю тишину как выстрел. Я не двигаюсь. Стою и смотрю, как он выезжает со стоянки, даже не оглянувшись.

В моем расписании на сегодня значится: алгебра, литература, химия, обед, история.

Ничего про встречи с парнями на мотоциклах, которые пахнут дымом и проблемами.

Но мой отец ошибался.

Жизнь — не математика. Иногда переменная Х приходит к тебе сама. В черной куртке и с глазами цвета грозового неба.

Глава 2. Розовое платье и другие ошибки

Розовое платье висело на спинке стула, как напоминание о предстоящей казни. Я стояла перед зеркалом в одной майке и джинсах, расчесывая влажные после душа волосы, и пыталась убедить себя, что ужин с семьей Стоунов — это не конец света.

Это просто ужин. Просто еда. Просто вежливые улыбки и ничего личного.

— Ты еще не оделась? — Голос матери ворвался в комнату вместе с запахом ее духов. Она не вошла — она вплыла, как фрегат под полными парусами, и остановилась у моей кровати, окидывая взглядом творческий беспорядок на моем туалетном столике. — Элиза, у нас сорок минут.

— Я помню.

— Тогда почему ты не в платье?

Я посмотрела на розовое платье. Оно было красивым — шелк, идеальный крой, длина чуть выше колена. Мать выбрала его сама, разумеется. Оно кричало: «Я правильная девочка из правильной семьи, возьмите меня на работу/замуж/в партнеры».

— Мам, может, я надену то, синее?

— Нет. — Она даже не задумалась. — Розовый — твой цвет. Он делает тебя мягче.

Мягче. Значит, в прошлый раз я была недостаточно мягкой. Или недостаточно податливой. Или недостаточно удобной. Я надела платье, чувствуя, как шелк холодит кожу, и смотрела на свое отражение. Девочка в розовом. Папина гордость. Идеальная кандидатка в идеальные невесты для идеального мальчика из идеальной семьи.

Мать отошла на шаг, осмотрела меня с ног до головы, поправила невидимую складку на плече и кивнула с выражением «приемлемо». Это была ее высшая похвала. Она уже собралась уходить, но я остановила ее.

— Мам, можно поговорить?

Она обернулась, приподняв идеально выщипанную бровь. В ее мире «поговорить» обычно означало «жаловаться», а жалобы были не одобрены.

— О чем, дорогая?

— О Кэмероне. — Я сделала глубокий вдох. — Я хочу, чтобы ты знала: мы с ним просто друзья. Были друзьями. И никакого романа между нами нет и не будет.

Повисла тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом. Мать смотрела на меня так, будто я заявила, что бросаю школу и ухожу в цирк.

— Не говори глупостей, Элиза. — Ее голос стал тем особенным, ледяным тоном, который не терпел возражений. — Кэмерон — прекрасная партия. Умный, воспитанный, из хорошей семьи. Вы отлично смотритесь вместе.

— Мы не вместе, мама. Мы даже не целовались по-настоящему. Три раза за полгода — это не отношения. Это… — я запнулась, подыскивая слово. — Это деловая встреча.

— А что, по-твоему, такое отношения? — Мать скрестила руки на груди. Я заметила, как дрогнул ее идеальный маникюр — единственный признак эмоций, который она себе позволяла. — Романтические глупости из фильмов? Страдания, ссоры, разбитые сердца? Это все не для нас, Элиза. Мы — люди дела. Любовь приходит с уважением и общим будущим.

— А если я не хочу общего будущего с Кэмероном?

— Ты просто еще не доросла до понимания. — Она махнула рукой, как будто мои слова были назойливой мухой. — Повзрослеешь — поймешь. А пока надень платье, улыбайся и не позорь семью.

Она вышла из комнаты, цокая каблуками, и оставила меня одну с моим отражением в зеркале и розовым платьем, которое вдруг стало тесным. Не физически — морально. Оно душило меня.

В машине я смотрела в окно и думала о странном парне с парковки. Дэмиан Рид. Я успела найти его в базе данных между уроками — между алгеброй и химией, когда учительница отвернулась к доске, а мои пальцы сами забили имя в поиск.

Он появился в академии месяц назад. Перевелся из какой-то обычной школы на другом конце города — той, о которой никто в Уэстбридж даже не слышал. Его оценки были… странными. Тройки по гуманитарным предметам, но твердые четверки по математике и физике. А по поведению стояла пометка, от которой у завуча, наверное, случился микроинфаркт.

«Систематические нарушения дисциплины. Пропуски занятий. Конфликты с преподавательским составом. Отказ от школьной формы. Курение на территории. Драки».

Список был длинным. Я прочитала его дважды, представляя себе парня, который мог заработать такое досье за каких-то четыре недели. Он не вписывался. Он был как осколок стекла в коробке с идеально ровными бусинами — резал, царапал, портил картину.

Я представила его глаза — серые, пустые, насмешливые. И почему-то улыбнулась.

— Ты улыбаешься, — заметила мать с подозрением. Она сидела на переднем сиденье и смотрела на меня через зеркало заднего вида. — Хорошие мысли?

— Просто рада вечеру, — соврала я.

— Надеюсь, ты помнишь, что сегодня главное — это произвести впечатление. Не спорь с отцом. Не умничай. Будь милой и соглашайся со всем, что говорят Стоуны.

— Даже если они скажут, что земля плоская?

Мать не оценила сарказм. Она никогда его не оценивала.

— Элиза, — голос отца раздался с водительского сиденья — низкий, спокойный, с металлическими нотками, от которых у меня всегда холодело внутри. — Не начинай. Мы все устали после рабочей недели. Просто сделай так, как просит мать.

Я замолчала. Спорить с отцом было все равно что спорить со стеной — бесполезно и больно.

Ресторан назывался «Ля Виолетт» — место, где официанты знали имена всех гостей, а меню не имело цен, потому что если ты спрашиваешь, сколько стоит, значит, ты не из их круга. Белые скатерти, хрусталь, живая музыка где-то на заднем плане. Все дышало достатком и скукой.

Семья Стоунов уже сидела за столиком. Мистер Стоун — точная копия Кэмерона через тридцать лет, такая же квадратная челюсть и взгляд человека, привыкшего побеждать. Миссис Стоун — худая, загорелая, с вечной улыбкой, которая не касалась глаз. Женщина, которая, наверное, тоже когда-то носила розовые платья и соглашалась на все, чтобы «не позорить семью».

И Кэмерон.

Я не видела его почти год. Он почти не изменился — разве что плечи стали шире, а стрижка короче. Тот самый блондин с правильной улыбкой и полным отсутствием искры в глазах. Он встал, когда мы подошли, и чмокнул меня в щеку — сухо, формально, как здороваются с дальней родственницей, которую видели раз в жизни. Его губы даже не коснулись моей кожи по-настоящему — просто обозначили жест.