Над городом и миром

Глава 1

«Non enim eligimus, sed eligimur»

Мы не выбираем — нас выбирают

(Латинская поговорка)

Пасха в Ватикане: Евхаристия. Папа Иоанн Павел III налил в чашу вина — как совершал это тысячи раз, почти машинально, претворяя незримое таинство. Сегодня каличе[1] показалась ему особенно холодной. Добавил немного воды. Шепотом произнес:

— Per hoc mysterium aquae et vini, participes reddamus Divinitatis Eius qui propter nos homo factus est[2].

Перевел дух, и прошептал вдруг:

— Боже, прости мне все прегрешения мои... Смилуйся надо мной, грешным...

Никто не услышал этих слов, не требуемых каноном от Наместника Бога на земле. Микрофон был выключен в этот момент программой, идеально знающей хронологию службы. И Папа знал...

На мгновение он застыл. Склонившиеся в ожидании чуда не могли видеть лица старца. Но камеры — десятки камер — все запечатлевали. Со стороны казалось: задумался, замешкался. Замешкался. Истинной причины не знал никто. Он и сам не знал ее. Просто сегодня отец Тадеуш молился как в первый раз.

Как тогда. В тот день. В новенькой рясе. Две массивные свечи. Престол, еще пахнущий лаком, с любовью саморучно изготовленный деревянный крест, ленты, расходящиеся от массивных люстр к старинным опорам, свежевыбеленные стены с несколькими иконами.

Отец Тадеуш склонил колено перед распятием, осенил себя крестом...

Развернулся к людям. Нанося крестное знамение на паству, впервые в сане, возгласил:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Собравшиеся, привычно, немного даже небрежно перекрестившись, ответили: «Аминь».

«Сколько мне было? Двадцать пять... Наверное».

После семинарии направили в маленький городок на западе Украины. Двадцать шесть лет впереди, но он этого еще не знал. Храм только восстановили. Советская власть сделала из него спортивную школу.

Отец Тадеуш взялся за дело. Быт. Костел. С несколькими помощниками они мыли полы, штукатурили стены, сбивали из досок алтарь.

Близилось Рождество 1992 года. На чердаке храма они нашли бетонную статую Христа. Левая рука отбита. Правая поднята — в благословении.

«Есть Бог, — подумал отец Тадеуш, — раз знамение уцелело».

Вместо кисти торчали металлические прутья. Так и установили — над входом, в нише. Рука обрублена. Он и сейчас там, над центральной улицей города. Ладонь восстановили позже. Символ незыблемости. Символ вечного.

Приход был маленький. С десяток старушек. Несколько стариков. Иногда приводили детей — внуков, наверное. Те сначала скучали. Потом начинали бегать по храму.

Никто не останавливал их. Дети в доме Божьем — кто посмеет запретить?

Женщина лет сорока сидела за синтезатором. Волосы седые, вьющиеся. Лицо старалось выразить торжественность момента — и это было заметно. Но голос — голос не врал. Он был божественным: чистым, глубоким, пронизывающим. Папа вспомнил его сейчас, накрывая чашу паллой, и на мгновение снова услышал.

Зимой костел промерзал насквозь. Вместо органа — синтезатор, вместо скамей — пластмассовые стульчики. Два электрокамина грели слабо, но тепло все равно было — от икон, от самодельного алтаря, от того, что здесь снова звучало слово Божье после десятилетий молчания.

А теперь — тысячи камер, софиты, микрофоны с искусственным интеллектом. Площадь Святого Петра. Весь мир смотрит на него. Но молится он так же — как тогда, в промерзшем храме, где никто не смотрел.

Дрожащими руками Папа вознес чашу.

— Hic est enim calix Sanguinis mei, novi et aeterni testamenti; mysterium fidei: qui pro vobis et pro multis effundetur in remissionem peccatorum[3], — произнес он.

Голос тихий, хриплый. Микрофон с искусственным интеллектом усилил его в тысячу раз. Рим затаил дыхание.

10:46 утра. 6 апреля 2042 года. Площадь Святого Петра. Вино стало кровью Бога.

Толпа замерла. Тысячи склоненных голов. Шел мелкий дождь — пасмурный апрельский день. Глаза закрыты. Они не видели чаши. Не видели дрожащих рук. Только слышали голос. Над городом и миром — super urbem et orbem[4].

Он испил.

— Benedictus es, Domine, Deus universi; qui in munificentia tua dedisti nobis vinum, fructum vitis et laboris hominum, et illud tibi offerimus, ut fiat nobis potus salutis[5].

Тысячи голосов ответили:

— Благословен Бог вовеки!

Папа прошептал:

— Прими нас, Господи, стоящих перед Тобой со смиренным духом...

Запнулся.

«Смиренным?»

— ...и сокрушенным сердцем.

Молитву он не договорил. Время остановилось. Он был в памяти.

В этот миг он вспомнил конклав.

Климент XV умирал в агонии три дня.

В коридорах курии шептались: кара Божья. За попытки модернизировать Церковь. За реформы, которые многие чиновники считали безответственными.