Наизнанку

1. Рикки. Такая, какая есть.

1.

Шеффилд каждый раз смотрел на меня с дикой иронией, вглядываясь, казалось, прямо в душу.

Но это лишь казалось.

Его узкие зрачки блуждали по моему внешнему виду, вызывая чувство тошноты и желания смотаться из кабинета в первые же секунды его «терапии».
Я старалась выглядеть как можно более бесстрастной, пока Шеффилд разглядывал все мои минусы и маленькие шрамы на пальцах, оставленные после игры с котом в детстве.

Иногда я хочу закрыть ему глаза и заставить его ослепнуть, но это лишь метафорическое выражение.

Я бы с радостью просто поднялась с кресла из вышла из кабинета, прежде чем Шеффилд успеет меня окликнуть, но моё время заканчивается только через несколько минут.
Часы на стене показывают без двадцати три часа дня, а я могла бы показать своему психологу средний палец, но сейчас он жжёт во мне невидимые дыры, воображая, что я не замечаю, но я и не позволяю ему понять, что он ошибается.

Я сражалась сама с собой уже который месяц, умудряясь скрывать банальное увлечение.

Стискивая зубы, я выпускаю через них дым и машу рукой перед глазами, чтобы лучше видеть лицо психолога. Сейчас он уже не пытается просить меня затушить сигарету, не заставляет выкинуть окурок в мусорное ведро под столом, наполненное пластиковыми стаканчиками из-под кофе. Суточной нормы не существует.

— Рикки, наша беседа закончится через три с половиной минуты, — произносит Шеффилд, откидываясь на спинку своего старого кресла и щурится; в его глазах отражается солнечный свет из окна, что находится за моей спиной.

— Мы толком и не говорили, — я зажмуриваюсь, выпуская изо рта дым и сглатывая слюну, а затем сминаю в руке окурок, ощущая лёгкое жжение в ладони, — Вы неотрывно смотрели на меня в течение тридцати минут и иногда моргали, потому что вас слепил свет. Вы могли бы просто зашторить окно. Или не принимать меня сегодня, я всегда говорю одно и то же.

Несколько секунд Шеффилд молчит. Его брови сводятся к переносице и бледные губы слегка приоткрываются. Ему кажется, будто я над ним насмехаюсь. Он это не любит, а я это знаю.

— Вот время и вышло, — произносит психолог, проводя ладонью по зачёсанным назад коротким волосам, — Можешь идти домой. Сколько завтра уроков у вашего класса?

Я отвечаю мгновенно, потому что мне хочется поскорее исчезнуть из этого кабинета, наполненного книжными шкафами и причудливыми картинками с геометрическими фигурами. Я всегда имела стереотипное мнение о школьных психологах, которое Шеффилд оправдывал лишь на добрую половину.

В его кабинете была литература, ужасные цветы и кошмарные картины, но его внешний вид совершенно не соответствовал тому, что мы привыкли видеть в школе последние годы, с тех пор, как директор решил приставить нашей школе психолога, которого сразу же возненавидел каждый ученик.

Этот человек стал для меня тем, с кем можно провести время вместо того, чтобы идти домой. Проводить время с семьей для меня — это как купить билет на сломанный ещё в восьмидесятых аттракцион.

Пустая трата времени. Да и аттракциона больше нет.

— Семь, — отвечаю я, сминая в руке окурок. Уже даже не больно, это становится своего рода забавой.

Все любят Шеффилда за обаятельность.
Он стискивает зубы по неведомой мне причине, а потом облизывает губы, глядя за мою спину и высматривая что-то в окне.

А я нахожу его дико привлекательным.

Что ты хочешь там найти? — вопрос повис на поверхности, но я промолчала.

— Значит, скажи классу, что завтра после уроков я жду всех, кому будет необходимо, — он говорит это всегда, но приходит лишь несколько человек из двадцати четырех, включая меня.

— Я не хочу с ними говорить, — отвечаю я, но на мою реплику он молчит, сталкиваясь со мной взглядом и я улавливаю, как сильно меняется их цвет с серого на зелёный.

— Несколько слов, — Шеффилд щурится, поджимая губы и снова вглядываясь в меня, глядя на мои ладони, лежащие на бёдрах, — всего несколько слов.

Его слова странным образом влияют на меня, но я никогда не захочу общаться со своими сверстниками так, как это делает он.

Я никогда не спрошу у них, как прошли выходные, не поинтересуюсь, где они купили свой плеер. Мне это не интересно, меня это не привлекает. Мои одноклассники, в большем их количестве, — это тупые, испорченные ранним взрослением животные, погребённые под слоем собственного эгоизма.

Разрисованные дорогими косметическими средствами и усыпанные стразами девушки и наряженные популярными фирмами и брэндами парни.

Я никого не осуждаю, просто не вижу для себя ничего спасительного во всех этих атрибутах, ибо сама живу не самой светлой жизнью. Быть может, если бы у меня было достаточно финансов, то их поведение не казалось бы мне таким… неприятным.

Машины, дорогие смартфоны и непомерные карманные деньги, уходящие на клубы и алкогольные напитки, превышающие по стоимости всю мою одежду за всю жизнь. Я не виновата в том, что хожу в разношенной толстовке половину своей жизни; мои родители просто оставили меня одну и отправились на тот свет раньше положенного.

— Рикки, как твои отношения с дядей?

Я поднялась с кресла, оставив окурок на полу и стряхнув с ладони пепел. Шеффилд заметил это и отвернулся, будто давая мне личное время.

— Моё время кончилось, — говорю я, хватая со спинки кресла свою куртку и поднимаясь на ноги.

Коридор школы для меня был чем-то вроде почтового ящика.

Проходя мимо шкафчиков, я часто обращала внимание на надписи, оставленные бывшими и настоящими учениками и замечала разницу между поколениями, которые провели здесь свое время и решили оставить заметки о учёбе.

«Грегори Хэйл — недоумок», «Фил из десятого — урод», а «Тиффани Уильямс — шл%ха».
Тиффани Уильямс — моя одноклассница. Её суть заключается в использовании своей красоты в качестве средства добычи информации и возможности получить любого здешнего красавчика. Везёт ей, наверное…

До тех пор, пока она не повзрослела, я искренне верила в то, что это поколение не настолько потеряно для человечества.

2. Татуировка в виде Феникса.

Пока меня выволакивали из машины, я успела получить по лицу веткой кустов, растущих возле дома Шеффилда.

Он оставил меня в прихожей и пошел включать свет. Как ни странно, обстановка у него была довольно-таки неплохая и мне даже показалось, будто у него есть семья.

Моё появление здесь не должно было априори случиться, однако, сейчас я стою на небольшом бежевом коврике в прихожей моего психолога и сдерживаю рвотные позывы частым и глубоким дыханием.

Вокруг было чисто, всё блестело и переливалось всеми цветами, доступными людскому зрению. Мои глаза начало жечь от неприятно яркого света в ванной, когда Шеффилд затащил меня к унитазу и удалился, не сказав ни слова.

Наше знакомство слегка не задалось.
Я помню, как залетела в его кабинет, снося всё на своём пути и грохнулась в кресло, стоящее перед его столом.

Озадаченно дернув уголком губ, он приподнялся со своего места и посмотрел, всё ли со мной в порядке, ведь тогда я находилась в лёгком алкогольном опьянении. В ту ночь я пыталась уснуть с помощью пива, но в итоге ничего не вышло и утром я пошла в школу, будучи пьяной и ничего не соображающей малолетней, по мнению директора, идиоткой и бандиткой.

— Здравствуйте, — сказала я ему, — Отличная татуировка у вас на шее, — я наклонилась в сторону, упираясь локтем в ручку кресла и щурясь, — Это динозавр?

— Феникс, — оборвал мужчина, глядя на меня почти с нескрываемым интересом.

— Феникс, — повторила я, ухмыляясь, — Забавно, а вам сколько лет?

— Тридцать.

— О, очень приятно, — я двинула своё кресло ближе к его столу, создавая чудовищные звуки, раздирающие паркетный пол в кабинете психолога, — Меня зовут Рикки Донован, я немного пьяная и чуть болею, так что не обращайте на меня внимание, я уйду к своему дяде алкашу домой и всё у вас будет хорошо.

Это был первый раз, когда я осмелилась рассказать ему такие подробности, обрекая себя на вечные последующие вопросы о своей личной жизни, которую я ему выдала, как на проповеди, потому что нуждалась в том, чтобы кому-то высказаться.

А сейчас меня… рвёт в его унитаз.

Я слышу, как открывается дверь и в отражении в зеркале я замечаю, что в комнату залетает комок одежды. Когда желудок перестал в судороге сжиматься и я осознала, что просто вою, согнувшись перед унитазом, я облокотилась на стенку и прошла к раковине. В голове происходил полнейший хаос; я будто выпила несколько бутылок пива разом и вышла на пробежку голышом.

Когда я умылась, стало немного легче. Во рту была противная горечь, потому я стала полоскать рот до тех пор, пока не почувствовала, что готова выходить.
В углу комнаты лежала куча одежды разных размеров. Я нашла в ней черную водолазку и женские леггинсы, которые я смогла надеть без особого труда.

Посмотрев на себя в зеркало, я убедилась в том, что похожа на среднестатистическую студентку: синяки под глазами, бледное лицо и растрепанные короткие волосы.

Прическу я изменила в порыве ярости: ранее у меня было короткое карэ, которое сейчас превратилось из рваных обрубков в отросшую мальчишескую чёлку.
Я вышла из туалета и осмотрелась по сторонам, пытаясь понять, куда дальше идти и что делать.

Темно-бежевые обои в коридоре, на стенах такие же, как и в кабинете, картины. Небольшой столик с телефоном и маленькой вазой. Я прошла вперёд, заглядывая в комнаты и выискивая Шеффилда.

И я нашла его на кухне. Он сидел за столом и потирал виски пальцами, и я села напротив, чувствуя себя далеко не в своей тарелке. Как только я оказалась рядом с ним — меня сковало чувство невыносимого стыда. Подобные чувства я испытываю не впервые. Мои щёки горят, я опускаю голову, глядя в стол и чувствуя, как меня пронзают взглядом.

— Рикки, ты как? — спросил Шеффилд.

— Пытаюсь прийти в норму, — ответила я, всё же решаясь посмотреть на психолога, — Зачем вы меня сюда привезли?

— Это мой дом, — спокойно ответил он, — Ты в безопасности.

— Мне не нужна охрана, я хочу лишь поговорить.

— Это очень странно, ты не находишь? — психолог двинулся ближе, ставя локти на стол и наклоняясь ко мне, — Обычно из тебя всё приходилось вырывать, выпытывать. А здесь ты сама предлагаешь мне разговор по душам. Ты сильно травмирована смертью дяди? Как ты себя чувствуешь? Твои органы не повреждены? Ты не падала, не ударялась ни обо что? — его голос стал твёрдым, но я решила не брать это во внимание и ответила ему сразу же.

— Я чувствую себя более-менее нормально, за исключением того, что я хочу спать. Нет, я никогда не любила своего дядю.

— Почему? — глаза Шеффилда сверкнули.

Выдохнув, я посмотрела на него.

— Он никогда со мной не разговаривал. Никогда ничем не интересовался, не думал, что после смерти родителей у меня будут проблемы, что я могу… страдать диссоциативными расстройствами, быть антисоциальной, злоупотреблять чем-то. Я пью, я курю. Я ненавижу своих сверстников, потому что они мудаки, просто растрачивающие свою жизнь на какую-то фигню. И я точно такая же, я и себя ненавижу. Я не понимаю почти ничего в этом новом мире, я не вижу смысла в отношениях, я не…

Шеффилд меня прервал, испустив смешок, что привело меня в лёгкий шок.

— Не видишь смысла в отношениях. В каком смысле?

Я на несколько секунд задумалась, потому что его вопрос заставил поразмыслить.

— Они… верят в то, что их романы продлятся всю жизнь, но в большинстве случаев они не выдерживают и двух месяцев. Они неправильно понимают суть отношений, они думают, что весь смысл заключается лишь в том, какой у тебя красивый партнер, а не в том, что он должен поддерживать, помогать, слушать, и что ты всегда можешь сделать для него то же самое. Это не только секс и поцелуи. Это дружба. Это понимание. По крайней мере, это то, что я вижу вокруг. Может я нихрена и не знаю.

Подняв голову, я столкнулась взглядом со своим психологом. В его глазах было удивление, которое он и не пытался скрыть. Его губы изогнулись в подобии ухмылки, он запустил пальцы в свои тёмные волосы и откинул голову.

3. Выйди на улицу.

Шеффилд сидит напротив и отстранённо смотрит сквозь меня.

Я ощущаю этот пустой взгляд и невольно вздрагиваю, потому что мимо меня проносится вихрь ветра, раздувающий за спиной шторы распахнутого окна.

Шеффилд всегда придумывает всякие подобные вещи, чтобы проверить реакцию учеников на непредвиденные обстоятельства. В его комнате либо жарко, либо холодно, либо пусто. Он может опоздать на пятнадцать минут или появиться в любом учебном классе на любом занятии.

На полу могут валяться сломанные ручки, а на столе стоять дюжина стаканов из-под кофе.

Иногда ученикам становится плохо. На прошлой неделе мой одноклассник впал в истерику, разрыдавшись и сбежав из кабинета. Три недели назад девушка из параллели, рассказывая о том что её изнасиловали одноклассники, внезапно упала в обморок.

После этого Шеффилд ходил, словно только что родился. Шеффилд знает, как сложно бывает успокоить страдающего подростка, и он пытался. Я знаю это, потому что по школьным коридорам гуляют слухи. Достоверность — понятие относительное, и я знаю, что всему верить нельзя.

— Что ты почувствовала, когда зашла в школу сегодня? — спросил Шеффилд, встав с кресла и пройдя к окну.

Его тон ничуть не показался мне издевательским, потому что я знал, что ему важно это знать. И я рассказала ему.

— Я почувствовала, что сегодня лучше топят. Сегодня в коридорах теплее обычного.

— Это физически, — сказал мне Шеффилд, — А морально?

Я вздохнула, потому что мне понадобилось собраться с мыслями.

— Я помню, что я почувствовала отчуждение. Все носились, как угорелые, что-то кричали, а я стояла и наблюдала за всем этим шумом, пока меня не толкнул Адамсон, что-то брякнув…

Шеффилд не дал мне закончить.

— Расскажи мне о своём прошлом, — попросил он.

Значит, ему это важно. А мне не сложно рассказать.

— В четырнадцать лет я забросила бег. Я занималась им с шести лет, пока не умерли родители. Не знаю, что тогда меня остановило: боль от утраты, психологическая травма или что-то другое, но я перестала бегать.

Я даже раньше нравилась парням… Может, даже была достаточно симпатичной по мнению большинства, ведь для каждого понятие о красоте своё, субъективное и личное. Но я знаю, что была лучше, чем сейчас. Я не курила, не выпивала. Я общалась с людьми.

— Мы оба понимаем, что твоя проблема связана со смертью родителей, — снова оборвал меня Шеффилд, и я вдруг поняла, что он стоит за моей спиной и его руки лежат на моих плечах.

— Уберите руки. — сказала я, дергая плечами, и он в момент выполнил мою просьбу, — Мои родители помогали мне быть собой.

— А кем ты была тогда? — спросил психолог.

Вопрос завел меня в тупик, но я смогла ответить.

— Я мечтала стать ближе к людям. Я хотела изучать их, встречаться с новыми личностями и узнавать ближних. Мне хотелось жить ближе к обществу, изучать языки и историю, стать физически сильнее, выше морально. После смерти родителей всё это исчезло, мотивация пропала без следа. Они держали меня на плаву всё это время.

— Тебе стало одиноко? — предложил Шеффилд, возвращаясь на своё место и складывая руки на столе.

Он всё это прекрасно знал, а вопросы задавал чисто для поддержания диалога.

Не знаю, можно ли назвать то гадкое чувство в груди одиночеством, но мне было больно.

— Я старалась держаться, но всё время падала. Все вокруг стали утешать меня, говорить, что все нормализуется, но я просто сломалась. Я думала о том, что смогу жить нормально, будучи одной, но вскоре появился Йен и сделал моё существование невыносимым. Я ненавидела его.

— Твоё поведение можно понять, твою реакцию на окружающих тоже. Когда твои родители погибли, твоё мышление и взгляд на мир вдруг сделали крутой поворот в другую сторону. Когда мы счастливы, — Шеффилд тяжело вздохнул, откидывая голову, — Мы не видим в остальных их темную и неприятную сторону. Мы не замечаем всего этого. Нам это просто не важно. Но стоит чему-нибудь вдруг разрушить наш мир — и с наших глаз будто спадает пелена. Окружающие вдруг становятся враждебными и раздражительными. Нам кажется, будто всё и вся настроены против нас и делают всё назло, но на самом деле… Некоторые просто преувеличивают и сами становятся на ту сторону. Начинают показывать все свои гадкие козыри. Когда мы счастливы — счастливы все вокруг, по нашему мнению. А если ты обезумела от ярости и боли, то те же самые «все вокруг» — уже грубые и злые. Да, я не говорю, что это происходит во всех случаях из ста процентов возможности, но в большинстве случаев мы — то, что мы видим вокруг, а все вокруг — отражение нас. В любом человеке можно увидеть что-то хорошее, и в любом можно увидеть плохое. Ты не счастлива, Рикки. Ты совершенно не счастлива, отрицать невозможно.

— Я знаю, — ответила я.

— Тебе никогда не хотелось найти человека, который мог бы встать на место родителей? То есть, пойми меня правильно, того, кто смог бы тебе помочь?

— Иногда я хочу уйти из твоего кабинета. — произнесла я.
Это шутка, он знает.

Шеффилд хмыкнул. Он отвел глаза и тяжело вздохнул, видимо, не зная, что ответить. Он до сих пор не может понять, что является единственным, с кем я поддерживаю настолько тесный контакт. Я сама не понимаю, почему всё ещё прихожу в эту комнату. Скорее всего, это из-за того, что Шеффилд всегда готов выслушать мои бредни. И потому, что у него чудесные изумрудные глаза.

— Ты ушла от ответа, — Шеффилд возобновил разговор, а я стиснула зубы.

— А вы спрашиваете глупые вещи порой, — теперь спрятала руки в карманы.

— От чего ты прячешься? — спросил вдруг он.

Только я открыла рот, как в кабинет влетел математик, разнося всё на своём пути и что-то громко передавая моему психологу. Внимание Шеффилда ко мне было украдено, и я поднялась с места и ушла.

На полочке в моем шкафчике лежат мои ключи от дома и я смотрю на них, но не думаю, что способна сейчас идти туда. Но у меня нет выбора.

4. Калейдоскоп.

Сегодня утром я проснулась с головокружением.

Это было побочным эффектом вчерашних переживаний, поэтому я сразу же принялась глотать обезболивающее, чтобы очередная головная боль не была сменена спазмами желудка или чем похуже.

Не считая того, что я уснула в куртке, я могла назвать удивительным то, что я вообще уснула. Сон стал дополнением к слезам и вчерашней истерике. Усталость + моральное потрясение = сон. Я была благодарна Шеффилду за то, что вчера он устроил мне турне по моим воспоминаниям, и у меня появилась возможность хоть немного поспать.

И я проспала школу. Это случилось впервые, но ничего отрешенного я не почувствовала. Ни обиды, ни огорчения, ни жалости. Я не любила одноклассников, но любила учиться, пусть и делала это неохотно.

Я не любила заучивать, я любила запоминать. В основном, я ходила в школу только потому, что мне надо было получать образование. Просто для того, чтобы выжить в будущем и не сгнить где-нибудь у мусорных контейнеров за Макдоналдсом.

На самом деле, всё вокруг — ирония.

Ирония, смешанная с долей правды, но скрытой истиной внутри. Правда для каждого разная, а истины не знает, на самом деле, никто, пытаясь выстраивать личные догадки и мнения. На этом и строится общество — на незнании своих корней досконально. На непонимании настоящего и заплатывания его прошлым.

Мой отец обладал той сотой долей иронии, которая не позволяла ему опускаться на дно всякий раз, когда тётушка судьба била его в челюсть. Той сотой долей была мама.

Многие утверждают, что любовь — непостоянная величина, которая может варьироваться в соответствии с временными рамками и контекстами общества.

Любовь — не величина, не способ измерения.
Любовь — это чувство, недосягаемое и неизмеримое.
Любовь бывает настолько сильной, что не всякий способен её выдержать.

Так говорила моя мама. И я ей верила. Во всяком случае, я знала, что они с отцом друг друга любят, ведь у мамы хватило смелости и веры простить его после измены, а у отца хватило мужества признаться в измене и извиниться.

Она поняла его, а он понял её. Грань между дружбой и любовью — умение прощать. Обе составляющие балансируют лишь потому, что одна из сторон нашла в себе силы простить. Месть и ненависть делает нас ужасными животными, жаждущими крови и мяса. Кто мы на самом деле? Мы — те, кому дали жить и возможность распоряжаться своими действиями и решениями, проверка на прочность длиною в века.

Я не уверена, что смогла бы поступить, как мама. Но мы с ней — разные люди и разные поколения.

Прочность моей кровати после женщин Йена была успешно приравнена к нулю.

Когда я встала с неё, то скрип, казалось, услышали на другом конце города.
Вокруг не было ни единого лучика света; видимо, я зашторила окна перед тем, как лечь спать, но обернувшись к окну, я заметила, что штор на гардинах вовсе не было. После стирки я их вешала…

За окном была беспросветная тьма. Подойдя ближе и присмотревшись, я уловила огоньки фар машин и лунный свет, бьющий на проезжую часть и дома напротив.

Сейчас ночь, а не утро. Я не опоздала в школу, я не помню, когда я уснула, но я была в своей куртке, надетой поверх толстовки.

Тогда я спустилась вниз по лестнице и обнаружила на кухне горящий свет.

На столе лежали ключи от дома и немного денег, оставленных там, видимо, Йеном, перед тем, как сесть в машину на пьяную голову.

Кроме всего прочего, скатерть, купленная мамой ещё несколько лет назад, была прожжена окурками и стала похожей на решето.
Я никогда не позволяла себе курить в доме, а тем более, тушить чёртовы сигареты об мамину любимую скатерть.

Только я вспомнила о сигаретах, как руки начали чесаться. Сколько я уже не курю? Неделю, две? Три дня? Я запуталась во времени.

В кармане лежал телефон. Оказывается, сейчас два часа ночи и с момента моего последнего визита к психологу прошло уже около недели. Мы с Шеффилдом так давно не болтали о всяких мелочах в его кабинете…

Именно в такие моменты человек начинает ощущать панику: когда его восприятие настоящего оказывается под давлением, когда чувство отчуждения давит на голову тяжелым грузом.

Прошла неделя.

Я опустилась на стул, положила руки на стол и попыталась откопать в голове хоть какие-то кусочки воспоминаний, связанных с прошедшим временем.

Тщетно.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие прожигает ледяным воздухом. Я оставила дверь открытой.

Это было понятно по запаху осенней промокшей листвы и выхлопным газам, витающим по дому.

Я думала, что уснула сразу же после кладбища, а на деле потерялась во времени и окутана густым туманом паники.
Те, кто всегда хотел бы забыться, я адресую это именно вам. Вы — тупые куски идиотизма.

Я закрываю глаза и откидываюсь назад, начиная дышать глубже, чем обычно. Я не ощущаю усталости, боли или моральной потрепанности. Я не помню ничего, я не знаю того, что делала в последние дни.

Я не имею ни малейшего понятия о том, как сильно я была потрясена, что со мной произошли подобные вещи.

Забвение кажется мне густым беспросветным ничем. В моём телефоне осталось два контакта.

Шеффилд и моя классная руководительница, миссис Гонтери.

И единственный из них человек, которому я сейчас могу позвонить и обратиться за помощью — это Шеффилд.

С замершим в груди чувством… надежды, я набираю его и жду ответа, слушая гудки, раздающиеся в голове, словно просьбы о срочной помощи.
Трубку никто не поднимает. Скорее всего, у него занятие.
Или он просто занят личными делами.

Я кладу телефон на стол и начинаю осматривать кухню. Шкафчики, висящие над плитой и остальной гарнитурой, раскрыты и пусты, словно их только что обчистили, но тот, кто живет в такой обстановке более трех лет, знает, что так и должно быть.

Как-то раз, Шеффилд поведал мне о том, как его обчистили.
Он сказал, что ему тогда было около двадцати лет и он был глупышом, прячущим все заначки под матрасом в спальне.

5. Снова и снова.

В голове слышен неприятный гул, от которого хочется закричать.

Такое ощущение, будто в мозг встроили усилители и каждый слышимый мною звук становится громче в тысячи раз.

Я вою, обхватывая голову руками и открываю глаза, оказываясь в чужом доме.

Обстановка становится для меня спасением, но моё лицо словно горит.

Я всхлипываю, поднимая глаза к потолку и свет начинает жечь зрачки. Это гостиная Шеффилда, в которой я однажды ночевала.

Только сейчас в ней пусто. За незашторенными окнами снова ночь.
Сглотнув, я провожу руками по лицу и стараюсь успокоить бушующее внутри чувство апатии.

Гостиная погрязла в глушащей мысли тишине.

Телевизор, висящий на стене, выключен, музыкальный центр молчит.

Я, оглядываясь, стараюсь понять, дома ли Шеффилд.

Приподнимаясь с дивана, я выглядываю в коридор и вижу только темноту, сквозь которую просачиваются лучики света, брезжащие из окна прихожей.
Я прохожу дальше, заглядывая в ванную комнату и туалет, но там точно так же пусто. Эти поиски напомнили мне об одном воспоминании из детства.

Когда мне было шесть, я бегала по всему дому, плача и крича, разыскивая маму.

Отец тогда был где-то на другом конце страны, а я была маленькой бедной девочкой, потерявшей самое дорогое в своей жизни.

Я пробежала через все комнаты и заглянула в каждый угол, но мамы там не было, но, вернувшись, она вернулась и взяла меня на руки, пытаясь успокоить и объяснить мне, что она была в магазине.

Тогда я успокоилась и поняла, что иногда важные нам люди будут покидать нас, но никогда не оставят, если ты им настолько же дорог. Мысль, конечно, слишком глубокая для маленькой девочки, а мама-то вообще ходила за продуктами.

Мама ушла в магазин — и у меня началась истерика. Иногда поиски не помогают, а ожидание — очень даже.

Но чего мне ждать, если я не понимаю, что творится вокруг?

Дом оказывается полностью пустым и я не в силах найти ни единой вещи, принадлежащей Шеффилду. Ни куртки, ни телефона, ни даже ключей от машины.

Его просто нет. Мои руки становятся словно не живыми.

Я обнимаю себя за плечи и брожу по пустым комнатам, вглядываясь в картины с геометрическими фигурами, пока окончательно не прихожу в истерику. Пряча свои окаменевшие от холода руки, я нащупываю в кармане толстовки бумажку, которую тут же принимаюсь разворачивать.

«Поспи».

— Твою мать, — шепотом произношу я, снова сминая листок в руке и выдыхая.

Паника настигает меня вместе с подступающей к горлу тошнотой.

Единственное, чего я сейчас хочу — это проснуться. Проснуться по-настоящему, проснуться окончательно и бесповоротно.

Я даже готова снова страдать от недосыпа, но при этом чувствовать своё физическое превосходство над моральным. Или я всё же не сплю?

Если мама смогла вернуться из магазина тогда — то сейчас Шеффилд не возвращался.
Он вообще может не вернуться, если это сон.
Но если это — моя реальность, то я готова ждать, сколько понадобится для того, чтобы выбить из меня всю эту дурь.

Я сажусь на пол и со всех сил ударяюсь затылком о шершавую поверхность обоев, чувствуя, как в моей голове происходит что-то вроде ядерной войны.

В глазах темнеет, я со стоном опускаюсь ещё ниже, и головная боль становится моим ещё одним спасением. Я всхлипываю, достаю из кармана свой телефон с единственным желанием набрать знакомый номер, но это происходит снова.

— Проснись, Донован! — меня толкают в плечо, выбивая из ещё одного куска моей неуравновешенности.

Я поднимаю голову и вижу классную доску, исписанную испанскими словами.

Кабинет иностранного языка наполнен людьми.
Не только лишь учениками, но и взрослыми, учителями и другими незнакомыми мне лицами. Будившим меня человеком оказывается моя одноклассница, Софи. Она смотрит на меня, чуть испуганно приподняв брови и слегка отклонившись.

— Спасибо, — хриплю я.

Она отворачивается.

Рядом с ней и остальными учениками сидят их родители, приобняв или придерживая за руку. Их лица напряжены и сосредоточены; учитель рассказывает что-то важное.
Через несколько секунд я понимаю, что он говорит о том, что вскоре в районе отключат отопление в связи с аварией на подстанции и школа будет закрыта на несколько недель.

Я хмурюсь, потому что ничего из школьных сплетен об этом не помню.

Голова трещит от гула слов, блуждающего по кабинету с невыносимо быстрой скоростью и запредельно громким отражением от стен. Учитель слегка кривит губы, когда разговор заходит о финансировании школы, потому что он знает, куда деваются все эти деньги.

Я перестаю слушать его речь. Рядом с Софи сидит её отец, взрослый мужчина лет пятидесяти, служащий местной полиции.

А рядом со мной стоит пустой стул.

Я стараюсь выглядеть как можно более сдержанной и не привлекать к себе внимания. В моей руке шариковая ручка, а на парте передо мной — листок.

На нём выцарапано несколько слов и номер Шеффилда.

Я смеюсь, и на меня оборачиваются практически все присутствующие в классе, кидая свои удивленные взгляды на девочку, которая сходит с ума.

Отец Софи двигается дальше, а я накрываю руками лицо, по которому струятся мокрые дорожки слёз. Я плачу, я опять плачу. Который раз за день? За ночь? За какое количество времени?

Отец Софи смотрит на меня так, будто пытается понять, что со мной не так.

Я беру свой мобильный и вглядываюсь в отражение.

Под глазами пролегли темные круги, похожие на полумесяцы, а лицо — бледное, как и листок бумаги под моими руками, на котором написан номер моего психолога.

Он повсюду.

Шеффилд, словно вирус, захватил мой разум, и я готова разбиться в лепёшку, лишь бы найти его.

Он должен мне помочь, он всегда мне помогал.

Я не могу найти Шеффилда в этом хаосе. А когда нахожу — то сразу же теряю.

Постоянности не существует.

Отец Софи достает из кармана телефон и пишет кому-то сообщение, отвлекаясь от меня. Его дочь подмигивает своему парню, сидящему недалеко от неё. Ко мне подходит учитель, пытаясь взять меня за руку, но я двигаю свой стул, отказываясь от прикосновений.

6. Восприятие.

Я никогда не знала, что в мире существует так много различных звуков.

Точнее, не придавала им должного значения и не уделяла внимания.

Сейчас же, когда я не имею возможности пошевелить и мизинцем, отдаваться слуху — это почти единственное, что я могу делать в данной ситуации. Кроме того, я способна чувствовать. Каждый порыв ветра из приоткрытого окна, любой шорох простыни или же лёгкая тряска — всё это со мной, я всё это чувствую, но не в силах увидеть или потрогать. Я не могу пошевелиться.

Всё, что я способна делать — это слышать и чувствовать, изучать и принимать, как должное. Физически я — недееспособна, отключена от среды, разряжена. Но я чувствую себя просто прекрасно.

Скорее всего, на улице солнечно.

Я могу сказать так, потому что чувствую на груди теплые полосы, будто свет идет не из искусственных ламп, а просачивается сквозь жалюзи.

Для осени это явление довольно-таки странное, особенно для того места, где я живу, но мне не может не нравиться наличие солнца на улице.

Когда я была маленькой, то всегда радовалась этому.

Я выбегала на лужайку и вытаскивала Зика за собой, чтобы мне было не так одиноко, пока мама готовит на кухне, а отец возится со своей фурой на подъездной дорожке.

Это было то время, когда мне не приходилось прятаться от чего-то в своей комнате и гулять часами напролет, лишь бы не приходить домой раньше, лишь бы не наткнуться на алкоголика Йена и не слышать его усмешек.
Из воспоминаний и рассуждений меня вырывает приятный высокий голос медсестры, напевающий тихую колыбельную. Подсознательно улыбаясь, я прислушиваюсь к словам колыбельной и на несколько секунд будто засыпаю, но её пение прерывает писк аппаратов, врывающийся в мой разум, словно непрошенный гость.

Если бы я могла, я бы выключила этот ужасный звук, но сейчас я могу лишь отключиться от него в плане внимания, как успешно делала это несколько часов или минут назад.

Когда ты не имеешь возможности контактировать с миром в физическом плане, ты автоматически становишься привязана к внешним раздражителям. Это стало привычкой, которая мне нравилась. Мне было приятно слушать пение медсестры, втыкающей мне иглу в вену, приятно ощущать свежий прохладный воздух, мягкие солнечные лучи и остальные прелести тишины и покоя.

Вокруг меня нет никого, кто мог бы потревожить, пристать или разозлить. Никого, кто мог бы нарушить покой. Я не знаю, сколько сейчас времени, но девушка-медсестра пела слегка устало. Видимо, скоро закат и она уйдет в коридор.

Оттуда, из коридора, доносятся самые разнообразные в человеческой природе звуки.
В первую очередь — ругань, и если раньше мне было всё равно на чужие проблемы, то сейчас я переживала практически за каждого, кто имел случай ссориться через стенку от меня.

В критических случаях человеческий слух становится невероятно чувствительным. Несколько часов назад девушка ссорилась с матерью из-за того, что та не хотела продолжить лечение и обеспечение её возлюбленного, находящегося в коме.

Также я могла слышать разговоры врачей, общающихся на своем, больничном языке, пациентов и их родственников, пришедших навестить и даже служащих, кричащих о том, что им чего-то не хватает.

Обещания, слова любви и приязни, ругань и прощания — я всё это слышу, и тогда я чувствую то, чему раньше не уделяла внимания. Одиночество.

Оно было похоже на маленький, темный комок из потухших звёзд, скопившихся где-то посередине грудной клетки. Я бы выдохнула сейчас, но, к сожалению, не могу.

Скоро должны включить музыку. Это уже случалось, так что я ждала этого снова. Музыка была тихой и приятной; она не давила на мозг, а наоборот — расслабляла меня, давала чувство спокойствия и безмятежности, оплетая мой разум полностью и целиком. И вот, не прошло и пяти минут, как комнату, в которой я находилась, заполнила музыка.

Размеренная, как неспешный ручей в лесу.

Я бы улыбнулась, но я — без оболочки. Я ничего не вижу. Перед глазами тьма, наполненная вспышками время от времени.

Но даже эти вспышки кажутся мне развлечением, пока я провожу уже… неизвестно какое количество времени здесь.
На самом деле, очнулась я утром, когда медсестра, громко переговариваясь с доктором, упомянула время.

Когда я умственно очнулась, было всего лишь шесть утра. Тогда в палате было прохладно и я чувствовала, как каменеют руки и пальцы, но вскоре стало гораздо теплее.

Но в данный момент, когда те лучики солнца, что грели меня, постепенно исчезают, я начинаю понимать, что сейчас не прочь бы посмотреть на то, как солнце опускается за горизонт.
Как его последние лучи заходят за деревья вдали, освещая дороги и проезжающие машины. Сейчас мне хочется лишь понаблюдать за тем, как суетится весь мир вдали от меня.

Солнце являло собой то, чего мне больше всего не хватало в жизни с тех пор, как ушли родители. Тепла.

И, если Рай действительно существует, то я хотела бы, чтобы моим родным всегда доставалось бы достаточно тепла, чтобы они не чувствовали себя покинутыми и незащищенными.
Я бы сглотнула, но я не могу. Все происходит чисто автоматически, но эту автоматику я не в силах контролировать.

В палате достаточно тепло, чтобы мои руки не превращались в ледышки, но мне кажется, что они всё ещё холодные. Сколько мне еще предстоит находиться в таком состоянии?
Почему-то я уверена, что это не один из тех отрывков, что так долго преследовали меня, ведь я в сознании уже достаточно долго.

Здесь пахнет приятными цветочными ароматами вперемешку с хлоркой. Никогда не думала, что больничные палаты могут быть настолько приятными и спокойными, весь хаос — в коридоре. Я ощущаю порыв ветерка — дверь в палату раскрывается, и до моих ушей доносится голос медсестры.

— Никаких лишних новостей, — торопливо говорит она, но её слова глушит закрывающаяся дверь.

В ответ ей ничего не звучит, но я уже ощущаю чужое присутствие.

Напряжение, исходящее от посетителя, можно сравнить с тисками, и моему разуму становится не по себе.