Наперекор чешуе

Пролог

Солнечное утро в магической академии Беловодье начиналось подозрительно идеально. Ни единой тучи на небе, ни единой заминки в распорядке. Мы с подругами успешно провернули пару мелких шалостей — от поджигания пера скучного соседа на истории магии до осторожного проникновения в мысли самых заносчивых однокурсников. Удача, казалось, была на нашей стороне. Но, как вскоре выяснилось, везение – штука капризная.

Засада в аудитории оказалась внезапной, а столкновение — малоприятным.

- Здравствуйте, красавицы, – ментальный маг Сергей Елисеев, статный и вечно самодовольный старшекурсник, преградил мне дорогу, а его приятели блокировали выход, притворив дверь. – Как вас там... – протянул он небрежно, его тяжелый, пронизывающий взгляд скользнул по каждой из нас.

Справа от меня встревоженно подалаcь вперёд Ирина Пущина – худая, рыжая, с волевым подбородком и невероятной целеустремленностью. Слева Ольга Дубовицкая – высокая, с темной толстой косой и ясными, как ночное небо, глазами – с хрустом сжала кулаки. Боевые маги иначе не умеют. Ну а я, Ксения Перова, была счастливой обладательницей магии слова. Одной фразой я могла задеть так, что дуэль становилась неизбежной.

- В академии всего десяток девушек, а вы не в силах запомнить и три имени, – я хмыкнула, пытаясь смотреть на Елисеева свысока, что было непросто при моем невысоком росте.

- Что вам надо? – буркнула Ольга, и ее глаза остро сверкнули из-под челки.

- Хотим заключить с вами сделку, - ухмыльнулся Сергей. – Своего рода испытание.

- Внимаю, – фыркнула я, уже предчувствуя недоброе.

- Не стану ходить вокруг да около, - негодяй решил быть кратким. - Либо вы трое сдаете за нас с друзьями зачеты – ну, и за себя, разумеется, тоже. Либо отправляетесь в лес за фамильярами.

- За волшебными пушистыми друзьями... – ошеломленно прошептала Ирина.

У меня от нахлынувшей ответственности слегка закружилась голова. Я посмотрела на Ольгу – та загадочно улыбнулась, будто знала нечто, недоступное остальным. Мы стояли втроем против Сергея, чья широкая ухмылка кричала: «Попались, мои дорогие».

- А если не получится? – нахмурилась я. – Ведь дается всего одна попытка?

- Все верно. Если коты окажутся обычными или сбегут обратно в лес, дело будет провалено, – Сергей с фальшивым сочувствием развел руками. – Но вы же справляетесь со сложными заданиями, я знаю. Иначе бы не прошли вступительные экзамены.

- Не тревожьтесь! - Ольга шагнула вперед. – Справимся и вернемся даже раньше!

Сергей скрестил руки на груди, и его усмешка стала еще шире, превратившись в хищный оскал.

- Хорошо-хорошо, верю. Но помните: у вас всего два дня, иначе придется с головой уйти в зачеты.

Невольно я потянулась к пергаменту и чернилам. Именно в такие моменты мои чары начинала пульсировать сильнее, требуя выхода. Магия слова была моей силой – одна верно подобранная фраза могла заставить кого угодно плясать под нашу дудку.

- Главное – используй силу правдивых слов, и преподаватель сам попросит тебя сдать работу за всех троих... Тогда никаких последствий, - тихо прошептала мне на ухо Ольга.

Я кивнула, чувствуя груз ответственности, но вместе с тем странное волнение и предвкушение. Разве не ради таких моментов мы поступали в академию тайных наук «Беловодье»? Ради испытаний, острых ощущений и открытий...

Мы обменялись решительными взглядами и вышли из аудитории, оставив позади ошарашенного Сергея и его встревоженных дружков. Видимо, они ждали страха, покорности. Уверенные, что мы тут же помчимся плясать под их дудку ведьминские танцы.

Девушек в магические академии стали принимать недавно, и наше присутствие здесь многие считали досадной помехой. Многие адепты, да и преподаватели, не скрывали неприязни. Кроме нас троих, в Беловодье поступили ещё пять девушек. Каждую оценивали по магической силе, таланту, а главное — досконально проверяли на знание обычных наук, вроде чистописания или математики. Даже у юношей с факультета боевых магов испытания не были столь суровы, и такая «забота» удручала.

И вот теперь, после месяцев старательной учебы, Сергей со своими подпевалами решил устроить нам проверку. Заявил, что мы должны добыть из леса трех котят-фамильяров, иначе будем писать за них курсовые. Мол, такова традиция Беловодья со дня основания. Главное в ней – неожиданность. Чем внезапнее предложение, тем лучше.

Я шла и кипела от злости. Будь моя кожа бледной, а не смуглой, я бы покраснела, как рак.

- Ксения, не переживай, – утешала меня Ирина. – Мы все равно сильнее и умнее!

- Я не понимаю, почему именно мы! – с досадой воскликнула Ольга. – Виолетта Воронцова вьется вокруг Сергея, а он пристает к нам!

- Потому что он гад и мерзавец, – отрезала я. – Думает, что ему всё дозволено! Ладно, мы найдем котят, но оставим их себе!

- А если он будет настаивать, чтобы фамильяров отдали? – задумалась Ирина.

- Тогда устроим ему и его дружкам магическую дуэль, – Ольга за словом в карман не лезла.

- Это запрещено, - попыталась образумить ее Ирина, но, как всегда, тщетно.

Карие глаза боевой ведьмы Дубовицкой вспыхнули ярким золотом.

Но судьба распорядилась иначе. Едва мы оказались во дворе академии, как навстречу вышел преподаватель истории магии, седобородый Николай Константинович Лисицын, известный своей любовью к порядку.

- Куда изволите направляться, сударыни? – спросил он строго, прожигая нас подозрительным взглядом.

– Ментор Сергеев попросил отнести письмо в канцелярию, – быстро соврала Ирина, уверенно глядя профессору в глаза.

Николай Константинович покачал головой, сомневаясь в её словах, но всё же посторонился, позволив пройти.

***

Вечером мы собрались в комнате Ольги, чтобы обдумать план. Разложив карту Петербурга и список возможных мест обитания волшебных животных, мы принялись строить догадки.

- Может, обратиться к старшим адептам? Они наверняка знают, где водятся такие существа, - предложила Ольга.

Глава 1

В опустевшей аудитории воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь довольным мурлыканьем трех пушистых комочков, устроившихся у нас на руках. Черный котенок, которого я в мыслях уже назвала Змейко, уткнулся мордочкой в сгиб моего локтя, его крошечное тельце вибрировало от глубокого, умиротворяющего урчания.

- То есть… они просто так отдали нам фамильяров? – Ольга с недоверием смотрела то на дверь, то на серебристого котенка, игравшего с прядью ее темной косы. – Без боя, без угроз, без требований? Непохоже на Елисеева.

- Скорее, они просто испугались, - фыркнула Ирина, нежно поглаживая своего голубоглазого малыша. - Фамильяр – это не игрушка, а ответственность. Они поняли, что связались с чем-то серьезным, и предпочли убежать. Как их, кстати, зовут?

Мы переглянулись. В суматохе и нервном напряжении мы и не подумали дать имена нашим невольным спутникам.

- Мой – Змейко, - решительно заявила я, ощущая, как его бархатная шкурка отдает в моей ладони едва заметным магическим теплом.

- А мой – Дымок, - сказала Ольга, и серебристый котенок, словно в ответ, звонко мяукнул.

- А мой – Лунь, - прошептала Ирина, и ее питомец поднял на нее бездонные синие глаза, в которых, казалось, плавали настоящие звезды.

Так, с тремя новыми членами нашей маленькой компании, мы и шагнули в новую, еще более непредсказуемую жизнь. Сначала все было прекрасно. Котята оказались не просто милыми зверьками; они были смышлеными, обладали зачатками магических способностей – Змейко, например, мог на несколько секунд становиться невидимым, когда пугался, а Дымок умел находить спрятанные вещи. Они стали нашим общим талисманом и живым упреком Елисееву, который теперь при встрече лишь бросал на нас злобные взгляды, но подойти боялся.

Именно в этот период в Беловодье, словно свежий ветер с Невы, ворвался он – Алексей Павлович Романов. Младший брат государя и брат-близнец Николая Павловича, один из великих князей. Сам Николай и еще один их близнец, Сергей Романов, учились во дворце, поэтому их никто не видел. Даже не знаю, почему одного из великой троицы оторвали от братьев и отправили в нашу академию.

Алексей оказался веселым и добрым юношей, ничем не походящим на ледяных недосягаемых аристократов. Волнистые, рыжеватые волосы, чуть лукавый взгляд, светлая улыбка – все это притягивало, а не отталкивало

Он не гнушался общаться с простыми адептами, шутил с преподавателями и с первого же дня посмотрел на нашу академию не как на испытание, а как на приключение.

И самое главное – он с первого взгляда заметил Ирину.

Их странная, трепетная дружба началась с случайной встречи в библиотеке, где Алексей пытался отыскать трактат по древним рунам, а Ирина, склонившаяся над тем же фолиантом, с легкостью ему помогла. Я стала невольной свидетельницей их растущей близости.

Потом Ирина обмолвилась, что они гуляли по залитым лунным светом аллеям академического парка, разговаривали в укромных уголках оранжереи, и в глазах Ирины загорелся тот самый огонь, который бывает лишь раз в жизни, при первой влюбленности.

Я, как лучшая подруга, следила за тем, чтобы их не застали врасплох.

Их зарождающиеся чувства были опасны, безумны и восхитительны.

Потому что к Алексею был приставлен он – Венедикт Романович Виланд.

Дракон-оборотень, личный телохранитель великого князя, по слухам работающий на магический отдел тайной канцелярии.

Высокий, суровый, с глазами цвета расплавленного золота, в которых читались века безразличия и несокрушимой силы. Его присутствие ощущалось за версту – воздух становился гуще, магия застывала в жилах, а мелкие пакостники вроде Елисеева разбегались, как тараканы.

Но меня его гнев не страшил. Быть может, это было безрассудство, о котором мне так часто твердили, но в его свирепом взгляде я читала не просто служебный долг. Я видела в нем одинокого стража древних законов, и отчаянно хотелось верить, что он не станет губить адептку лишь за пару нежных взглядов, украдкой брошенных ее подругой в сторону его подопечного.

Однажды нам выпал редкий, ничем не омраченный выходной. Решив, что котятам тоже наскучили стены Академии, мы, три ведьмы с тремя подросшими фамильярами на поводках-лентах, отправились в Петербург.

Город встретил нас ярким солнцем, отражавшимся в бесчисленных окнах, и прохладным бризом с Невы. Мы были счастливы и беспечны. Змейко гордо шел рядом со мной, Дымок пытался поймать солнечных зайчиков, а Лунь, устроившись на плече у Ирины, с философским видом наблюдал за суетой города.

Именно тогда все и пошло наперекосяк.

Мы зашли в небольшую кофейню на Невском, где Лунь, соблазненный ароматом свежеиспеченного миндального печенья, ловким движением стащил его с тарелки у зазевавшегося купца. Тот не рассердился, а рассмеялся. Потом Дымок, пробираясь между столиками, нашел оброненную кем-то дорогую брошь. А Змейко, желая, видимо, меня защитить, на секунду исчез, а затем появился прямо на коленях у дамы в кринолине, вызвав у нее не крик ужаса, а восторженный возглас.

Мгновенно поползли слухи. К вечеру весь светский Петербург шептался о трех очаровательных студентках Беловодья и их необыкновенных, явно волшебных котах. Мы ловили на себе восхищенные, любопытные, а порой и завистливые взгляды.

- Ксения, ты понимаешь, чем это грозит? – Ольга, побледнев как полотно, схватила меня за рукав, когда мы спешили назад к академической карете. – Слухи долетят до Виланда! Он же дракон! Он сразу поймет, откуда эти коты! Мы украли их из его леса, из-под его носа!

Сердце у меня ушло в пятки. Легенда о драконах-хранителях, которую мы так легкомысленно отмели, вдруг обрела жуткую реальность в образе Венедикта Романовича. Он не просто следил за успехами и поведением Алексея; он охранял древние магические законы и существа. А мы, три глупые девчонки, похитили трех из них.

Но страх, как это часто со мной бывало, быстро переродился в упрямую отвагу.

- Пусть узнает, - выдохнула я, поднимая подбородок. — Мы никому не отдадим наших фамильяров. Они выбрали нас. Разве нет, Змейко?

Глава 2

Слова Виланда повисли в воздухе, густые и многозначительные, как предгрозовой туман. «Ситуация пересматривается». Это не было прощением, это было отсрочкой приговора, и тяжесть ее легла на мои плечи неподъемным грузом. Полгода. Шесть месяцев, чтобы доказать дракону-жандарму, что мы не воры и что Змейко… что бы там ни случилось с его тенью, не просто питомец, а часть меня.

Жизнь в Беловодье стала напряженной и тревожной. Каждый наш шаг, каждая проделка котят сопровождались любопытными, а теперь и опасливыми взглядами. Слава о «волшебных котах» разнеслась по академии, и это внимание было неоднозначным: одни смотрели с восхищением, другие – с растущей завистью. Главным зачинщиком последнего был, разумеется, Сергей Елисеев.

Его молчаливая ненависть, прежде выражавшаяся лишь в злобных взглядах, начала находить выход в мелких пакостях. То на лекциях по теории чар наши перья внезапно ломались, то учебники оказывались залиты невыводимыми чернилами. Он шептался с другими менторами, бросая на нас уничижительные фразы о «выскочках, вообразивших себя избранными». Но последней каплей стал инцидент в библиотеке.

Я искала фолиант по истории приручения фамильяров, надеясь найти хоть что-то о «Тени Прародителя», что так поразило Виланда. Елисеев, проходя мимо, нарочно толкнул высокую лестницу. Я едва успела отпрыгнуть, но Змейко, сидевший у меня на плече, испуганно взмыл в воздух и на несколько секунд исчез, оставив после себя лишь мерцающий шлейф. В библиотеке воцарилась тишина, а на губах Елисеева расползлась гадкая ухмылка.

Во мне вскипела ярость, горячая и безрассудная. Я подошла к нему вплотную, не обращая внимания на предостерегающий взгляд сидевшей неподалеку Ольги.

- Хватит, Елисеев! – мой голос прозвучал громко и четко, режу тишину зала. – Твои детские пакости мне осточертели. Если у тебя есть хоть капля достоинства, вызывай намагическую дуэль. Или ты способен только по углам шнырять и пинать стулья?

Глаза Елисеева сверкнули злобным торжеством.

Он явно давно ждал предлога.

- Дуэль? С тобой, выскочка? – он фыркнул, но по его позе было видно – он принял вызов. – Ладно, не отказывать же тем, кто так жаждет публичного унижения. Завтра, на главной арене, после занятий.

Весть о предстоящей дуэли разнеслась по академии со скоростью лесного пожара. На следующий день арена, обычно пустовавшая, была забита адептами до отказа. С галереи наблюдали даже некоторые преподаватели, их лица были серьезны.

Мы стояли с Елисеевым в центре зала, разделенные дистанцией в двадцать шагов. В воздухе пахло железом и пылью. Я чувствовала на себе тяжесть сотен взглядов – любопытных, насмешливых, обеспокоенных. Ольга и Ирина сжимали руки в кулаки у края арены, наши фамильяры тревожно жались к их ногам.

Дуэль началась. Елисеев атаковал первым, выбросив клуб ослепляющей энергии. Я успела отбить щитом, но сила его удара заставила меня отступить. Он был силен, черт возьми! Он метал заклятья огня и ветра, я парировала защитными сферами и контратаковала ослепляющими вспышками. Мы кружились по арене, как два хищника. Змейко, сидевший на специально отведенном для фамильяров камне, нервно подергивал хвостом, его глаза не отрывались от меня.

Исход решил не грубый напор, а хитрость. Елисеев, разозленный тем, что не может сломить меня быстро, приготовил свое коронное заклятье – сковывающие магические путы. В тот момент, когда он занес руку для броска, я заметила слабое место в его стойке. Вместо того чтобы ставить щит, я резким, точным жестом послала в его сторону поток иллюзорной магии – безвредный, но ослепительно яркий и громкий. Он на мгновение дрогнул, отвлекаясь, и его собственное заклятье ушло в потолок, расплывшись безвредным дымом.

В этот миг между нами опустилась светящаяся стена – вмешались преподаватели.

- Дуэль окончена! – прогремел голос старшего магистра по боевой магии. – Победа за Перовой. Елисеев, вы недооценили противника и потеряли контроль. Перова, вы рискованно, но великолепно использовали ситуацию.

Я опустила руки, переводя дух. Это была не громкая победа, но победа. Однако чувства торжества я не испытывала. Взгляд Елисеева, полный униженной ярости, говорил мне четко: это не конец.

***

Зима в тот год выдалась особенно суровой. Беловодье утопало в сугробах, а воздух стал колючим и хрустальным. Наши котята, подросшие и набравшиеся сил, стали настоящей грозой академии. Их магия крепла, а с ней крепла и их шаловливость. Змейко теперь мог становиться невидимым на целые минуты, Дымок находил не просто потерянные вещи, а тщательно спрятанные личные дневники преподавателей, а Лунь научился на несколько секунд изменять вкус любого напитка на вкус лимона или, что было хуже, мыла.

Они обожали носиться по коридорам, пугая первокурсников, воровать сладости из столовой и устраивать хаос в библиотеке, невидимо стаскивая книги с полок. Мы пытались их усмирить, но связь с фамильярами была обоюдоострой – их дикая энергия подпитывала нашу, а наше непоседливое настроение – их.

***

Именно в это время на массивный дубовый стол Венедикта Романовича Виланда в штабе драконьего жандармского отряда лег аккуратно свернутый документ.

Донос: анонимный, но составленный со знанием дела. В нем подробно, с датами и примерами, описывались «беспорядки, чинимые тремя неуправляемыми фамильярами на территории академии Беловодье», упоминалась их сомнительная легальность и делался намек на то, что их хозяйки не только не справляются с контролем, но и поощряют их разрушительное поведение, нарушая устав академии и имперские эдикты.

Виланд дочитал до конца, его пальцы в черной перчатке медленно постукивали по дереву стола. В его памяти всплыл образ дерзкой адептки с горящими глазами и призрачная тень крылатого змея. Он дал им шанс, а они… превратили его в фарс. Теперь это был вопрос не только нарушения закона, но и вопроса принципа. Его авторитет был поставлен под сомнение.

- Жандармы! – его голос, низкий и властный, прокатился по каменным стенам казармы. – Задание – академия Беловодье. Цель – арест адептки Ксении Перовой за постоянное нарушение магического кодекса и кражу охраняемых существ. Все должно пройти показательно и сурово, чтобы было другим неповадно.

Глава 3

Слова Виланда повисли в воздухе, обжигая и парализуя сильнее любого ледяного заклятия.

«Я берусь за тебя сам».

Это звучало куда страшнее любого ареста. Он не отпустил мою руку, оставив хватку такой же крепкой, и, вел меня обратно к карете, как послушную овцу на заклание. Жандармы, уже вернувшиеся в человеческий облик, стояли по стойке «смирно», их лица казались каменными масками. Ни тени насмешки, лишь полное подчинение воле начальства.

Меня втолкнули внутрь кареты. Пахло кожей, холодным металлом и дорогим табаком – его запахом. Змейко, словно тень, юркнул за мной, забился в угол на сиденье. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Виланд сел напротив, откинувшись на спинку, не глядя на меня, повернувшись к замерзшему окошку, но я чувствовала его внимание всем своим телом. Карета тронулась, и на этот раз ее поехала неторопливо и неумолимо. Это немного походило на походку палача.

***

Карета с грохотом остановилась у подножия административного корпуса, и этот звук отозвался в моем сердце похоронным звоном.

Академия встретила нас раскрытыми объятиями главных ворот, словно каменный исполин, готовый поглотить свою жертву. Вместо любопытных взглядов мертвенная тишина. Вместо толпы – бледные лица, прильнувшие к окнам. А те, что остались на улице, безмолвно расступались перед нами.

И не позор жег мне щеки, а лишь леденящий страх, что сковал душу.

- В карцер, - бросил Виланд всего два холодных слова, обратившись к жандармам, и его тяжелый, безразличный взгляд скользнул уже мимо меня. – Я пойду к ректору.

Меня повели. Знакомые коридоры, по которым я когда-то бежала на лекции, внезапно вытянулись, искривились, стали чужими и враждебными. Они вели вниз, в сырой подвал, в самое чрево этого каменного чудовища. И вот она, дубовая дверь, потемневшая от времени, увешанная железными засовами с крошечным окошком-глазком. Скрип железа прозвучал как предсмертный стон.

Комната… нет, каменный мешок. Голые стены, сырость, пронизывающий холод. Ни стула, ни кровати, лишь жалкий тонкий тюфяк, набитый соломой, да глиняный кувшин в углу. Единственная щель под потолком впускала немного жидкого света.

- Ждите.

Всего одно слово и дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, отрезав меня от мира, погрузив в кромешную, давящую тишину. Я рухнула на колючий тюфяк, вцепившись в колени до белизны в костяшках пальцев. Тут же, как тихая тень, прижался Змейко. Его пушистая голова уткнулась мне в ладонь, и это крошечное дуновение тепла было единственной нитью, связывающей меня с реальностью.

Слез не было, их вытеснила, выжгло чудовищное пламя внутри. Отчаяние, точившее душу изнутри. Горящий стыд, заставлявший ненавидеть каждую частичку себя. Слепая, всепоглощающая ярость – на собственную глупость, коварного Елисеева, на самого Виланда с его безупречной, стальной логикой и несгибаемой, безжалостной волей, что в одночасье сломали мою жизнь.

Прошло, возможно, полчаса, а может, целая вечность. За дверью послышались шаги. Заскрежетал ключ.

- Выходите.

Меня снова повели в кабинет ректора.

Венедикт Виланд стоял у окна, спиной к комнате. Ректор Борис Сергеевич, седовласый и обычно добродушный старик, сидел за своим столом, и его лицо было печальным и усталым.

- Адептка Ксения Перова, - начал он устало, - ваши выходки перешли все допустимые границы. Кража кареты главного жандарма... это уже не студенческая шалость, это вызов самой империи. Ради сохранения лица академии и, отчасти, по настойчивой просьбе господина Виланда, дело будет передано в высшую инстанцию.

Виланд обернулся, окинул меня холодным, оценивающим взглядом.

- Собирайте вещи. Вас отвезут в Петропавловскую крепость, в сектор для магов, преступивших Закон.

Сердце резко упало вниз.

Петропавловская крепость.

Приговор.

Место, откуда не возвращаются.

***

Дорога в столицу прошла в гнетущем молчании. На этот раз карету сопровождал целый отряд жандармов на крылатых тварях, похожих на помесь грифона и дракона. Мы мчались по заснеженным равнинам, и я видела в окно очертания великого города, увенчанного шпилями и куполами, а в его сердце – мрачную, знаменитую на всю империю крепость.

Перед нами распахнулись ворота. Воздух внутри был спертым и пах сыростью, металлом, страхом. Меня вывели из кареты и повели по длинным, извилистым коридорам, освещенным тусклыми магическими кристаллами. Стены были сложены из грубого камня, и на них проступали солевые разводы.

В одном из залов-приемных к нам присоединился еще один арестант. Юноша в очках, на вид лет девятнадцати, бледный, с взъерошенными темными волосами и умными, испуганными глазами. На нем была такая же, как у меня, студенческая мантия, но с эмблемой другой академии – Астермиум, знаменитой своими исследованиями в области хрономантии.

- Марк Иванович Черепов, - доложил один из жандармов, толкая юношу вперед. – Задержан за попытку нелегального доступа к Запретным Хроникам Времени.

Марк бросил на меня быстрый, полный любопытства взгляд, но тут же опустил глаза.

Нас повели дальше, и началась экскурсия по аду.

Наш проводник, сухопарый магистр с лицом бытовика и холодными глазами, монотонно, как заученную лекцию, рассказывал о достопримечательностях.

- В этом коридоре вершилась история, - его голос эхом отдавался под сводами. – В камере слева томился три года великий иллюзионист Альтаир, ослепленный за то, что обманул зрение самого императора. Справа – камера, где ждала казни графиня Ольшанская, обвиненная в некромантии. Ее казнили через утопление в кипящем магическом растворе. А вот здесь, - он указал на ржавые кольца в стене, - проводили телесные наказания. Последним здесь был выпорот магистр Келл, пытавшийся создать философский камень... из душ новорожденных.

Марк побледнел еще больше, а я чувствовала, как по спине бегут мурашки.

Это не просто история, а попытка подчинить. Нам наглядно показывали, что бывает, если преступить законы.

Глава 4

Тишина в Беловодье после Петропавловской крепости была обманчивой, густой и напряженной, словно летний воздух перед грозой. Официально нас, а в частности меня «простили» но тень надзора легла на жизнь плотной пеленой. Каждый взгляд преподавателя, каждый шепот в коридоре казался скрытым укором или, что хуже, жалостью.

Наши фамильяры, те самые «непредсказуемые и потенциально опасные элементы», чувствовали это напряжение острее нас. Змейко, Дымок и Лунь словно растворились в стенах старого общежития. Они больше не носились по коридорам с веселым мяуканьем, не воровали с тарелок котлеты в столовой. Теперь они стали тенями, бесшумными призраками, появляющимися лишь по ночам, чтобы, свернувшись клубочками, спать у нас в ногах, их сны, казалось, были полны тех же тревог, что и наши будни.

Ирина изменилась больше всех. Испуганная, плачущая девушка, что встретила меня в ту первую ночь после возвращения из-под ареста, куда-то исчезла. Ее сменила сосредоточенная, молчаливая особа, чьи глаза горели изнутри странным, почти фанатичным огнем. Она пропадала в библиотеке, но не в основных залах, а в дальних, пыльных архивах, куда доступ адептам был формально ограничен. По ночам, притворяясь спящей, она шептала заклинания, а воздух в нашей комнате слабо вибрировал, будто от звона невидимого колокола.

Я чувствовала это, видела, как дрожат ее пальцы, перелистывая страницы древних фолиантов, как она выводит в воздухе сложные руны, которые тут же таяли, не оставляя следа. Она занималась телепортацией, самым сложным, опасным и запретным для адепта ее курса видом пространственной магии.

Однажды ночью я не выдержала.

- Ира, – тихо сказала я, глядя в потолок, – Что ты делаешь?

Она вздрогнула, притворяясь недавно проснувшейся.

- Ничего. Не спится.

- Не ври. От твоих телепортаций трещит воздух и сверкают искры. Ты с ума сошла! Без надзора магистра это смертельно!

В темноте я увидела, как она села на кровати, ее силуэт был напряжен.

- Мне нужно, Ксюша. Понимаешь? Нужно! После всего, что случилось… Сидеть здесь, в этой клетке, и делать вид, что все в порядке? Я не могу. Мне нужно… выбраться.

- Выбраться куда? – прошептала я, уже догадываясь.

- В Петербург, – выдохнула она тихим голосом, полным решимости и тоски. – Там… есть люди. Сообщество. Те, кто не боится экспериментировать и ответы за стенами этих проклятых академий.

Мое сердце упало.

Это было чистейшей воды безумием.

Но в ее голосе была такая жажда свободы, такая уверенность, что я не нашлась, что ответить.

Я помнила ее слезы, ее страх. А теперь видела отвагу - глупую, тревожную, но стойкую.

Мы больше не говорили об этом, но с того дня между нами установилось молчаливое соглашение. Я делала вид, что сплю, когда она по ночам тренировалась. Прикрывала ее, когда она пропускала лекции, придумывая нелепые отговорки для преподавателей. Стала соучастницей ее безумного плана.

А тем временем над академией сгущались настоящие тучи. Заместитель ректора, суровый и непреклонный магистр боевой магии Семен Гордеев, вернулся из своей продолжительной отлучки. И первое, что он сделал, вызвал меня к себе.

Кабинет Гордеева был полной противоположностью кабинету добродушного ректора. Никаких ковров, уютных кресел и пахнущих стариной фолиантов. Голые стены, дубовый стол, заваленный бумагами, и портрет императора, чьи светлые глаза, казалось, следили за каждым моим движением. Сам Гордеев, сухопарый мужчина с седыми висками и цепким, ястребиным взглядом, встретил меня, не предлагая сесть.

- Адептка Перова, - его голос был ровным и холодным, как сталь. – Пока я отсутствовал, вы умудрились устроить балаган, последствия которого аукаются академии до сих пор. Кража котов, визит жандармов, Петропавловская крепость… Вы понимаете, что одно лишь упоминание вашего имени в протоколах высшей инстанции – это пятно на репутации всего Беловодья?

Я стояла, сжимая руки в кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он не кричал, но это и хуже. Каждое его слово звучало холодно, методично уничтожая мою волю к свободе.

- Ректор, в своей мягкости, пошел вам навстречу. Я же считаю, что это ошибка. Опыт подсказывает, что подобные… элементы… либо ломаются, либо ломают все вокруг себя. Я намерен убедиться, что в случае с вами мы избежим обоих вариантов развития событий. С сегодняшнего дня вы и ваши подруги, Перова, Ольга и Ирина, переводитесь на особый режим. Никаких выходных за пределами академии. Вечерние проверки. Все ваши перемещения и занятия будут под моим личным контролем.

В горле встал ком. Это не просто запрет, а приговор к заточению. По телу пробежала легкая дрожь, но я заставила себя поднять голову и встретиться с ним взглядом.

- Магистр Гордеев, – мой голос прозвучал хрипло и твердо, - мы уже понесли наказание. Мое имя в реестре. Разве этого недостаточно? Мы - адептки, а не заключенные.

Его тонкие губы тронула едва заметная улыбка.

- Именно что адептки, и ваша задача – учиться и подчиняться. А задача академии – оберегать вас от вас же самих. И от тех сил, – он многозначительно посмотрел на Змейко, который, спрятавшись в складках моей мантии, замер, – что вы по недомыслию призвали. Мое решение окончательно. Можете быть свободны.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как вокруг меня словно сжимаются стены коридора.

Его слова и непоколебимая уверенность в своей правоте обжигали сильнее любого крика. Магистр не видел в нас талантливых ведьм, лишь «потенциально неблагонадежных элементы», которых следует держать в ежовых рукавицах.

Вернувшись в общую комнату, я поделилась новостями с Ольгой. Ирина куда-то пропала. Ольга молча меня выслушала, и ее доброе лицо стало мрачным.

- Значит, мы в западне, – тихо заключила она. – Гордеев не отступит, я его знаю. Он из тех, кто скорее сломает, чем признает, что был неправ.

- Не только мы, – прошептала я, глядя на пустую кровать Ирины. – Ей сейчас хуже всех. Удалось ли ей достичь цели? Не будет ли последствий…

Глава 5

Тишина в Беловодье после моей ночной вылазки в Петербург была звенящей. Она висела между нами тремя, густая и непрозрачная, как болотный туман. Мы избегали лишних слов, понимая, что стены, возможно, имеют уши, а взгляд сурового Гордеева, заместителя ректора, пронзает даже дубовые двери общей спальни. Наши чуткие фамильяры, стали еще тише, незаметнее, превратившись в живые тени. Их присутствие выдавало лишь отражение, изредка мелькающее в полумраке или едва слышный вздох.

Именно в эти дни вынужденного затворничества я и нашла свое новое, опасное утешение – чернила и пергамент. Если я не могла говорить, я могла писать. Сначала это были смутные, полные тоски по свободе стихи. Потом – короткие зарисовки, героями которых были мы с подругами, а местом действия — вольный, дикий мир за стенами академии. Но перо, раз начав скользить, уже не могло остановиться на безопасных аллегориях.

Однажды ночью, под аккомпанемент мерного дыхания спящих Ольги и Ирины, из-под моего пера вырвалась история о девушке-маге, которую преследовали безликие цензоры в мундирах. Их глаза были лишены зрачков, а сердца – сострадания. Они вычеркивали из мира целые абзацы реальности, заставляя реки течь вспять, а солнце – вставать на западе. А потом в повествование вплыли драконы-оборотни: не чудовища из сказок, а холодные, расчетливые стражи империи, чья чешуя была прочнее лат, а дыхание выжигало саму волю к сопротивлению.

Я писала о подполье стихийных магов, тех, кто черпал силу не в учениях имперского закона, а в шепоте ветра, в ярости огня, в непокорном биении собственного сердца. Я выплескивала на пергамент свой страх перед Виландом, свою ярость на Гордеева, тоску по тому миру, что мелькнул передо мной в ночном Петербурге.

Конечно я была осторожна. Писала в старую, ничем не примечательную тетрадь по алхимии, используя зачарованные чернила, проявляющиеся лишь под воздействием простого заклинания. Готовые листы я прятала под незакрепленную половицу под своей кроватью. Мой тайник.

Но в академии, где даже воздух был пропитан магией слежения, ни один секрет не мог быть вечным. Лучший адепт курса, Артем, тот самый, что всегда сидел на первой партии и чей взгляд всегда был устремлен на преподавателей с подобострастным вниманием, был не только умным, но и амбициозным. И он состоял в числе любимчиков Гордеева. Никто не знал, что именно он ищет, но его репутация доносчика прочно укрепилась среди адептов.

Именно он, пользуясь суматохой перед экзаменом по истории магии, проник в нашу комнату. Каким-то образом нашел мою тетрадь. Возможно, почувствовал слабое веяние от защитного заклинания, а может, ему просто повезло. Он не стал читать сам, просто отнес ее Гордееву.

Расплата настигла меня на экзамене в последний день зимы – мы сдавали их в конце каждого времени года.

Большой зал был залит ярким утренним светом. За столом, покрытым темно-зеленым сукном, сидели наши преподаватели и… он. Венедикт Виланд. Он прибыл инкогнито, как почетный гость и наблюдатель от тайной канцелярии. Его присутствие нагнетало, висело в воздухе, как тяжелая давящая плита. И вроде бы он ни на кого не смотрел, но каждый адепт чувствовал на себе этот оценивающий, безразличный взгляд.

Я пыталась сосредоточиться на билете: «Магическое право в эпоху императора Петра Великого».

В голове пульсировала одна мысль: «Только бы сдать. Только бы он не заметил».

И вот моя очередь. Я подошла к столу, голос дрожал, но я выжала из себя заученные даты и формулировки. Преподаватель, пожилой маг-историк, кивал с отрешенным видом. И вдруг его взгляд скользнул за мою спину, к Виланду. Тот молча поднялся и мягко, но неумолимо отодвинул его. Теперь передо мной сидел он.

- Адептка Перова, - его голос был тихим, но он резал слух, как нож по металлу. – Позвольте прервать этот экзамен. У меня к вам есть более насущные вопросы.

И он положил на стол знакомую тетрадь по алхимии. Мое сердце упало и разбилось вдребезги.

- Будьте любезны пройти со мной.

Арест был стремительным и публичным. Под оглушительную тишину зала, под сотни пар расширенных от ужаса и любопытства глаз, жандармы, вошедшие будто из ниоткуда, повели меня прочь. Я не сопротивлялась. Во мне не было ни страха, ни злости, лишь леденящее, парализующее ощущение полного краха.

Допрос проходил не в карцере, а в том самом кабинете Гордеева. Сам заместитель ректора стоял у окна, с торжествующим и в то же время строгим выражением лица. Виланд сидел за столом, листая мои творения.

- «Драконы-оборотни – это стальные шестерни в станке империи, чья единственная цель – перемолоть все живое и уникальное», - он зачитал отрывок ровным, бесстрастным голосом. Это звучало в тысячу раз страшнее, чем если бы он кричал. - «Стихийные маги – последние островки свободы в мире, опутанном правилами». Дерзко. Глупо. Опасно.

Он отложил тетрадь и взглянул на меня из-под очков.

- Кто вдохновлял вас на это, адептка Перова? Кто эти «стихийные маги», с которыми вы, якобы, незнакомы? Где они собираются? Это творение – плод вашего чересчур богатого воображения или… изложение реальных событий?

Я молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Сознаться в ночной вылазке – означало подставить под удар Ирину. Сознаться в том, что все это выдумка – не поверят.

- Ваше моление красноречивее любых слов, - заключил Виланд после долгой паузы. – Пока у меня нет доказательств вашей связи с возможными бунтовщиками. Эти… сказки… сами по себе не являются преступлением. Но они симптом мятежного, недисциплинированного ума. Вы вновь подтвердили, что внесение вашего имени в реестр было верным решением.

Он сделал знак жандарму.

- Отпустите ее.

Я не поверила своим ушам.

- Отпустить?

- Именно. Вы вернетесь и сдадите свой экзамен. Но знайте, адептка Перова, - его горящие глаза впились в меня, - с этого момента мое внимание к вам удвоится. Я буду следить за каждым вашим шагом и за каждым написанным словом. Рано или поздно вы совершите ошибку и тогда мы встретимся снова.

Глава 6

Приговор ректора обрушился на нас не как удар, а как медленное, неумолимое падение в ледяную бездну. Каждое слово вбивало в сознание жуткую реальность: изгнание. Не временное отлучение, а полное, бесповоротное изгнание из привычного мира. Стены общежития, эти стены-тюремщики, стены-свидетели наших ночных шепотов и смеха, внезапно стали воплощением утраченного дома, безопасности, пусть и призрачной. Теперь мы были выброшены на улицы Петербурга, три перепуганные девочки с клеймом неблагонадежных, сжимающие в окоченевших пальцах свои жалкие пожитки. Город, манивший меня той ночью своей запретной свободой, теперь встретил нас сырым, пронизывающим ветром и равнодушными взглядами прохожих.

В эти первые дни одиночества и отчаяния наша троица держалась только на Ольге Дубовицкой. Ее природная стойкость, ее практичный ум стали нашим якорем в бушующем море хаоса. Пока я бессильно рыдала, уткнувшись лицом в жесткую подушку в нашем временном убежище — промозглом подвале при библиотеке, а Ирина, бледная как полотно, бесцельно водила пальцами по воздуху, чертя невидимые, бесполезные руны защиты, Ольга действовала. Ее фамильяр, великолепная рысь Любомир, чья густая шерсть пахла дымом и хвоей, теперь использовал свой дар не для поиска магических артефактов, а для выслеживания единственного шанса на спасение — крыши над головой.

И вот, спустя несколько дней унизительных поисков, отказов, хлопающих дверей и косых взглядов, Ольга вернулась. Она распахнула дверь в наше подвальное узилище, и с ней ворвался запах мокрого камня и ее собственной, несгибаемой воли. Плащ с нее стекали тяжелые капли, но глаза горели сухим, жестким огнем.

— Нашла, — выдохнула она, и это одно слово прозвучало как гимн. — У Таврического сада. Небольшая, но чистая. Хозяин… согласен. Сдать трем адепткам. Цена… почти смешная.

— Смешная? — Ирина подняла на нее огромные, полные тревоги глаза. Ее голос дрогнул. — Оля, что с ней не так? Почему так дешево? Это ловушка?

— Не знаю, — честно ответила Ольга, и в этой честности была своя жуть. — Ничего очевидного. Агент, какой-то замшелый эльф, бубнил что-то о «надежных жильцах» и том, что хозяину важен покой, а не доход. Подписываем завтра.

Сердце мое сжалось от смутного, холодного предчувствия, но надежда, жестокая и неистребимая, уже пустила в моей душе ядовитые ростки.

На следующее утро мы стояли у аккуратного, но безликого двухэтажного особняка, затерявшегося в паутине тихих, немощеных переулков. Воздух был густым и влажным, пахло прелыми листьями и далекой, невидимой рекой. Нас встретил тот самый эльф-управляющий, Герберт, — сухое, безжизненное существо в безупречном фраке. Он молча, с легкой брезгливостью, вручил Ольге тяжелый, холодный ключ и протянул свернутый в трубку документ.

— Контракт о найме, — его голос был ровным, как поверхность могильной плиты, — между адептками Императорской Академии Магии и владельцем недвижимости, его превосходительством Венедиктом Виландом.

Мир остановился. Звуки улицы — скрип повозок, отдаленные крики — исчезли, поглощенные оглушительным гулом в ушах. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя на щеках ледяную пустоту. Ольга застыла с пером, занесенным для подписи, ее пальцы побелели. Ирина издала тихий, похожий на стон звук и инстинктивно шагнула ко мне, как бы seeking защиты.

Это не было совпадением. Это был удар. Расчетливый, точный, насмешливый. Ловушка захлопнулась.

— Подписывайте, сударыни, — этот мягкий, знакомый до боли голос прозвучал сверху, с лестницы, и каждый его слог впивался в кожу, как игла. — Или вы передумали?

Виланд медленно спускался. Без мундира, без регалий, в простом темном сюртуке, он казался еще опаснее. Призраком, проявившимся в самом сердце нашего потенциального убежища.

— Это… ваша квартира? — вырвалось у меня, и голос мой предательски дрожал, выдавая весь ужас, всю ярость, что клокотала внутри.

— Моя, — он кивнул с видом человека, констатирующего погоду. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по нашим перекошенным от ужаса лицам. — У меня в городе несколько объектов. Этот простаивал. А поскольку ваше обучение… претерпело коррекцию, и вам требуется кров, я счел разумным предоставить его. По рыночной стоимости, разумеется. Считайте это жестом… рациональной благотворительности.

— Жестом? — закричала я, и это был уже не голос, а вопль загнанного зверя. Все страхи, все унижения последних недель вырвались наружу. — Вы нас преследуете! Сначала тетрадь, потом допрос, а теперь это! Вы хотите держать нас на привязи, как щенков! Вы хотите видеть, как мы ползаем перед вами в благодарность за эту милостыню!

Виланд внимательно, без гнева, посмотрел на меня. В его глазах, казалось, мелькнула искра холодного, научного интереса, словно он наблюдал за редким насекомым, бьющемся о стекло.

— Преследовать вас, адептка Перова, — произнес он с ледяным спокойствием, — значит отвлекать время и ресурсы Тайной канцелярии, которых вы, поверьте моему опыту, не стоите. Это — стечение обстоятельств. И… педагогическая возможность. Вы так жаждали свободы от стен академии? Так тосковали по вольному, дикому миру? Получите его. Во всей его полноте. Со счетами за свет, с закупкой провизии, с соседями и бытовой грязью. Надеюсь, реальность вас не разочарует.

Он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, почти хирургическим.

— А ваши стихи? — спросил он вдруг, и вопрос этот повис в воздухе, как отравленный клинок. — Разочаровала ли вас реакция на них? Вы все еще пишете? О драконах-оборотнях, этих «стальных шестернях», и о «последних островках свободы»?

В его устах мои слова звучали как детский лепет, как жалкая, наивная чепуха. И от этого становилось невыносимо больно.

— Я пишу то, что чувствую! — выпалила я, отчаянно пытаясь выпрямиться под тяжестью его взгляда. Голос снова подвел меня, сорвавшись на шепот. — Искусство… оно не должно служить только империи! Оно должно говорить правду! Должно будить сердца, даже если им… если вам это не нравится!

Глава 7

Спустя неделю жизни адепток в квартире Виланда, в кабинете Венедикта Романовича царила напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента. На столе лежала стопка исписанных листов: донесения шпионов и первые образцы нового творчества Ксении Перовой. Виланд медленно читал, его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, сжимавшие края листов, выдавали растущее раздражение.

Это уже не наивные аллегории. Стихи, которые ему приносили, были отточены, ядовиты и полны скрытых шипов. Она использовала магию слова, вплетая в ритм и рифму тонкие заклинания насмешки и иронии, которые застревали в сознании, как заноза. Она высмеивала не империю в лоб – она высмеивала ее бюрократическую машину, тупую исполнительность чиновников, слепую веру в законы. Один из стихов, озаглавленный «Ода канцелярской кропотливости», описывал дракона-оборотня, столь увязшего в бумагах и отчетах, что он забыл, как летать и извергать пламя, и мог лишь скреплять документы печатью с гербом.

Это было опасно: не потому, что призывало к бунту, а потому, что разъедало саму основу системы, ее незыблемость и серьезность. Смех был оружием, против которого у тайной канцелярии не было надежной защиты.

Венедикт отложил последний лист. Его решение было холодным и твердым.

- Георгий, - позвал он управляющего, - приготовьте карету. Мы едем в тайную канцелярию.

Кабинет генерала жандармов, Александра Христофоровича Бенкендорфа, был таким же, как и его владелец – аскетичным, строгим и лишенным каких-либо излишеств. Воздух казался густым от запаха воска для мебели и старой бумаги.

- Венедикт, - Бенкендорф встретил его без улыбки, кивком указав на стул. – Что привело тебя в мой скромный кабинет? Надеюсь, не очередной философский кружок?

- Дело важное, Александр Христофорович, - Виланд положил на стол стопку стихов Ксении. – Адептка Перова. Та самая.

Бенкендорф пробежал глазами несколько строф, его лицо оставалось каменным.

- Юношеский бред, - отрезал он. – Лечится строгой дисциплиной или, в крайнем случае, каторгой. Зачем ты принес мне это?

- Потому что это не просто бред, - голос Виланда оставался ровным, но в нем появилась стальная нить. – Она использует магию. Ее слова… полны силы. Они не призывают к мятежу, но заражают ум сомнением. Девица смеется. А смех, как ты знаешь, размывает уважение к власти.

- И что ты предлагаешь? Арестовать всех, кто умеет рифмовать? – Бенкендорф усмехнулся, но в его глашах не было веселья. – У меня нет ни времени, ни возможностей следить за каждой поэтессой.

- Именно поэтому я прошу передать наблюдение за ней в мое единоличное ведение, - четко произнес Виланд. – В рамках моей полицейской и… исследовательской деятельности.

Бенкендорф внимательно посмотрел на него.

- Полицейской? Или тебе просто интересна эта девушка, Венедикт? — в его голосе прозвучал легкий, но отчетливый подтекст. — Говорят, ты даже предоставил ей кров. Не слишком ли личное участие?

Виланд не дрогнул.

- Я изучаю феномен. Источник новой формы инакомыслия. Контроль над ним ценнее, чем простое уничтожение. А что касается личного… - он сделал небольшую паузу, - …я могу напомнить тебе о некоторых твоих собственных «исследовательских проектах», которые требовали определенного… деликатного отношения от Тайной канцелярии.

В воздухе повисла тяжелая пауза. Бенкендорф понимал намек. Несколько его личных, не самых законных операций, о которых знал Виланд, могли бы вызвать неприятные вопросы.

- Угрозы, Венедикт? – тихо спросил Бенкендорф.

- Осведомленность, Александр Христофорович, - парировал Виланд. – Я предлагаю взять проблему на себя и решить ее без лишнего шума. В обмен на полную свободу действий.

Бенкендорф откинулся на спинку кресла, его пальцы постукивали по столу. Он ненавидел, когда на него давили, но ценил эффективность.

- Хорошо, - генерал, наконец, кивнул. – Она твоя. Но если из этого выйдет хоть малейший скандал, который долетит до ушей императора… я не знаю ни тебя, ни твоих исследований. Понятно?

- Вполне, - Виланд поднялся. – Благодарю за доверие.

***

Я, Ксения Перова, вела собственную войну.

Поняв, что открытое противостояние невозможно, я выбрала тактику тайной борьбы. Моя магия слова, «зачарованные стихи», как я их называла про себя, стали моим оружием. И я писала короткие, едкие сатирические четверостишия, которые, будучи произнесенными шепотом, стремительно распространялись среди адептов.

Я высмеивала зазнавшегося Артема, который после истории с зудом ходил озираясь, и прыгал от каждого шороха.

Я сочиняла короткие насмешливые стишки про педантичность Гордеева, и они находили отклик: сначала робкие улыбки, потом перешептывания в коридорах. Так что моя репутация бунтовщицы и изгоя постепенно сменялась славой остроумной и бесстрашной насмешницы.

Именно благодаря этой новой популярности я и узнала о готовящейся проверке.

Слух просочился через некоторых адептов: профессор кафедры ментальной магии, суровый и молчаливый маг по имени Игнатий Цветков, проводит тайный отбор. Он искал учеников с нестандартными, скрытыми способностями к воздействию на разум. Проверка должна была пройти под видом обычного семинара по ментальной защите.

Любопытство, тот самый «симптом мятежного ума», о котором говорил Виланд, загорелось в моей голове с новой силой. Что, если мой дар, ее способность влиять словами, была частью чего-то большего? И я решила рискнуть.

Семинар проходил в узком, лишенном окон зале, стены которого были покрыты свинцовыми пластинами, блокирующими посторонние воздействия. Профессор Цветков, высокий и костлявый, с лицом, похожим на высеченное из гранита, молча обводил взглядом собравшихся десяток адептов.

- Сегодня мы тестируем не силу, а тонкость, - его голос был глухим, словно доносился из-под земли. – Вы будете пытаться проецировать простейшие формы мысли – чувство спокойствия, приказа остановиться – на подготовленные объекты.

Глава 8

Внутри меня словно лопнула тугая струна, натянутая до предела, в тот миг, когда агент в форменном мундире Третьего отделения грубо распахнул дверь в комнату Ольги. Воздух, только что наполненный смехом, музыкой и ароматом дешевого вина и пирогов, мгновенно вымерз. Веселье застыло на лицах гостей, превратившись в маски леденящего ужаса.

- По доносу бдительных господ, – голос агента был ровным, как линеечка, и таким же бездушным. – Несанкционированное сборище. Нарушение тишины и правил проживания в казенных апартаментах. Имена? - его холодный взгляд медленно скользили по нашим побелевшим лицам.

И что-то во мне взорвалось. Вся накопившаяся за эти недели злость, унижение от тотального контроля, от осознания, что я – подопытный кролик в руках Виланда, выплеснулась наружу.

- Имена? – мой голос прозвучал хрипло и вызывающе. – Для чего? Чтобы добавить в ваш бесконечный список бумажек?

Агент медленно повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло холодное любопытство хищника, учуявшего добычу.

- Адептка Перова, если не ошибаюсь? – он сделал шаг в мою сторону. – Ваша репутация известна многим. Протокол будет особенно подробным.

Это была не магия слова, не отточенная строфа. Сгусток чистой, нефильтрованной воли. Я даже не подумала о последствиях, просто резко шагнула вперед, подняла руку и прошипела что-то острое, колючее, даже не заклинание, а скорее проклятие, рожденное яростью:

- Заткнись и уйди!

Воздух дрогнул и повеяло холодом. Стекло в бутылке на столе звякнуло. Агент вдруг схватился за голову, его глаза, полные недоумения и боли, полезли на лоб, и он, не издав ни звука, рухнул на пол, как подкошенный.

Тишина в комнате стала абсолютной, звенящей. Все смотрели то на меня, то на распластанное тело.

Ирина первой нарушила оцепенение.

- Ксения! – ее шепот был полон ужаса. – Что ты наделала? Ты его… убила?

Я сама была в шоке, сердце колотилось где-то в горле.

- Нет… Я не знаю… – я с трудом перевела дух. – Он просто… заснул. Кажется.

Потом началась паника. Гости, наши немногочисленные друзья-адепты, бросились врассыпную, стараясь не смотреть друг на друга. Через минуту комната опустела, если не считать нас с Ириной и бесчувственного агента.

Ирина смотрела на меня с ужасом и… восхищением.

- Это была… магия? Без жестов? Без полной формулы?

- Это была ярость, – прошептала я в ответ, трясясь от адреналина, и понимала, что точка невозврата пройдена. Я больше не просто насмешница, сочиняющая ядовитые стишки, я теперь угроза.

И система ответит на угрозу соответственно.

Ответ пришел наутро. Нас с Ириной вызвали к ректору. Но на этот раз в его кабинете нас ждал не только Борис Сергеевич, но и Венедикт Виланд. Его присутствие ощущалось, как понижение атмосферного давления перед ураганом.

Ректор был бледен и говорил скороговоркой, глядя куда-то мимо нас.

- Грубейшее нарушение… компрометация академии… по настоянию Тайной канцелярии… Я просто не знаю, что с вами делать!

Виланд молчал, пока тот изливал свой испуганный гнев. Его спокойный, тяжелый взгляд был прикован ко мне. Он изучал меня, как уникальный, но чрезвычайно опасный экспонат.

Когда ректор замолчал, Виланд наконец заговорил тихим голосом, обволакивающим, как шелковая петля.

- Адептка Перова пересекла предел на шалости, - произнес он, и от этого слова «шалости» по коже побежали мурашки. – Инцидент в комнате адептки Дубовицкой показал, что ваши способности не просто «уникальны». Они непредсказуемы и проявляются в состоянии аффекта. Это делает вас чрезвычайно опасной ведьмой

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать вес его слов.

- С сегодняшнего дня за вами обеими устанавливается круглосуточное наблюдение. Вы будете проживать в изолированном корпусе под охраной. Все ваши перемещения, контакты и даже чтение будут фиксироваться. Ваши магические практики полностью переходят под мой контроль.

Он медленно перевел взгляд на Ирину, и та невольно съежилась.

- Каждое неверное движение, каждая попытка сопротивления… будет караться не только для вас, но и для вашей подруги. И для всех, с кем вы общались. Понятно?

Это был ультиматум.

Подругу тоже брали в заложники.

Любой мой шаг к свободе отныне грозил гибелью тем, кто был мне дорог.

Я кивнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Наша жизнь превратилась в золотую клетку с бархатной подушкой, но решетки от этого не становились менее прочными. Изолированный корпус был комфортабелен, но каждый его сантиметр был пронизан чарами слежения.

Именно в эти дни заточения я начала по-настоящему прислушиваться к тому, о чем так страстно говорила Ирина. По ночам, когда чары наблюдения, как нам казалось, слегка ослабевали, она шепотом рассказывала мне об идеях, которые витали в ее подпольном кружке.

- Они говорят, что магия – это дар, а не инструмент, Ксения, – ее глаза горели в полумраке. – Алексей… он нашел свитки, в которых говорится о временах, когда маги не служили, а творили, подчиняясь только собственной воле.

- Звучит как красивая сказка для романтиков, – буркнула я, закутываясь в одеяло. – Воля всегда кому-то служит. Хоть императору, хоть собственной прихоти.

- А разве твои стихи – не служение твоей воле? – тихо парировала Ирина. – Ты же не для Виланда их пишешь.

Ее слова задели меня за живое. Я замолчала, думая об этом. Мои стихи были таким же бунтом, просто другим. Я высмеивала систему, чтобы доказать ее нелепость. Они же хотели построить что-то новое. И в сердце этого «чего-то» лежала та самая свобода, которой у меня не было.

Однажды ночью, глядя в зарешеченное окно на тусклые огни Петербурга, я сказала Ирине:

- Знаешь, а они, пожалуй, не так уж и неправы, твои мечтатели.

Она удивленно посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела искру надежды.

- Правда? Ты действительно так думаешь?

- Я думаю, что любая система, которая боится смеха и… чужой воли… уже прогнила, – медленно проговорила я. – А Алексей и твои друзья, кажется, это понимают.