Наречённая для Хозяина Леса

Глава 1. Купальская ночь

Пылают костры, веселится народ, лает мохнатый пёс, сбежавший с хозяйского двора. Музыка, пляски, угощения для Богов и для души. Песни до зари и девичьи сердца, полные надежд.

— Яра-Яра, что застыла? Пойдём хоровод водить! — окликает меня Любава, дочка местной знахарки и моя единственная близкая подруга.

— Пойдём!

— Жениха-то уже присмотрела? — лукаво глядит на меня она, перекидывая золотую косу через плечо.

Заливаюсь краской и киваю. А после спохватываюсь и ищу глазами Мирослава. Где друг мой сердечный, ждёт ли обряда также сильно как я?

— Да там он, там, — хохочет Любава, — с ребятами что-то замышляют опять. — И тянет меня к костровищу. А от него прямо жар, но не злой, а добрый, очистительный. И девицы другие и некоторые парни, схватившись за руки, смеются и вступают в общий хоровод.

Искры летят, ночь пышет разнотравьем и теплом, а с берега тянет приятным холодком. Он скользит по щиколоткам, забирается под платье, будоражит. Хоровод убыстряется, рядом прыгает весёлый пёс. Мою руку с одной стороны сжимает Любава, а с другой — сын кузнеца. Ловлю его шальной взгляд и по телу бегут мурашки. Спохватываюсь, ищу глазами Мирослава и, наконец, нахожу.

Смотрит свет мой на меня неотрывно. Серьёзно так. Из-под густой русой шапки волос сверкает загадочным взглядом. А затем неожиданно расплывается в улыбке. Вспоминаю, как давеча зажимал меня в сенях, как выпрашивал поцелуй. И как было отказать, ведь помог вёдра от колодца нести. Губы вспыхивают воспоминанием. Сердце убыстряет бег. Какой же он у меня всё-таки красивый: плечистый, статный, в расшитой алой нитью рубашке, подпоясанный широким поясом.

«Ох, Яра, очи твои будто в душу заглядывают», — вспоминаю его слова. — «Костёр в груди распаляют». И у меня Мирославушка в груди пылает так, что мочи нет, дождаться, когда мы полетим над Купальским костром.

Разводит хоровод наши взгляды, а после и сам распадается на небольшие кучки: два-три человека. Смеётся Любава, всё ей забавно, кидает жаркие взгляды в сторону сына кузнеца, а после прячет глаза и мнёт расшитый узорами подол.

— Пойдём, — тянет меня с поляны.

А мне и здесь хорошо. Тепло и в душе и на сердце.

Махнув рукой, подруга убегает, я же осматриваю поляну: мужики уже развели костерки поменьше, а женщины поодаль накрыли богатый стол. Всё готово почти — и людям, и Богам угощение. Скоро волхв придёт, благословлять будет, а перед тем ещё время есть повеселиться. Только праздно его проводить мне непривычно. Так что иду в помощь старшим женщинам. Ловлю косые взгляды бабки Аксиньи и Славены и хмурюсь. Не любят они меня. За косу чёрную, отличную от русых местных девок и парней, за взгляд дерзкий, за руки крепкие, за язык острый.

Я-то себя в обиду никогда не давала, с детства могла найти достойный ответ, любому сказать, что думаю. Хоть и попадало мне за это от отца с матерью. Но уж какой уродилась. Зато работы никогда не боялась, на болото по грибы и ягоды тоже, так как в нашем лесу все пути дорожки знала.

Улыбаюсь.

Мать звала меня целованной лесным духом. Потому что могла пройти там, где другие не умели, за то, что топи не боялась, а по деревьям лазила не хуже мальчишек, потому что уходила в чащу дальше других аж до заброшенного капища, и всегда возвращалась с полным лукошком, то ягод, то грибов, то орехов. Правда, последние лета всё не до того было, а как отец слёг, так и вовсе дел прибавилось, если и ходила в лес — то недалеко.

— А ну стой Яра, куда это ты?

— Помочь хочу.

— Незачем, сами управимся, — поджимает губы Аксинья. — Лучше жениха пригляди себе.

— Так она уже приглядела, — ухмыляется тётка Славяна. — Только чует моё сердечко, тот сапог, что она выбрала, к лаптю-то никак не подойдёт.

А затем хитро добавляет:

— Ты Яра, будь поскромнее, а то как бы одной до утра гулять ни пришлось.

Хмурюсь. Очень хочется ответить резко, но сдерживаюсь. Сегодня особая ночь, нельзя сквернословить и со старшими спорить. Пусть их зависть ест, а одобрение их мне не надобно. Поджимаю губы и ухожу. Хотя где-то под сердцем заворочалось беспокойство.

Семья Мирослава богаче моей. У них и земли больше и огород шире, и дом справнее. А у меня что? Изба на окраине, хворый отец, малолетние братья, старая коза и кот с драным ухом, — вот и всё моё приданное. Есть, конечно, и сундук, как у всякой девицы на выданье, там и посуда новая, и рушники вышитые матушкой и мной, и платье свадебное. Не завершенное, правда. Ну так и свадьбу лишь по осени играют, так что всё успею. Ночами спать не буду, а подол дошью.

— Волхв, волхв идёт!

Чистый мальчишеский голосок звенит над поляной, отвлекая от беспокойных мыслей, и округа стихает. Только и слышно чьё-то дыхание рядом, да стук сердечка, — всё ему неймётся.

Спустя недолгое время на поляну выходит почтенный старец с длинными седыми волосами, перехваченными кожаной лентой, в волчьей шкуре поверх рубахи, с толстым дубовым посохом в руке. С пояса у него свисают ритуальный нож и священные травы, разделённые на пучки. Дошёл волхв до сердца поляны, да и застыл между костровищем и притихшим народом. Стукнул посохом о землю так, чтобы тот острым концом поглубже вошёл, а затем, осмотрев каждого суровым взглядом, снял с пояса пучок полыни.

Тут и ученик его подоспел, — Юрок. Тощий, в рубахе, будто с брата старшего снятой, с нечесаными волосами и юношеским пушком на щеках. В руках он тащит полено, обожжённое в священном огне. То до сих пор искрится и тлеет. Протягивает полено волхву, а сам до земли кланяется. В ответ старец кивает и подносит к тлеющему концу пучок полыни. До тех пор держит рядом, пока трава как следует не задымиться, а уж после того тянется к нему народ, а он каждого принимается обкуривать. От всяких хворей, мыслей недобрых, духов злых.

Вот и до меня очередь доходит. Задержался волхв рядом со мной дольше обычного. Глазами выцветшими исподлобья глядит так, будто пристыдить в чём хочет. Но я взгляд не отвожу, — мне стыдиться нечего. Хотя в груди вдруг начинает ворочаться червячок вины. Как там батюшка без меня? Не попытался ли снова с печи встать, не упал, не ушибся ли? Оставила его на младших братьев, по пять вёсен им — а смышлёные и отзывчивые, будто все десять. Обещали они мне присмотреть за батюшкой, пока меня не будет. Вот только справятся ли?

Глава 2. Обряд

Поутих священный костёр. Выстроились женихи как на подбор по окружности: каждый и статен, и молод, и смекалист, и силён. Ждут, не дождутся, когда девицы выбирать спутников жизни примутся. Маются, надеются, что именно та подойдёт, что их сердцу мила.

А девицы стоят в стороне, шепчутся, смеются и выбирать женихов не торопятся. Потому как прежде чем выбирать, надобно лучинку зажечь, подождать, пока огонёк устоится, прошептать ему имя заветное, обойти три раза вокруг костровища, одаривая взглядом то одного, то другого молодца и только после подойти к тому, что по нраву пришёлся и протянуть ему лучину. А коли возьмёт он её из рук девичьих, — значит, выбор взаимный.

Надобно тогда той, чья пара совпала скорее бежать, чтобы жених показал себя и людям, и богам, что твёрд в своём намерении. А как догонит девицу, да заключит в объятия, то и поцеловаться можно, чтобы после идти на поклон к Огню-батюшке, благословения просить.

Затеплила свою лучинку и я, — припасена она была до поры до времени в корнях местного дуба. Прикрыла пламени язычок от ветра-проказника и прошептала имя заветное. Переглянулись мы с Любавой и молча пожелали друг другу счастье своё обрести.

Потихонечку девицы расходиться принялись, потянулись к костровищу, где уже заждались женихи будущие. Вот и я шагнула в сторону возлюбленного, поймала взгляд Мирослава и не смогла сдержать улыбки. Видно было, не терпится ему невестой меня назвать, потому и неспокоен он, — то одной ногой притопнет, то другой. Я же, как положено по обычаю, взгляд отвела и остальных женихов принялась осматривать.

Вот Дубрава стоит, словно в землю врос, спину выпрямил, плечи расправил, а руки на груди сложил, будто ни капли не волнуется. Сам же взглядом за Матрёной следит, мало ли. А вот Ясна в руках теребит дудочку, вроде и сыграть хочет, а вроде и рано праздновать. Рядом с ним замер сын Гореслава-охотника. Прямой как тетива натянутого лука, готовый, как придёт время, пуститься стрелою за своей невестою.

Скользит мой взгляд по рубахам расшитым, по плечам могучим, по лицам молодым, где бородатым, а где безусым. Все хороши молодцы, только сердце не ёкает, ни капли не сомневается в выборе давно сделанном. Так что быстрым шагом миную стройный ряд молодцев, кругом обхожу и снова ровняюсь с Мирославом.

Он же не сразу меня замечает, смотрит куда-то в другую сторону, и хмуриться, а затем спохватывается и ко мне поддаётся. Только я со смехом уворачиваюсь и начинаю новый круг, всё так же лучину ладошкой прикрывая. Правда, взгляд успеваю бросить назад, чтоб понять, что так милого насторожило. Но уже давно темно сделалось, и за границей трепещущегося света от огня ни зги не видно.

Миновала я второй круг и снова Мирослав в руки поймать меня собирается, то ли в шутку, то ли по правде, никак понять не могу. Говорю ему одними глазами, — жди! Осталось совсем немного. Кивает, вроде как соглашается. Я же спешу начать третий круг, — завершающий. И вдруг чувствую обжигает меня взгляд пронзительный, будто змея по спине ползёт, да там же сворачивается.

Хмурю брови, оглядываюсь. И хоть не просто разглядеть хоть что-то за спинами молодцев и пламенем, рвущимся вверх, натыкаюсь глазами на лицо, обрамлённое косами толстыми, цвета скошенных колосьев, на глаза надменные. Лучезара. Тотчас в моё сердечко тревога закрадывается, хоть и нет причин, чувствует оно что-то неладное.

А потому прохожу третий круг уже не глядючи на других молодцев. Только и хватает сил, лучинку придерживать и к себе прижимать. Огибаю костровище и замираю как вкопанная, — протягивает Лучезара Мирославу моему лучинку свою. И смотрит так ласково и просяще, какого за ней никогда не водилось.

Значит, вот как? Подразнить меня решила дочь старосты. Подговорил кто или сама до такого додумалась? Только быть не может, чтобы милый мой, на уловку её поддался и меня предал, и любовь нашу страстную. Закипает во мне негодование: не дождётся избалованная дочь старосты, чтобы я отказалась от милого, а потому шагаю вперёд, оттеснить её, да куда подальше. Только чья-то рука на плечо мне ложится. Крепкая, жилистая, уверенная.

— Не мешай Яра, отступи. Там уже всё сговорено. Погулял Мирослав, да хватит. Пора настоящую семью складывать. Так что не позорься сама и отца не позорь. А пока время есть, выбирай жениха равного себе.

По голосу узнаю отца Мирослава.

О чём он толкует? Что сговорено? А то я не знаю, когда сговор есть, о том вся деревня потом судачит. Не ожидала от него такой подлости. Всегда молчаливым был и суровым мужем, но справедливым, а тут решил меж мной и любимым клин вбить? Ведь знает он, что сын его сердце своё мне доверил, а я Мирославу своё.

А потому вырываюсь из-под властной хватки и снова стремлюсь к любимому. Ловлю испуганный взгляд и вижу, что в ладонях суженого огонёк Лучезары. На миг я только замешкалась, а она ему в руки его всучила, — не поверю, что сам на такое решился.

Прости… — шепчет одними губами мой свет. Обрывается всё внутри, в голове шумит, ноги подкашиваются. Нет, не может он от меня отказаться. Иначе б так страстно не целовал. Речи сладкие мне не пел, сердечко не бередил. Счастье бескрайнее не обещал. Только вижу, словно во сне, как Мирослав шагает навстречу сопернице. Я ведь даже не знала, что надо её опасаться, — эту змею подколодную.

Закипает во мне обида. Только сдвинуться с места не могу. Наблюдаю, как тот, кого шибко любила, догоняет другую девицу. Как хохочет она наигранно, как хватает её Мирослав за подол, как притягивает к себе, как целует в губы алые.

Мутнеет у меня в глазах в глазах, шумит в голове. Понимаю вдруг, — неспроста мой сердечный друг торопил меня. Неспроста подгонял поцелуями и в крепких объятиях сжимал, хмурил брови, да всё оглядывался.

Настигает меня горечь чёрная. Сдавливает горло. Отнимает силу. Видно, правда, всё сговорено было, и про то не мог Мирослав не знать. Только словом он мне не обмолвился… Отчего так жестоко со мной поступил? Почему молчал до последнего? Неужели надеялся, что успею я огонёк свой вручить раньше разлучницы? Что же я натворила, почему намёка не поняла? Или всё-таки был злой умысел, что со мной Мирослав вот так поступил?

Глава 3. В лесной чаще

Жутко. Озираюсь по сторонам, и сама себя убеждаю, — не могла я так далеко зайти. Ведь граница владений тех за древним капищем. Даже во тьме ночной трудно не заметить каменный круг и поросших мхом истуканов. Стоят они на поляне мрачные, подпирая макушками небо, а за ними стена елей виднеется, пахнет воздух смолою и шишками. Вокруг же меня шелестят дубы, берёзы, липы, и хоть тянет сыростью, всё же сильнее запах медуницы.

Нет, не могла я нарушить границу.

Стоило так подумать, от сердца отлегло и лес как будто светлее стал. Всматриваюсь в чернеющие стволы, силюсь отыскать подобие тропинки и, кажется, нахожу. Иду, оглядываясь на каждый шорох, а Лесной Хозяин никак из головы не выходит.

Про него в нашей деревне вслух говорят редко. Боятся его гнев на себя обратить. Особенно летом, когда всего вдоволь. Только иногда, когда охота у мужиков выходит пустая или на кого зверь лесной напал, убил или покалечил. Вот тогда шепчутся бабы: мол, лютует Хозяин, знать кто-то из деревенских порядок лесной нарушил, или границу заповедную пересёк.

Я рядышком с той границей летом часто гуляла раньше, потому как только там самые вкусные и крупные грибы да ягоды росли. Доходила до места, где торчали истуканы старого капища, кланялась, иногда оставляла подношения, — лепёшку или плошку с вареньем, но границу никогда не нарушала. И Хозяин всегда милостив был, не обижал, не пугал, тропинки не путал, лютых зверей близко не подпускал.

Мне про него в своё время дед Анисим рассказал. Он же, когда маленькая была, научил, как правильно к Лесному Хозяину обращаться, если помощь нужна, как задобрить его. Может, потому мне всегда больше других везло на орехи да ягоды, на дары лесные. Ох и завидовали мне деревенские, даже как-то в ведьмовстве обвинить хотели. Но мать моя разговоры эти быстро пресекла, да и отец в обиду не дал.

Воспоминание о родителях, разбередило душу. Когда была жива матушка, было на чьем плече пожалиться, слёзы горькие пролить, а теперь я старшая баба в семье, не пристало мне горе своё показывать, особенно когда батюшка который месяц с печи не поднимается. Ждёт он, не дождётся, чтобы в руки надёжные меня доверить, обещала я ему, что скоро с мужем на поклон приду, благословения просить буду, только не исполнить мне теперь своё обещание. Никогда не исполнить. Не полюблю больше никого. А быть с нелюбимым не смогу. Лучше одной всю жизнь маяться, чем чужого человека рядом терпеть.

Смотрю с обидою на лоскуток звёздный, что сквозь листву густую проглядывает, где-то там краешек луны мелькает, а перед глазами снова Мирослав стоит, а рядом с ним ехидно улыбается Лучезара.

— Несправедливо это, — шепчу я, пробираясь сквозь густые заросли. — Не заслужила я такого предательства. Что же ты матушка, Небесная Пряха, нить моей судьбы так криво сплела, что потеряла я счастье, не успев обрести.

Говорю и чувствую, как в горле снова ком поднимается. Глаза пеленою застит. Понимаю, что зря богов гневлю, только в сердце так больно, что нет мочи горе в себе держать, хочется пожалиться. Если не матери родной, то хоть духам лесным, да богам. А они вроде и правда слушают. Потому как ветер совсем притих, даже листья шептаться бросили. И ни филина не слыхать, ни полёвки.

Только лес ещё гуще становится. Расступаться никак не желает, чтобы путь мне открыть до дома. Вдруг я вижу качается впереди огонёк: то ли костёр вдалеке горит, то ли навстречу с лучиною кто идёт. Может, ищут меня деревенские? Или странник какой в лесу заблудился? Но тут огонёк померцал и погас. Будто не было.

Я замерла на месте и глаза протёрла, — мутно в них от слёз, расплывается всё, вот и мерещится всякое. Гляжу снова, — нет огонька. Значит, всё же почудилось. Или нечисть лесная решила надо мной пошутить, — в ночь купальскую для неё раздолье. Нет запретов и можно порядки не чтить, особенно если путник сам в руки идёт.

Ох, Яра, — говорю я сама себе, — беда одна с тобою.

Качаю головой и дальше иду. Только и пары шагов не сделала, как впереди вновь огонёк зажегся. Правда, левее и вроде подальше, чем был. Что же это, морок или на самом деле? Может, окликнуть? Вдруг это всё-таки человек? Хотя люди тоже бывают недобрыми. Огонёк меж тем трепещет в воздухе, манит к себе, притягивает. И сердечко моё как будто меньше болит, словно чует там что-то хорошее.

Глава 4. Цветок папоротника

Сомневаюсь я недолго, — всё равно в ту сторону шла. Правда, пробираюсь вперёд маленькими шажочками и вслушиваюсь: не раздастся ли голос человеческий или другой шум, чтоб заранее понять, чего ожидать. Но сколько слух не напрягаю, в ответ мне дикая тишина. А огонёчек словно дразнится: то исчезнет, то снова появиться. И всё левее, левее меня заманивает. Я уже и сама не рада, что за ним пошла, потому как, вновь потеряв его из виду, понимаю, что сошла с тропинки, по которой домой собиралась вернуться.

Нет, не надобно мне за ним идти, — сама себя убеждаю. Так недолго и заблудиться, а я и так не уверена, что верно дорожку выбрала. Только я так подумала, огонёк появился снова. И показалось мне, что зажёгся он ближе и больше не колышется. Словно говорит: «вот он я, рядышком, совсем немного осталось, подойди поближе, да в руки меня возьми».

Трясу головою, понимаю, что-то нечистое происходит, а поделать с собой ничего не могу, шагаю вперёд и иду за светлячком, не замечая, как ладони обжигает коварная крапива, а ноги всё больше о корни запинаются. Прихожу в себя, лишь когда неожиданно оказываюсь на поляне, той самой, где истуканы древние кругом стоят.

Сжимается сердце от страха, холод проходится по спине. Никогда ночью тут не бывала. Как бы древние боги ни осерчали или хуже того, сам Лесной Хозяин. Только тут же эти мысли из головы вылетают, потому как вижу я в самом сердце капища тёмного, заросли кудрявые. А поверх них сияющий цветок лепестки распускает. И понимаю я, что передо мной…

— …Папоротников цвет. — Выдыхаю одними губами и тотчас рот ладонью прикрываю, чтобы, не дай боги, не спугнуть чудо волшебное.

Замираю и восхищённо гляжу на цветок, жадно рассматриваю сияющие лепестки. Они мерцают в темноте ночи огненными сполохами и изгибаются, напоминая дикую лилию. В сердцевине же горит маленькое солнышко, — огонёчек, что привёл меня на поляну.

Спохватываюсь. Вот же голова, что решето, ведь именно сегодня в ночь Купальскую, папоротник зацветает. У меня же все последние седмицы в мыслях один Мирослав был. Что ни дела, всё о нём думала: о взгляде его пронзительном, о губах его горячих, о руках крепких. Мечтала, как войду в его дом женою, как будем просить благословения его родителей и моего батюшки, как построим своё жилище, как я ему сыновей рожу, — сильных и красивых…

Смотрю я распускающийся цветок, и снова катятся слёзы по щекам. Говорят, кто в ночь Купальскую такой найдёт, — сможет воплотить любое своё желание … Неужели, это от богов мне подарок? Услышали они меня, увидели моё горе и утешить решили?

Выхожу из-под сени леса и как заворожённая иду к старым истуканам. Пугают они меня своим видом грозным, глядят слепыми глазницами. Льётся на них свет лунный, разбрасывает длинные тени, подсвечивает ссохшееся дерево тел, мох и вьюнок дикий, ставший им лесным нарядом. Только всё равно ярче всех на поляне огненный цветок горит. Мерцает, к себе притягивает. Свет от него идёт тёплый, не злой, как от пламени обережного.

Сама не замечаю, как вхожу в священный круг, забираюсь в гущу папоротниковых зарослей, и лишь в последний миг, руку от цветка одёргиваю. Ведь желание загадать можно только одно и я его чуть на себя не потратила. Бездушница окаянная.

Прикусываю губу до крови, сердце на части рвётся. Очень заманчиво загадать счастья бабьего для себя, чтоб любимый со мною остался, а не с той, с кем сговорено. Только на свете я не одна. Батюшка мой хвор, силы в нём почти не осталось. Хоть и учит мать Любавы, какие травы ему давать, как заваривать, только без толку всё. Лучше ему не становиться. Правда, и хуже тоже, но куда хуже, если человек на своих ногах стоять не может.

Снова протягиваю руку к сияющему чуду, но на полпути замираю. А затем решительно срываю цветок. Потому что нечего тут выбирать. Тотчас ладонь мою обжигает, словно крапивой. Голова начинает кружиться, земля уходит из-под ног. Но испугаться не успеваю, как и загадать желание, потому как в глазах стремительно темнеет, и я падаю без чувств.

Глава 5. Терем

Озорной луч щекочет лицо, с улицы доносится пение птиц. Приоткрываю глаза, и поверить не могу, — неужели проспала я всё утро, и за водой не сходила и козу не подоила, на поле не выпустила, и хлеб в печь не поставила? Стыдобища-то какая!

Вскакиваю на постели, протираю глаза и удивляюсь, почему братцы меня не разбудили, отчего не слышны их звонкие голоса? А отец? Может, звал меня, а я так крепко уснула, что и помочь ему ничем не смогла. Ругаю себя последними словами, но только до тех пор, пока в глазах не проясняется. А как прояснилось, я ахнула…

Может, сплю я ещё и это дивный сон? Потому как нахожусь я вовсе не в избе нашей, а в светлице богато убранной. Красуется светлица окнами красными, раза в три больше привычного, с переплётами и вставками из слюды. Обставлена сундуками кованными, столом дубовым и скамьями широкими; одна стена в изразцах пёстрых, другая — в узорах расписных; потолок выбелен, стол скатертью накрыт. Солнышко играет с украшениями настенными, подсвечивает богатое шитьё покрывала. Не светлица, — а палата царская!

Удивляюсь и глазами хлопаю, — отчего не помню, как я здесь очутилась? Гляжу на ноги свои босые, на рубаху в траве перепачканную. Раз лапти я сняла, да понёву с передником, значит, сама сюда заходила. Только вот где их оставила? Оглядываюсь и вижу, — вот же они, аккуратно сложены на лавочке.

Подхожу и ахаю, — рядом с моею одеждою платье лежит красоты невиданной. Вышитая рубаха до пят и сарафан алый, нитью золотой украшенный и каменьями разноцветными. Не удерживаюсь, провожу рукой по полотну самотканому. Уж какое оно на ощупь мягкое и приятное. Такого даже у дочери старосты нет, разве что у Царицы…

Стоило только о том подумать, как перед глазами ночка вчерашняя вспыхивает. Вспоминаю я, как ждала обряда священного, как обидел меня мой возлюбленный, как бежала в лес, как горько плакала…

Подкашиваются ноги, падаю я на лавку возле наряда богатого, руками лицо прикрываю. Снова слёзы душат и горько во рту становится. И жалко себя и больно так, что мочи терпеть нет.

Вдруг слышу шорох рядом. Отнимаю ладони от лица и вижу картину волшебную: белка рыжая по столу скачет, то под полотенце заглянет, то на меня зыркнет. Замерла я, почти не дышу, за гостьей нежданной наблюдаю, а она — за мной. Проскакала так до самого края стола, и давай умываться, да прихорашиваться. Стыдно мне стало. Сижу, судьбину свою оплакиваю, нет чтоб в порядок себя привести, косы расчесать, до хозяина светлицы найти и за приют поблагодарить.

А потому беру свою понёву праздничную, оборачиваю вокруг талии, затем надеваю передник, а после под лавкой лапти нахожу. Снова смотрю на наряд царский. Вздыхаю, — никогда мне не иметь такого. Рядом стоят сапожки кожаные, с застёжками медными. Заставляю себя отвести от них взгляд и снова светлицу осматриваю, не найдётся ли в ней рукомойника и гребня.

Последний находится на столе, там же ковш с водой для умывания. Кто же это обо мне так позаботился? Наверняка гостеприимный то человек и добрый. С благодарностью опускаю ладони в прохладную водицу, умываю лицо, а затем принимаюсь косы расчёсывать. Белочка же сидит на столе и будто кивает одобрительно. И до того это умилительно смотрится, что не могу я сдержать улыбки.

— Как ты здесь оказалась милая? Вроде окошки в светлице заперты, да и дверь? — у неё спрашиваю.

В ответ белка фыркает, будто слова мои ей понятны. И прыг-скок со стола на сундук, с сундука — на порог, лапкой дверь тяжёлую толкнула, та и отворилась. Миг, — и нет её в светлице.

Поспешила я косы заплести, и за белкой вышла наружу.

Иду, гляжу по сторонам и удивляюсь. Из светлицы ведёт переход деревянный да резной, и вижу, — нахожусь я в высоком тереме. По бокам к нему пристроены смотровые башенки, а сам он опоясан гульбищем с перилами. Внизу же стоят хоромы поменьше, за хоромами — сад, а за садом — забор из тёсаных брёвен, увитый виноградом. Дальше же только чёрные ели в небо макушками тычутся, облака задевают.

Дыхание перехватывает от вида такого, — и красиво, и боязно. Не видать отсюда ни нашей деревни, ни дороги. Так бы я и стояла, наверное, в ступоре, если б рядом снова не мелькнула рыжая спинка. Я гляжу на белку, а она лапкой манит и опять, — прыг-скок. Словно за собой зовёт.

Хоть и хочется задержаться, чтоб получше разглядеть окрестности, следую за ней и попадаю в залу широкую. Обставлена она ещё богаче светлицы, где я ночевала: подпирают потолок столбы кружевные, тут же выход на гульбище, занавесками прозрачными завешан, стоят столы с посудой диковиной и скамьи широкие, шкурами застеленные. Но чуднее всего вышивальный станок, что средь залы находится, а на нём, — полотно с рисунком.

С замиранием сердца разглядываю луну белую, небо синее и листья папоротника изумрудные, меж которых раскрывается огненный цветок. Вспоминаю, как точно такой же нашла нынче ночью у старого капища. Как хотела желание загадать, и за стебель его потянула. Как горели ладони, будто схватилась я за крапиву, а затем закружилась моя голова, и резко в глазах потемнело.

Было ли то на самом деле или только привиделось? Ведь никакого цветка с утра рядом с собой не увидела. Может, то просто морок был, а я и поверила…

Прикасаюсь к вышивке, глажу рукой, любуюсь. Какова мастерица искусная. Стежок к стежку ровно лежит, и картинка словно живая: лепестки у цветка сияют и чуть подрагивают. Любовалась бы я так и дальше, только тень ложиться на вышивку. В тот же миг чувствую, в спину чей-то взгляд тяжёлый упирается.

Оборачиваюсь спешно. Никого. Только занавесь прозрачная колышется. То ли ветер то, то ли правда кто приходил. Сердце бьётся от страха, ещё немного и выскочит из груди. Собираю остатки смелости и прошу:

— Покажись, коль не враг ты мне!

А в ответ тишина.

Никогда не была пугливой, но никак не могу с собой совладать. Продолжает сердечко биться тревожно. Говорю сама себе, стыдно, Яра, бояться тени, а тем более, когда солнышко на небе высоко. Надо просто собраться с духом и шагнуть вперёд. Если там человек, познакомимся, если нет, — значит, лихо привиделось.

Глава 6. Старуха

Ослушаться старуху не выходит. Голос её давит на виски, мутит разум, и я сама не замечаю, как оказываюсь внутри кухонной избы, усаживаюсь на лавку и терпеливо ожидаю, когда старая вновь обратит на меня внимание.

Впрочем, та не спешит. И пока она катает сухими морщинистыми руками тесто, наговаривая себе под нос непонятные слова, дым мало-помалу рассеивается, и я успеваю оглядеться. Рассмотреть прокопчённые стены и потолок, множество наставленных друг на друга немытых горшков, огромную бочку, стопку дров, а по углам — паутину.

От всего этого становится неуютно. Даже в моей захудалой избе место готовки прибранное и чистое, здесь же, похоже, давненько не наводили порядок. Сокрушаюсь. Видимо, нет у хозяйки совсем помощников. Только почему-то не вяжется образ сказочного терема с неопрятной и седой ведьмой, но, как бы то ни было, придётся ей выказать уважение, поклониться, а там уже видно будет как дальше разговор вести.

Пока же я свои думы думаю, под костлявыми пальцами тесто становится совсем прозрачным. Старуха принимается заворачивать в него мясную начинку, а после прячет за печной заслонкой. Подпирает одной рукой спину, ковыляет к противоположной лавке и переводит на меня тяжёлый взгляд.

— Ну, сказывай, зачем пожаловала? — кряхтит она, присаживаясь на овечью шкуру.

Поднимаюсь с места и кланяюсь.

— Поблагодарить хотела тебя бабушка за ночлег, и спросить, как я здесь очутилась.

— Вот вернётся Хозяин, ему и будешь в ножки кланяться, — недовольно бросает старуха, будто обидела я её чём.

— Кто же Хозяин твой? — осторожно спрашиваю. А у самой дрожь в коленях, и руки холодеют, будто предчувствую нехорошее.

В ответ бабка фыркает. Пряди седые под платок заправляет.

— Ну, положим, не хозяин он мне. Но вот всему, что в округе: деревьям, болотам, оврагам, зверям, да и птицам, — самый что ни на есть. А ты ж что ж, не виделась с ним прошлой ночью? — И смотрит на меня так хитро, с умыслом.

Я же стою, глаза распахнув, руками в передник вцепилась. Потихонечку доходят до меня слова её, только верить им не хочется.

— Что ж ты красавица язык проглотила? Не ты ли ночкой прошлой в старом капище шуму навела? Не ты ли цветок огненный сорвала? — спрашивает она этак, будто иголкой колет.

Медленно киваю, потому как в горле ком встаёт, слова выговорить не даёт

— Ну вот и славненько, — кивает она. — А то уж я было подумала, совсем тебе память отшибло.

— Так ведь без умысла я! — совладав с голосом, начинаю оправдываться. — Завело меня в лес горе горькое. Бежала я, слёзы глаза застили, сама не заметила, как с тропинки сошла, заблудилась. Очнулась, лишь когда огонёк увидала. Думала, человек это с лучинкой идёт, а ближе подошла, — оказалось цветок волшебный. Не сдержалась, сорвала его, это правда, потому как слыхала, — папоротника цвет, любое желание исполняет…Так ведь нет на то запрета! Так что мой он по праву был.

Может, и дерзко вышло, так ведь невиновна я, чтобы глаза прятать. Да и разве плохого я чего загадать хотела? Не для себя, для здоровья батюшки…

— Был бы твой, коли был тем, за что ты его приняла, — охлаждает мой пыл старуха. — А теперь девонька ответ тебе держать перед Лесным Хозяином. Потому как взяла ты чужое не спрашивая.

Прошибает пот меня от макушки до пяток. Ещё сильнее вцепляюсь в передник. Как же так? О чём она молвит? Если так, то не избежать мне беды. Тотчас вспомнились охотники, что в погоне за дичью нарушили лесной завет, заступили границу, взяли, что особым знаком отмечено. И девицы пару вёсен назад в самой чаще пропавшие.

Отнимаются ноги, и падаю я обратно на лавку. Мутнеет в глазах и воздух как будто вышибло из груди. Не вдохнуть не могу, не выдохнуть.

— Да не бойся, — вдруг смягчается старуха. Машет рукой. — Ежели сразу не прибил, жива останешься. Но раз в терем привёл, нет тебе больше дороги назад.

Огорошив меня такими словами, поднимается с лавки старуха и снова к печи идёт.

— Может, это и к лучшему, — шепчет. Разбираю слова с трудом. — Потому как совсем одичал. Всех извёл, поганец несносный. Тьфу!

Глава 7. Хозяин леса

Солнце давно взобралось на вершину неба и жарило что есть мочи, но здесь, в озёрной пади, стояли сумерки. Лишь иногда дерзкий луч, сговорившись с ветром, нет-нет да прорывался сквозь раскидистый купол листвы, будоражил спокойную гладь золотыми искрами, но и тот быстро исчезал.

Зато от водицы всегда шла живая прохлада, а в округе царила благодатная и целительная тишина. Правда, сейчас эту самую тишину нарушало хлопанье наглых крыльев. Спустя пару мгновений, на трухлявый пень приземлилась огромная хищная птица. Аккурат рядом со сгорбленным рогатым силуэтом, что пристроился у кромки озера.

— Я так и знал, что ты здесь.

Сгорбленная фигура не ответила.

Филин щёлкнул клювом, дёрнул ушками, растопырил маховые перья и, уложив крылья за спину, недовольно пробурчал:

— Ничего не хочешь спросить?

Ответом ему была тишина.

— Ну, я всё равно доложу, — фыркнула птица и деловито дёрнула ушами. — Девица новая не из пугливых. Пришла в себя, слёз не льёт, не причитает. Похоже, освоилась. Дом её принял. И на этот раз прямо расстарался: вырос в три этажа, комнат наплодил, наличники нарядные надел, крышу резными кружевами украсил, дарами завалил. Видимо, шибко понравилась. Правда, даров девица не приняла: ни платье новое не надела, ни гостинцы есть не стала. То ли не понравилось, то ли скромница, — пока не разобрал.

В ответ рогатая гора даже не шелохнулась.

Филин недовольно переступил с лапки на лапку, отчего с пня посыпалась мелкая труха.

— Сейчас гостья твоя сидит в избе старой карги и слушает всякое. Так что ты бы поторопился, навестил красавицу, объяснил, что к чему, пока эта ведьма не наговорила ей с три короба. Перепугает девицу почём зря.

— Пусть, — безучастно откликнулся сгорбленный силуэт.

Голос у него был низкий, глухой, пробирающий для нутра. Но филин давно к нему привык, так что даже не вздрогнул, нахмурился только.

— Сам знаешь, — не отступал он, — коли человек отыскал цветок, твоя обязанность его принять, выказать уважение, устроить со всеми удобствами, а коли это дева, — попытаться очаровать, ну и что там дальше полагается. Вдруг именно она поможет снять проклятие?

— Надоело.

— Ну, батенька, надоело или нет, а деваться некуда. Иначе сам знаешь, что будет.

— Ничего не будет. Цветок уже у старой ведьмы. Зелье она сварит. Через три ночи девица уйдёт восвояси. Заберёт, что понравится, на том всё и закончится.

— Ты что же, даже не попытаешься?

— Нет в том надобности.

— А вдруг это та самая, истинная любовь?

Рогатый усмехнулся.

Истинная любовь, — одно из условий для снятия проклятия, только он давно не верил в такие чудеса. Так же как давно смирился с тем, кем он стал, а может быть был всегда: чудовищем, нечестью, лешим, зверем невиданным, уродом, лихом лесным. Как только его не называли, всё и не упомнить. Правда, последние лет сто местные звали его не иначе как Хозяином Леса. Ему было всё равно. Лишь бы чтили законы, лишнего не брали, вели себя, как подобает, да по ночам в его владениях не шлялись.

Правда, раз в лето такое позволялось. В Купальскую ночь народ выходил на поиски цветка. Так уж повелось. Огненный бутон цвёл единожды в дюжину лет, но люди о том не знали. Насылал на путников мороки, заманивал в чащу. Таково было его предназначение. То, что он исполняет желания, ему приписала людская молва. Не на пустом месте, конечно, она родилась, и в каком-то смысле молва не врала, — благодаря цветку человек мог обзавестись богатством, шелками, каменьями или сундуком с золотом, но не любви, ни здоровья, ни счастья таким способом найти было невозможно. Так что были и те, кто, сорвав цветок, уходили несолоно хлебавши.

Хозяин Леса снова усмехнулся. Затем поднялся во весь свой немалый рост. И тотчас в озёрной глади, среди зарослей орешника и ивняка, отразилось его лицо, то ли звериное, то ли человечье, венчанное толстыми ветвистыми рогами, мощная широкоплечая фигура укрытая медвежьей шкурой и длинная палка, поросшая мхом и поганками.

Мда... Таким лицом только девок очаровывать. Хотя когда-то он пытался. Когда ещё была жива надежда.

— Надеюсь, навестить гостью? — тряхнул головой филин.

— Нет, — Хозяин Леса скосил на него глаза. Жёлтые, практически медовые. А после развернулся и направился в сторону чащи. — Не хочу больше у проклятия на поводу ходить и девок пугать. Без того дел полно.

— А вдруг эта не испугается? — предпринял ещё одну попытку филин.

Но рогатая фигура уже растворилась в лесных тенях.

Глава 8. Яра. Наука от старухи

После разговора со старухой напало на меня отчаяние. Как же так, думаю, неужели я больше никогда не вернусь домой, не увижу батюшку и братьев? Да и как им без меня справиться? Хозяйство хоть и небольшое, а внимания и заботы требует. Да и батюшке помощь нужна ежедневная, а братьям любовь и присмотр. Даже если кто из соседок пожалеет моих мужиков, кто их кормить будет? Одежды стирать и чинить? А коза наша старая? Кто её на луг выпустит, кто подоит? И единственно о ком можно не переживать, это котик наш миленький. Уж он и прокормит себя, и вылижет, и найдёт, кому поластиться…

Защемило моё сердечко от этих дум, стало горько и невыносимо. Захотелось плакать от несправедливости. И зачем мне только этот цветок показался? Знала бы, что он принадлежит Хозяину Леса, нипочём бы не сорвала. Только ведь как понять было про то? Ни ограды никакой охранной на том месте не было, ни бересты с буквицами. Правда, в капище старое лезть не следовало. Считалось оно границей невидимой между миром людским и владениями Лесного Хозяина, но так меня манил этот славный огонёк, что про то я даже не подумала…

Горе, мне горе.

Снова слёзы в глазах закипают, и понимаю я, как бы ни решил меня Хозяин Леса наказать, должна я упросить его о милости. Не из-за себя, из-за батюшки и братьев. Да и коза, чем она виновата, что голова у меня дурная?

Пока я об этом думала, старуха достала из печи горшок и на стол поставила.

— Чего голову понурила? — бурчит. — Печалиться толку нет. Лучше каши моей испробуй. Скоро и пирог поспеет, так я тебя и им попотчую. Всяко веселее будет.

Отказаться от угощения силы не нахожу. Благодарю и спрашиваю, чем отплатить могу за заботу. Старуха же кашу в плошку мне накладывает, а после махает рукой.

— Да что с тебя взять. Ешь. Разве что, уважь, расскажи кто такая, как звать тебя, и как ночью в лесу одна оказалась?

Вздыхаю. Гложут меня сомнения, с каким умыслом старая спрашивает? И в то же время хочется поделиться наболевшим, излить душу, пусть и старухе незнакомой. Тем более, каша оказывается необычайно вкусной: наваристой и густой. Давно я с таким удовольствием не вкушала пищи. После такого и вовсе не вежливо отказать.

Так и вышло, что пока ела, поведала ей и о батюшке с братьями, и о Купальской ночи, и о Мирославе, разбившем моё сердечко. Внимательно слушала меня старуха, ни словом не перебивала, а когда я закончила, говорит:

— Жалко мне тебя девица. Вижу, не по своей вине ты в лесу околачивалась, без умысла. Так что, так и быть — попробую тебе помочь. Для начала советом, а там уж как сложится.

Я уши навострила, глаза удивлённо вскинула, неужели надежда есть?

Старуха же тем временем продолжает:

— Как я уже говорила, ежели Хозяин сразу не пришиб, значит, осерчал, но не сильно. Так что ты вот что: больно нигде не ходи, на глаза ему старайся не попадаться, а лучше вернись в ту светлицу, куда тебя Хозяин принёс, да там и сиди. А ежели почтит он тебя своим присутствием, поклонись и молчи, да на него не пялься. Если говорить с тобой начнёт, — не смей перебивать. Кивай и со всем соглашайся. Если же спросит о чём, — слова лишнего не молви, отвечай кратко. И не вздумай о цветке поминать! Так, глядишь, гнев его и уляжется. А уж я потихонечку помаленечку попробую уговорить его тебя не неволить. Глядишь, через какое-то время и отпустит.

Хмурюсь.

Вроде дельные советы старая даёт, видно, знает давно Хозяина Леса, а значит, ей всяко видней, но отчего-то внутри неспокойно. Не нравится мне её взгляд елейный, и голос ласковый-ласковый, совсем не такой, каким меня на пороге встретила. Тем не менее покорно её выслушиваю, а про себя думаю: Хозяин Леса хоть и суров, но справедлив, о том любой знает, кого ни спроси, не бывало, чтобы просто так он гневался. Так что если виноватая я, то готова нести наказание, хоть и страшно представить, какое оно может быть. Потому как не привыкла я прятаться. Не в моём это характере.

Но старухе не перечу. Решаю свои мысли придержать при себе, мало ли. Послушно киваю и благодарю за науку. В ответ она довольно улыбается и велит возвращаться в терем.

Глава 9. Тайная тропинка

Покидаю кухоньку. А за то время, что я вела разговоры, на улице погодка ещё жарче разыгралась. На небесном своде не единого облачка. Воздух пахнет разнотравьем и цветочными ароматами. И так они манят, так зовут, погулять в садочке среди раскидистых яблонь и невиданных цветов, а не идти в терем. И то ли кажется, то ли правда вдалеке беседка виднеется. Странно. А с гульбища я её не разглядела.

Застываю перед розовым кустом, — до того он ароматный, что хочется припасть к лепесткам и вдыхать без остановки. Да только смотрю, не одна я такая: жужжат среди бутонов пышных шмели, пыльцу собирают. Лучше их, конечно, не тревожить, а потому прохожу мимо. Старуха советовала спрятаться в тереме, и я кидаю растерянный взгляд на крыльцо ажурное. Встала возле него и войти не решаюсь. Всё кручу в голове советы мне данные. Ищу, где подвох. Хотя, может, и нет его. И надо бы к словам мудрым прислушаться, если хочу к батюшке и братьям вернуться. Тем более солнце всё больше и больше припекает, а из открытого проёма прохлада идёт, манит укрыться внутри. Некоторое время топчусь на месте и всё же захожу в дом. Хоть внутри всё сопротивляется, сама понять не могу отчего.

Парадная встречает меня тишиной и полумраком, поэтому тороплюсь подняться в горницу. Гляжу, а столы, что от яств ломились, прибраны давно, свечи погашены, будто и не было ничего. Удивительно. Когда и кто успел такой порядок навести? И главное, куда потом подевался? И почему? Неужели, Хозяин настолько суров, что не дозволяет гостям на глаза показываться?

С этими мыслями поднимаюсь выше и вижу: с лавок исчезли шкуры богатые, на столах вместо утвари дорогой обычные глиняные плошки стоят, со столбов, подпирающих потолки, исчезли резные кружева и только станок вышивальный остался прежним. Правда, приглядываюсь я к нему и понимаю, что полотно с рисунком поменялось: вместо луны на вышитом небе красуется солнышко, а вместо цветка огненного — крапива колышется.

Неуютно мне становится в тереме. Коснуться полотна вышитого не решаюсь и, как и велела старуха, возвращаюсь в свою светлицу. Только недолго мне удаётся усидеть в покое. В чужом доме заняться нечем, поговорить не с кем, оттого, видимо, в голову лезут мысли невесёлые. Вспоминается прошедшая ночь: костровище Купальское, смех, загадки, хороводы и лицо любимого с опущенным взглядом…

Вроде было это вчера, а как будто прошла не одна седмица. Боль по-прежнему острой иглой в сердце колется, только стоит вспомнить цветок огненный, да куда я попала, — притупляется она.

Просидела я так в светлице какое-то время, промаялась. В голове разговор с Хозяином Леса строила. Думала, что сказать ему, ежели вдруг нагрянет, что ответить, коли спросит за поступок мой. Измучилась вся. Неизвестность хуже неволи. Вот уже и солнышко к лесу клониться стало, а он так и не явился. Да и явится ли неизвестно. Неужели мне придётся все дни так просидеть, ужаснулась я.

Не выдерживаю. Начинаю мерить светлицу шагами и понимаю, пока я тут бездельничаю, братья мои и батюшка голодные сидят, хуже того, — не знают, куда подевалась и жива ли вообще! Последняя мысль прошибает, словно молнией. Тотчас подхватываюсь и бегу прочь из терема. Лучше уж встречусь с Лесным Хозяином лицом к лицу. Покаюсь перед ним, да спрошу, чем могу вину свою загладить, чем время тянуть и себя изводить!

Опомнилась только когда раскинулся передо мною сад вечерний. Окутал ароматами до того яркими, что голова закружилась. Встала я как вкопанная, чувствую, уходит моя решимость. Всё-таки в гостях я, не дома. Только тут впереди на тропинке мелькает рыжая спинка. Гляжу я ей вслед и думаю, интересно, где же ты скакала всё то время белка-подруженька? Чем занималась? И куда так торопишься? Прыг-скок, — и даже в сторону мою не глядишь. Видимо, свои дела у тебя милая…

Разыгралось во мне любопытство. Понимаю, что до добра оно не доведёт, а с другой стороны, разве есть что плохое, коли я по саду прогуляюсь? Тем более, рвать цветы чужие не собираюсь, одного раза с лихвой хватило. Так что большой беды не будет, если я просто осмотрюсь да полюбуюсь. Может, заодно увижу, куда так подружка утренняя спешит.

Так я и оказалась на тропинке садовой.

Петляет она между яблонями нарядными и кустами душистыми. То в одну сторону свернёт, то в другую, то вокруг деревца обернётся, то как будто обратно поворачивает. Я же иду, шкурку рыжую высматриваю, хвостик пушистый. Но нет, ускакала красавица лесная. Шла я так, шла, любовалась цветами синими да алыми, крупными и мелкими, да и не заметила, как тропинка совсем узенькой стала. С одной её стороны вытянулись заросли лещины, с другой — ковёр из листьев ежевики распластался, а впереди лес еловый вытянулся.

Понимаю я, что далеко позади сад остался. Опасно дальше идти, кто знает, куда дорога выведет. Только ёкает сердечко: вдруг это те самые ели, что перед старым капищем возвышаются, а тропинка к дому родному вьётся?

Стою, вглядываюсь вперёд, губы кусаю, пальцами мну подол. Если я права, и тропинка к деревне ведёт, то затемно можно успеть до дома добраться. Но может и так быть, что ведёт она совсем в другую сторону. Но как бы там ни было, если пойду по ней Хозяин Лесной ещё больше осерчать может. Мало того что цветок его волшебный оборвала, так ещё и ослушалась наказа и сбежала.

Как же быть? Уйти не попрощавшись невежливо. Как потом в лес ходить по грибы или ягоды? Как травы целебные собирать?

Вздыхаю. Собираюсь с духом, а затем обращаюсь к Хозяину Леса:

— Прости меня Батюшка, что взяла то, что мне не принадлежало, что границу твою переступила. Знай же, сделала я это по недомыслию, с горя. Гнев твой вызвать не хотела. Будь милостив, отпусти меня восвояси, пожалуйста. А коли должна я с тобой расплатится, так скажи чем. Готова я нести справедливое наказание. Только прошу тебя, не молчи, ответь.

Глава 10. Ещё немного о Хозяине Леса

После полудня лес окончательно затих, словно погрузился в волшебный сон. Даже ключи, выбегавшие на свободу тут и там, присмирели, и чтобы услышать журчание воды, нужно было изрядно напрячь слух. И это притом, что у Хозяина Леса он был в сто крат острее человеческого. Впрочем, лес лениво шелестел листвой, травы тянулись к редким просветам, благоухая на всю округу. Кое-где нет-нет, да чирикала смелая птица, в густых зарослях прятался выводок рябиновки, на дальней тропе ворчали волки, поучая бестолковый молодняк.

В остальном же всё было спокойно, — нигде не требовалось его вмешательства. Тем не менее он продолжал идти, вслушиваясь в шептание полусонного зверья, жужжание наглого комарья и редкое кукование загозки. Несмотря на густую тень подлеска, воздух застыл янтарным маревом, обволакивая теплом, так что хотелось скинуть опостылевшую шкуру, а вместе с ней рубаху со штанами и спрятаться в какой-нибудь земляной норе, подальше от полуденного жара.

Но Хозяин Леса упорно шёл вперёд по невидимой тропе. Чувствуя под ступнями, покрытыми шерстью, то сухую землю, то щекотание мха. Думал, если уйдёт подальше, отвлечётся делом, его перестанет тянуть в хоромы и душить звериная тоска, поднимавшаяся каждый раз, как в заколдованный круг попадалась очередная девица. То ли так действовало проклятье, то ли, несмотря на горькое прошлое, где-то внутри жила надежда, подбивающая попытать счастья…

Как бы там ни было, поддаваться он не собирался. Как не поддался прошедшей ночью, когда нутром почуял, — свершилось, ещё один человек попал в силки чужого колдовства. А уж когда мельком увидел, что девица, не глядя подхватил на руки, предварительно спрятав огнецвет за пазуху, отнёс в терем, да оставил на попечение сестрицы. Затем сходил до ведьмы, молча всучил ей ещё пылающий цветок и вернулся в чащу.

Ночь Купальская — беспокойное время. Разошедшейся народ бывает чудит не в меру, в лес толпою наведывается, зверьё распугивает, птиц тревожит. Правда, прошедшая ночь на удивление спокойно прошла, по крайней мере, в сторону его владений, окромя той девицы никто не забредал. Так, слышались отдалённые голоса, вроде аукали кого-то, а может в прятки играли, или всё-таки решились цветок папоротника найти, — не стал разбирать. Тем более что огнецвет никогда не давался в руки тем, кто целенаправленно его искал. Сам выбирал человека, а после являлся. И расцвести мог где угодно: и в листьях папоротника, и в зарослях крапивы, и даже в малиннике.

Хозяин Леса вздохнул и качнул рогами. Чем дальше отходил от хором, тем сильнее тянула обратно невидимая жила. Словно он пёс на привязи, а не свободное существо. Хотя, если честно признаться самому себе, так оно и было, — вотчину свою он покинуть не мог.

Эх, ничего, сейчас отойдёт к самой границе, заодно проверит, не нарушил ли кто её, проведает стадо золотых оленей, навестит медвежье семейство, — глядишь и отпустит. Перестанет тянуть. А там уже и сумерки соберутся. Гостья уляжется спать и можно будет вернуться, да проверить, как ведьма уговор блюдёт. Занялась ли зельем. Уважила ли гостью…

За этими думами дошёл Хозяин Леса до местного водопада. В середине лета от него оставалась лишь тонкая ниточка. Приблизился к ней, припал губами иссохшими, жадно глотая сладкую воду. Затем отставил посох и умыл лицо, радуясь живительной влаге. Ему даже показалось, что жила, тянувшая всё это время, ослабла. Так что он повеселел немного, вдохнул полной грудью парной воздух, огляделся. Всё же места вокруг были сказочными. Поросшие мхом скалы, вырастающие из-под земли, окружённые древним лесом. Стволы, — некоторые не объять даже ему. Стаи непуганых зверей, птиц. А уж сколько здесь было другого богатства: круглый год и ягоды, и орехи, и грибы…

Резкая боль пробежалась по спине, вмиг сбивая хорошее настроение. От неожиданности пришлось сцепить зубы и зарычать, напугав мелких птах и пробегающую мимо полёвку. Кто-то нарушил грань. Нет, не ту, что отделяла его владения от людей, другую. Перед глазами пронеслось размытое видение, как кто-то зовёт на помощь, попав в ползучие силки. Гостья, — мелькнула яростная мысль. И он тотчас метнулся в ту сторону. По пути рыча все ругательства какие знал. Потому что мог не успеть.

Глава 11. Спасение

Сколько стояла я так, не помню, только обида сердце моё затопила. Глух оказался ко мне Хозяин Леса, не ответил на просьбу. Даже не вышел, не поздоровался. Разве ж так с гостями обращаются, пусть и провинившимися? Может, конечно, что за делами своими и не расслышал моё обращение, только от этого не менее горько.

Смотрю с тоской на тропинку, что в траве теряется и в ельник густой уводит, кусаю губы. Ничего же не случится, если я только одним глазком гляну, куда она ведёт. Если же встречу того, кого завала, скажу, что его искала.

Мысль эта всё больше и больше мне нравится. И вот я уже шагаю вперёд, с любопытством оглядывая красоту летнюю. Радуюсь редким стрекозкам и полуденным кузнечикам. Вдыхаю медовый запах трав. И так сладко вдруг на душе делается, как давно уже не бывало. И мысль грустная в голову приходит, что последний раз вот так беззаботно по лесу гуляла ещё, когда жива матушка была, а после всё реже, да по-быстрому, так как дел невпроворот стало. Прошедшие два лета так и вовсе далеко не заходила. Соскучилась я по неспешным прогулкам, по радости незатейливой, когда лес что-то нашёптывает в ухо, а ты идёшь и ни о чём не волнуешься…

В радостных мыслях цепляюсь лаптем за вьюнок и лечу носом в траву. Вот ведь неуклюжая! Встать не удаётся, нога накрепко застряла в тугих стеблях, не выходит её высвободить. Хуже того, чем больше стараюсь, тем сильнее они стягиваются. Вот уже и второй лапоть у них в плену, а вместе с ним и подол. Вьётся вьюнок вокруг меня, ползёт выше, хватает за руки, за плечи, тянет к земле. Не успеваю и глазом моргнуть, — стебли до боли сжимают тело и к шее моей ластятся обманчиво игриво. С ужасом понимаю, что не вырваться.

Зову на помощь. Только услышит ли кто? Хозяин Лесной неизвестно, где ходит-бродит… А вдруг это его рук дело, его наказание? — прошибает меня внезапная догадка. Только если так, разве это по-человечьи? Исподтишка.

Успеваю лишь так подумать, как вьюнок на шее моей смыкается, так что в глазах темнеет, и больше ни крикнуть и ни вздохнуть. Ртом хватаю воздух, да всё без толку. Перед глазами вспыхивают лица родных: матушка, улыбается мне, братья смеются, бегая вокруг лавки, батюшка смотрит ласково и стоит на своих ногах… но перед тем как окончательно упасть во тьму ощущаю, как сила неведомая отрывает меня от земли, окутывает теплом, обнимает. Так ли боги принимают умирающую душу? Ведь сказывают, что совсем иначе это происходит… А потом всё меркнет.

Но постепенно тьма рассеивается, переходит в дремоту. Снится мне плеск воды и капли прохладные омывают лицо и руки, кажется, будто качаюсь я в лодочке, а она знай, плывёт себе по течению. Тепло, хорошо. Открываю глаза, силюсь понять, где я, отчего травы щекочут моё лицо. Так ли выглядит Ирий? Но пока в глазах мутно, вижу солнышко заслоняет чья-то тень, и снова вода ручейками стекает по лбу и щекам, а после щекочет шею. Дыхание спирает от волнения. Кто же это склонился надо мною заботливо?

Прояснить взгляд получается не сразу, а уж когда получается, мигом слетает с меня дремота и покой, потому как вижу я глаза звериные жёлтые, брови хмурые косматые, лохмы длинные белёсые и рога оленьи и всё это в одном лице. Или морде? Хочется закричать, только голос не слушается, а потому закрываю глаза ладонями, прогоняя видение.

— Не бойся, не трону, — бросает рядом голос мужской. Чуть хриплый, но почему-то совсем не страшный.

Вижу, как тень надо мной качается, а после уходит в сторону. Тут-то и вспоминаю, как боролась с вьюном, как звала на помощь и понимаю, наконец, кто передо мною. Душа в пятки прячется, а меж тем совестно мне становится. Ведь услышал меня, выручил из силков.

— Благодарю тебя Хозяин Лесной за спасение. — Кое-как совладав с собою, шепчу, но рук от лица не отнимаю. — Не серчай, не хотела тебя обидеть.

В ответ мне ни рыка, ни вздоха. Это вдруг придаёт смелости, вспоминаю, что ведь сама встречу эту хотела приблизить, значит, надо ответ держать без страха. Выдыхаю и руки с лица убираю. На ноги поднимаюсь и вижу, сидит он ко мне спиной, словно гора рогатая на бережку озёрном в тени дуба раскидистого. Делаю шаг вперёд и замираю.

— Прости за то, что без спросу твоё взяла, да наказ нарушила. Не хотела я причинить тебе беды. Знаю, что хочешь меня наказать, и готова я поплатиться, только об одном прошу, выслушай сперва.

— Какое такое прощение надобно тебе? — оборачивается он, недобро сверкая жёлтыми глазищами.

Тут бы мне поклониться, выказать уважение, задобрить Хозяина Леса, только тело как будто деревянное. На ногах стою и то счастье. Как бы в обморок опять не свалиться. Собираю остатки смелости и гляжу прямо в глаза.

— За цветочек твой сорванный…

Вижу, как подлетают вверх брови косматые и голос мой обрывается. Думаю, вот и конец мне пришёл. Учила же бабка старая, не заговаривать о том. А я как всегда, всё по-своему сделала…

Глава 12. Яра и Хозяин Леса

Он еле успел. Разорвал в клочья коварные силки, чуть сам в них не попался, отвоевал гостью, только показалось в какой-то миг, что не дышит она. Так что Хозяин Леса поспешил приложить косматую голову к пышной девичьей груди и заслышав заветное «тук-тук-тук», выдохнул. Жива! Он убрал с её лица чёрные как смоль пряди и замер. Не чужое оно было. Знакомое.

Три удара сердца не дышал, в тихом гневе раздувая ноздри. То ли Боги с ума посходили, то ли решили над ним подшутить. Ведь знал он её. Знал. Правда, когда видел в последний раз, бегала она по лесу незрелой девицей, песни напевала, угощение оставляла, сердце бередила.

Как бы то ни было, привечал он её, незаметно подсказывал самые богатые места, где орешник, где поляну ягодную, где царство грибное. Потому что было в ней что-то щемящее, родное. Напоминала она ему улыбкой, взглядом и повадками ту, что когда-то навеки потерял…

Помрачнел Хозяин Леса, посуровел. Не хотелось ему поминать прошлого, окунаться в болезненный омут давно минувшего. А потому подхватил гостью на руки, и поспешил к озёрной пади. Лучше бы, конечно, её вернуть в терем, да допрос ведьме учинить, — куда та смотрела? — только дёрнуло его в другую сторону.

До озера домчал быстро. Уложил гостью в прибрежную траву, набрал огрубевшими ладонями живой водицы, и поспешил плеснуть на лицо. Ну, давай же, дыши глубже, приходи в себя, дай знать, что не навредили тебе силки, — мысленно взмолился он. Правда, когда очи девичьи задрожали, а затем распахнулись, сообразил, что нужно было всё же в терем нести. Забыл от волнения, как люди его пугались. Кто бежать пытался, кто челом в землю бил, кто в обморок падал. И не было такого захожего, кто бы с первого раза посмотрел на него как на человека.

Вот и она, — глаза распахнула и рукой заслонилась.

Потому что не человек ты давно, — сказал сам себе и зубы сжал, а после с досадой поморщился, — лишь бы не закричала. Хотя Филин сказал, что девица не из пугливых, никто ещё не воспылал радостью или уважением, увидев его облик дикий впервые. Так что Хозяин Леса поспешил предупредить, чтоб не боялась, а сам отошёл к прохладной водице. Ополоснуть руки, да лицо умыть, а заодно спрятать разочарование.

Видимо, поэтому не сразу разобрал слова благодарности, а расслышав, — не поверил своим ушам. Ему ли эти слова предназначены? И о чём это гостья толкует дальше?

— Какое такое прощение надобно тебе? — Опешил Хозяин Леса и обернулся, окончательно сбитый с толку.

И тут же вслед за этим подумал, неужто умом девица повредилась? И, видимо, чувства его несдержанные мелькнули на звериной морде, так что гостья побелела вся, но взгляд не отвела и ответ дала:

— За цветочек твой сорванный…

Сказать, что Хозяин Леса был удивлён, значило ничего не сказать. Стоял, хмурился, пытался свести одно к одному. Всё в этот раз было навыворот. Может, сам он тому виной, что нарушил древний обычай, да только, где это видано, чтобы за сорванный огнецвет прощения просили? И о каком наказании речь? Неужто прав был филин, подозревая ведьму в недобром?

То, что она любила его гостям в уши шелухи насыпать, он знал. Да только вряд ли бы она нечто подобное сочинила, разве что решила зло подшутить над ним, да над гостьей. Только зачем? Или же девица всё это время прибывала в неведении и надумала всякого. Вот это больше на правду похоже. И всё равно конец с концом в голове Хозяина Леса не сходился.

По традиции гостью встречала его сестрица. Но то ночью, пока она могла принять человеческий вид, ежели случалось так, что новоприбывший находился в беспамятстве до утра, эту обязанность брала на себя ведьма. Раньше он и сам выходил, привечал гостей, но как сговорился со старой, так часть забот на неё сложил. Не за просто так. За услугу. Так что как бы она ни привередничала, главное — должна была объяснить, рассказать, что к чему. Но то ли в этот раз не успела или не захотела.

Ладно, с этим он потом разберётся. А пока неплохо было бы расспросить гостью, раз уж они всё-таки встретились.

Глава 13. Разговор

Не могу долго выдержать взгляда янтарного, пристального, проницательного, — опускаю очи, чувствую, как сбивается дыхание, а сердечко, словно пичуга бьётся. Вот он, какой оказывается. Высокий, сильный, суровый. И хоть звериного в нём много, всё ж таки на человека шибко похож.

Не так я себе представляла Хозяина Леса, совсем не так. Те, кто повстречал его на своём пути, разное говорили. Кто поминал чудо-юдо страшенное, кто бородатого великана, поросшего мхом, но все сходились на том, что уродлив лицом и нравом, противен видом и повадками. А как по мне… По первости, конечно, пугает взглядом и размерами, но нет в нём ни капли уродства. Напротив, хоть и страшновато по-прежнему, но так и тянет снова очи поднять, броню налобную поразглядывать, рога ветвистые, узоры на одежде, но не смею. Жду смиренно своего приговора.

Только отчего же он так долго молчит?

Стоило это подумать, как раздаётся его голос. Спокойный, всё с той же хрипотцой.

— Для начала скажи, как зовут тебя, девица?

И в этом голосе не слышу я ни гнева, ни злобы. Вскидываюсь удивлённо и чувствую, как жар к щекам приливает.

— Яра…

В ответ Лесной Хозяин одобрительно кивает.

— Яра, — повторяет он таким голосом, что жар от щёк ниже опускается, отдаётся в груди непривычным чувством. Никто имя моё никогда так не произносил, будто мёд на вкус пробовал.

— Добро пожаловать в мои владения, Яра. Так уж положено: кто срывает бутон огнецвета, обязан в хоромах лесных оставаться. И с этим ничего поделать нельзя. Вижу, никто тебе о том не сказал, а потому ты ступила за предел хором, куда опасно выходить без моего присмотра.

Гляжу на него недоумённо. Осмыслить пытаюсь сказанное. Про цветок и про то, что теперь мне здесь оставаться. Говорит он так, будто сам сожалеет о том, что случилось и вовсе не сердится. А если не сердится, то зачем мне здесь оставаться?

— Прав я? — спрашивает он, не дождавшись ответа. — Не знала о том?

— Не знала… — Киваю, а про себя старуху поминаю.

Ведь не сказала, что опасность поджидает за пределами сада. Правда настаивала, чтобы я в светлице сидела, вроде как предупредила на свой лад. Так ведь и про Лесного Хозяина убеждала, что в гневе он. Слукавила или быть может, правда думала так, а он остыл, пока по владения свои обхаживал?

Меж тем Лесной Хозяин собирает косматые брови на переносице.

— Плохо, — качает рогами и смотрит сурово.

Сердечко моё, снова в пляс пускается. Всё-таки пробирает его взгляд до нутра, так что колени ватными становятся. И сама не пойму, что чувствую. Как разговор вести, как узнать, что мне надобно? Прямо спрашивать боязно, а окольно выяснять я не мастерица.

Лесной Хозяин же продолжает смотреть пристально, а потом вдруг щуриться и вопрос задаёт, какого не ожидаю:

— А расскажи-ка мне Яра, когда рвала огнецвет, о чём были мысли твои, чего больше всего жаждала?

Пугаюсь. Зачем ему знать, о чём думала? Какой в этом прок? Или спокойствие его напускное, а от ответа моего зависит наказание за содеянное? Может, испытывает меня Лесной Хозяин, разговоры спокойные ведёт, а сам про себя взвешивает каждое моё слово.

Смотрю в янтарные глаза и сглатываю. Чувствую, как вспотели ладони. То ли от страха, то ли от стыда. Ведь чуть было не смалодушничала, хотела загадать счастье с любимым. Хорошо хоть в последний миг себя одёрнула. Вспомнила, что кроме меня на свете и другие люди есть, кому чудеса лесные нужнее. Только что мне ему ответить? Врать-то не приучена, а признаваться вслух страшно, — вдруг правда его прогневит. А с другой стороны, не было у меня злого умысла, когда цветочек срывала. И может, узнав моё желание, не рассердится Лесной Хозяин, а напротив, сжалиться надо мной. Ведь как бы там ни было, не зря его справедливым считают. А потому собравшись с духом, отвечаю:

— Хотела попросить здоровья для батюшки. Хвор он с весны. Ноги совсем не слушаются. Который месяц с лавки не встаёт.

В ответ Хозяин Леса смотрит на меня пристально, буравит взглядом, словно думает, верить мне или нет, а затем головой качает. В глазах звериных мелькает удивление. Вижу, что не прогневил его мой ответ и тотчас внутри зарождается надежда. Может, ещё не всё потеряно. Может, отдаст мне Лесной Хозяин цветок, и тот горю моему поможет.

Смотрю с надеждой, только вдруг мой собеседник отводит взгляд и как будто вздыхает.

— Благородно твоё желание, — снова смотрит на меня, на этот раз печально, с сожалением. — Только не дарит огнецвет ни здоровья, ни любви, ни счастья. Нет у него такой силы, и никогда не было.

От слов последних всё внутри опускается. Горло сдавливает невидимое разочарование, — значит, зря я цветок рвала, зря на чудо надеялась. И мало того что желанию моему не сбыться, так ещё и домой вернуться не могу. Закипают слёзы в глазах, понимаю ещё немного и не сдержусь, закрываю лицо ладонями.

— Так зачем же о нём люди легенды такие складывают, будто может он одаривать и желания исполнять? Неужели врут? — с обидой говорю я и думаю, что на многое была готова: и наказание нести, и умолять, и упрашивать, только теперь нет в том смысла. Разве что, отпустит меня Хозяин Лесной. Не вылечу батюшку, так хоть рядышком буду, облегчу его страдания.

— Не врут, просто знают не всё, вот и додумывают.

Вскидываю недоверчивый взгляд. О чём он толкует? Жду продолжения, в надежде, что расскажет подробнее, объяснит. Только Лесной Хозяин отворачивается к озёрной глади и молчит, чуть покачивая рогами. Звенит между нами тишина. Полнится стрекотанием кузнечиков, шелестом листвы, рассыпавшейся в прах надеждой и горечью. Моей горечью…

— Отпусти меня домой, — шепчу. Где только смелости набралась. — Что за злой умысел, цветком заманивать, а после держать подле себя. Зачем я тебе?

Говорю, а потом думаю. Но язык прикусывать поздно. Да и незачем, раз слово сказано. Смотрю умоляюще на серую шкуру, на мощные лапы, сложенные за широкой спиной. Жду, что скажет, объяснится ли, но Лесной Хозяин по-прежнему не роняет и звука. Только теперь его молчание, словно туча грозовая, неясно: то ли громом разразится, то ли ливнем. Чувствую, не понравились ему мои слова, только я ни о чём не жалею. Пусть рассердиться, но объяснит, за что мне доля такая выпала.

Глава 14. Думы Хозяина Леса

Чтобы быть уверенным, что с Ярой больше ничего не приключится, Хозяин Леса проводил её до хором, попросил от даров дома не отказываться и спустится к ужину в новом наряде. Сам же поспешил обратно к озеру, ибо до вечера было бы неплохо искупаться, просохнуть, причесаться, да рубаху со штанами сменить, а после привести в порядок мысли.

— Это что же такое происходит?! — встретил его всё на том же пне пернатый друг. — Неужто передумал?

Хозяин Леса не ответил. Стянул шкуру, служившей ему накидкой, вместе с рубахой и нырнул в тихие озёрные воды.

— Эй-эй, поосторожнее, — понеслось недовольное ему вслед. — Разбрызгался тут.

Пытаясь справиться с собственными чувствами, он грёб что есть мочи, раздвигая упругую водицу и устремляясь к самому дну. Достигнув же илистого ковра и как следует его взбаламутив, устремился обратно. Перед глазами всё равно стояла темноглазая красавица.

Он и сам не знал, что на него нашло. Отчего вместо того, чтобы успокоить девушку, объяснить всё как есть, и попросить потерпеть три дня, принялся расспрашивать, о чём она думала, по нраву ли ей его хоромы, зачем спешит вернуться домой… Сам ведь хотел, чтобы поскорее всё завершилось. Не желал знакомиться, и даже не думал привечать гостью. Но стоило её увидеть, — как сердце бросилось вскачь, словно он был не двухсотлетним чудовищем, а юнцом безусым.

Давно такого Хозяин Леса не испытывал, а потому подзабыл, как с девушками разговоры вести, если хочешь расположения добиться. Вот и повёл себя как мужлан неотёсанный, а не сын благородного рода: зыркал исподлобья, да вопросами мучал… Хорошо хоть Филин не ошибся, гостья его не из пугливых оказалась. По крайней мере, в обморок от его вида не упала и быстро пришла в себя. А после хоть и смотрела с боязнью, всё ж таки глаз не прятала и разговор вела прямо не увиливая.

Это его ещё больше подкупило. Ибо за годы лесного заточения он много с чем сталкивался, — и с откровенным ужасом, и с отвращением, и с лизоблюдством. Лишь один человек за всё время вёл с ним беседы как с равным, расспрашивал о том о сём, да и сам много чего интересного поведал: о мире, людях, землях чужих. Был он путешественником- баятелем, а занимался тем, что по миру ходил, сказки собирал и народ развлекал. Так вот и забрёл в его лес, а тут купальская ночь и огнецвет… Хорошим человеком баятель оказался, три вечера скрасил приятными разговорами, а уходя, не взял ни тканей, ни шкур, ни камений, поклонился в пол, да и был таков, на прощание сказав, что лучший дар — доброе слово.

Долго ещё его вспоминал Хозяин Леса, надеялся, что в гости к нему забредёт кто-нибудь столь же интересный, но время шло, а он всё больше дичал. Если бы не сестрица, да друг его верный, Филин, — давно бы с ума сошёл. Девицы же, что во владения его попадали и ладные фигурой встречались, и лицом приятные, да только ни одна сердце его не растревожила. Как же это легко удалось красавице Яре.

Хозяин Леса вынырнул на поверхность озера и тряхнул головой. Яра. Имя то какое, словно пламени язычок, острый, гибкий, притягательный, а главное, греет, но может и обжечь.

— Не иначе поколдовал кто-то или чудится мне, что твоя морда звериная улыбается, — встретил его Филин на берегу.

— Тебе показалось, — нахмурился он в ответ.

— Хороша ведь скажи? — не унимался пернатый друг.

Хозяин Леса промолчал, но перед глазами тотчас вспыхнул светлый лик девушки, глубокие омуты очей, алые манящие губы, чёрная богатая коса, спускающаяся по пышной груди, тонкий стан…

Он сглотнул. Да что же с ним такое творится? Не в первый же раз он девицу видит. Кровь внутри взбушевалась и будто против него самого восстала.

«Узнаешь её сразу, а если нет, тебе подскажет сердце», — всплыли в голове слова жестокой богини.

Он тряхнул рогами, отгоняя неприятные воспоминания, и усилием воли придавил вспыхнувшую надежду. Сколько их было — и ни одна не оправдалась.

Но, может, хоть в этот раз, — пискнул тоненький голос где-то глубоко внутри?

Нет, нельзя давать волю чувствам, потом больнее в сто крат будет. Хотя то, что жениха нет у Яры, грело душу. И сердце начинало радостно биться, стоило только вспомнить о предстоящем вечере.

Глава 15. Яра. Чудеса хором

Только когда добираюсь до своей светлицы, понимаю, как же я устала. День ещё не успел закончиться, а я уже столько пережила, сколько за один год со мной не случалось. Присаживаюсь на постель и провожу ладонью по горлу. Вроде не болит, но скорее всего, останутся следы от коварного вьюнка. Если бы не Лесной Хозяин там бы я и померла. Запоздалый испуг вперемешку с благодарностью проносится по телу мелкой дрожью, и чтобы хоть как-то отвлечься, начинаю мерить светлицу шагами, а в голове кручу недавний разговор.

Вспоминаю взгляд жёлтый звериный, обжигающий, голос глубокий требовательный, а после ласковый, и сама себя не могу понять. Вроде и боязно мне снова с Лесным Хозяином встречаться, ведь согласилась я разделить с ним вечернюю трапезу, а вроде и тянет снова увидеться. Не потому ли, что пообещал он мне рассказать о возвращении домой, да про цветок огненный?

Значит ли это, что более не серчает на меня Лесной Хозяин и потому решил не неволить? Но тогда о каком колдовстве поминал и отчего так подробно расспрашивал про помыслы и желания? А в конце так и вовсе, будто уличить в чём хотел. Правда, затем опомнился и стал ласковым…

Хожу из угла в угол, то и дело поглядывая в оконце, — проверяю как скоро солнышко сядет. Условились мы встретиться после заката в той горнице, где стол поутру ломился от яств. И вот хожу я туда-сюда, и понимаю, — неведомы мне помыслы Лесного Хозяина, неясно, что ожидать от совместной трапезы.

Хмурюсь и кидаю взгляд на лавку, где лежит наряд. В сомнениях замираю. Обещала, что приму подарок и приду к ужину в обнове, вот только надеть такое рука не поднимается, разве пристало девке деревенской царские одежды носить?

Подхожу и глажу ладонью тончайшую ткань рубашки. Вспоминаю, что слыхала я о такой от Любавы. Лечился как-то у её матери заезжий купец, да товар свой показывал. Называется эта волшебная ткань — шёлком, а та, из которой пошит сарафан, — парчой. Думала ли я когда-нибудь, что буду держать в руках такое богатство? Даже помыслить не могла. Вздыхаю, рассматривая золотое шитьё. Бежит оно узором незнакомым по подолу и рукавам, огибает каменья янтарные и алые, ласкает взор — такой красоты в жизни не видывала, да и никто из нашей деревни не видывал, даже дочь старосты.

Перед глазами помимо воли вспыхивает образ Лучезары, и я поджимаю губы. Наверное, Мирослав глянул бы на меня иначе, будь я одета в такую одежду в Купальскую ночь, а разлучница бы и вовсе извелась завистью. Последняя мысль меня как будто подначивает, и я решительно беру и рубаху, и сарафан. Пусть не увидит меня в таком наряде ни жених бывший, ни змея подколодная Лучезара, но хоть отвлекусь от мрачных дум, облачившись в такую красоту.

Правда, после полуденных приключений неплохо было бы привести себя в надлежащий вид: хотя бы лицо умыть и косу причесать, о баньке уж и не мечтаю. Задумчиво губы кусаю и осматриваюсь, — утренняя чаша и гребень исчезли, словно прибрался кто в светлице. Снова гляжу на наряд, — как такой на несвежее тело надевать? И тотчас вспоминаю слова Лесного Хозяина:

«А если что понадобится тебе, Яра, произнеси вслух просьбу свою, и хоромы мои выполнят любое твоё желание».

Снова хмурюсь. Разве можно поверить в подобное? А с другой стороны, если вспомнить волшебные перемены, что застала я, вернувшись от старухи, становится понятно, что хоромы и правда непростые.

— Мне бы водицы, да гребень… — после недолгого раздумья, решаюсь я попросить, хоть и сама не верю, что получится. Ведь если бы кто из деревенских услышал, что с домом беседу веду, как есть признали бы блаженной.

Только додумать эту мысль успеваю, как на столе возникает медный кувшин до краёв полный чистой водицы, медная же чаша с узорами чеканными и деревянный гребень искусной работы. А вслед за этим прямо в середине светлицы появляется бочка широкая дубовая, железными кольцами сшитая, а из неё валит белый пар.

Гляжу во все глаза. К таким чудесам непривычна, а потому какое-то время стою, боюсь шелохнуться, жду, что кто-нибудь появиться, объяснит, как такое возможно, но в светлице я по-прежнему одна, даже белочка куда-то запропастилась. Решаюсь всё-таки воспользоваться местными чудесами, но перед тем кланяюсь невидимому помощнику:

— Благодарю тебя, кем бы ты ни был, — и только после подхожу к бочке проверить водицу. На удивление та не слишком горяча, и не слишком прохладна. Веет от неё благодатным теплом и липовым цветом, так что я быстро забываю о своих опасениях и, скинув замаранную одежду, с удовольствием залажу внутрь. Легко и просто, так как рядом обнаруживаю специальный порожек на пару ступенек.

Отпарившись и отмывшись, чувствую себя заново рождённой. Покинув гостеприимную бочку нахожу на лавке чистый отрез холстины, но уже не удивляюсь. Как следует обтеревшись. принимаюсь за косу. Только успеваю её расчесать и просушить, как в светлице собираются сумерки. Гляжу в окошко затаив дыхание: скрылось солнышко за лесною грядой, не видно его давно, а над макушками деревьев розовым отсветом небо окрасилось. Понимаю, — пора. Сердце вдруг начинает биться пуще прежнего, как бы не опоздать. Ведь надо ещё успеть облачиться в новый наряд.

— Не волнуйся, я помогу, — слышу позади себя ласковый девичий голос.

Глава 16. Двое в Сумерках

Сумерки — тайное время, пограничное. Когда Солнцеликий уже опустился освещать нижний мир, но свет его колесницы ещё касается мира верхнего. Совсем легонечко, сливая воедино свет и тень, делая неразличимым всё то, что вокруг. Коротко это время и неумолимо, уже не вечер, но ещё и не ночь. Потому-то Веселина практически бежала. Высокая трава хлестала девушку по подолу, растопыренные ветви, так и норовили зацепить рукав или косу, но она каждый раз ловко избегала их прикосновений.

«Хоть бы успеть, — скакала беспокойная мысль, — хоть бы увидеть одним глазком, не то чтобы обнять». В такт её мыслям куковала вредная загозка, можно сказать, дразнила, так как чудилось в её куковании «нет-нет, нет-нет, — опоздала ты Веселина, жди теперь новый закат…»

В ответ девушка подобрала подол и припустила пуще прежнего. Ворвалась на знакомую полянку и замерла, вглядываясь в серые силуэты дубов и ясеней. Лишь в это недолгое время она могла свидеться с тем, кто был ей дороже жизни, но, похоже, в этот раз она всё-таки опоздала.

Сумеречный лес дышал подступающей прохладой, где-то в вышине лениво переговаривалась листва, но ни птичьих песен, ни звериной возни слышно не было. Веселина печально вздохнула, но тотчас вздрогнула, так как крепкие мужские руки обняли её со спины.

— Я уж думал, не увижусь с тобой, радость моя, — зашептал ей в ушко бархатный голос.

— Ох, дружочек мой, как же я по тебе скучала… — Василина обернулась и спрятала лицо на пахнущем перьями плече. — Вроде и виделись вчера, а кажется, будто вечность прошла, как тебя обнимала.

— Что же тебя задержало в этот раз, милая моя?

— Ох, как было не задержаться, когда в дому гостья к ужину с братцем готовилась. Должна была я зайти поздороваться, а заодно помочь с нарядом.

— Так и скажи, что любопытства сдержать не могла, небось поближе взглянуть хотела на девицу, — усмехнулся мужчина.

— Хотела, — вздохнула Веселина. — Страсть как хотела. С того самого момента, как братец её без чувств в хоромы принёс. Жаль, что в первую ночь не удалось нам с ней свидеться, уж я бы её и утешила и про братца рассказала…

— И расспросами уморила, — хихикнул мужчина, перебив Веселина на полуслове.

На что она попыталась отстраниться и одарить шутника суровым взглядом, но у неё ничего не вышло. Мужские руки обнимали крепко, да и в сумерках всё равно не разглядеть лиц друг друга, так что смотри не смотри, а только и остаётся обходиться тихою ласкою. А потому Веселина снова уткнулась в рубаху любимого и вздохнула.

— Братец-то мой не слишком разговорчив, а с ведьмой старою я сама никаких дел иметь не желаю. Знаешь ведь, как тоскливо бывает ночами…

— Знаю… — Теперь и он вздохнул. — Но, может, нынче сжалились над нами боги, может, девица та самая, что сердце чудовища растопит, и нас освободит?

Он нежно погладил любимую по макушке.

— Пусть бы так, — потёрлась она щекой о его рубаху, вдыхая до боли родной аромат, смешанный с запахом леса и ветра. — Лишь бы ведьма старая не нагадила. Чует моё сердечко, нечистое она замыслила. Сегодня я в её избу не смогла попасть, думала послушать, что она гостье нашей нашёптывать будет. Только захлопнулась дверь перед самым моим носом, а те щели и дырочки, что ранее я присмотрела, исчезли, будто и не было, — нахмурилась Веселина. — После же я углядела, как она по делам своим кралась, думала проследить, да видать, заметила меня карга старая, отвела глаза и как будто сквозь землю провалилась. Потеряла я след, хотя знаешь сам, как я ловка и юрка, когда белочкой обращаюсь.

— Знаю. Только милая, будь осторожнее, поймёт ведьма, что ты её заподозрила в чём, извести захочет. Лучше я сам попробую за ней проследить, ты же займись нашей гостьей, подсоби братцу, а то что-то мне подсказывает, не управится он за оставшиеся два дня, даже если будет стараться. Очерствел совсем за последние годы, диким стал, словно волк одиночка.

— Хорошо, дружочек мой, только уж и ты осторожен будь, не переживу я, если с тобой что-нибудь случится.

В ответ мужчина взял лицо милой своей в широкие ладони и припал к приоткрытому рту. Зажмурилась Веселина, до остатка отдаваясь настойчивым ласкам. Миг, — и нежность любимых губ растаяла, будто не было, лишь хлопанье птичьих крыльев огласило чернеющий лес.

Вздохнула Веселина. Снова она осталась в одиночестве. Ей повезло больше, чем милому дружочку, с рассвета до заката она скакала рыжей белочкой, а с заката до зари — принимала вид человеческий. Ему же выпала доля хуже её. Обращался он человеком лишь в полутьме вечерней, остальное же время суждено ему было быть птицей, — филином.

Глава 17. Ужин

Спускаюсь в горницу, где условились встретиться с Лесным Хозяином, и на меня обрушивается запах жаркого и свежеиспечённого хлеба, а живот тотчас болезненно сжимается. Запоздало понимаю, что съела бы и то и другое, а ещё вон той пареной репы и тех потрохов. Стол, заставленный всевозможными яствами, поражает своими размерами. Он намного больше, чем тот, что я видела утром и на нём столько еды, что хватило бы угостить всю нашу деревню. Глаза разбегаются, не в силах объять это ароматное великолепие, видимо, оттого не сразу замечаю Лесного Хозяина, а когда замечаю, обмираю.

Он поднимается навстречу и кажется ещё больше, чем днём. Рога чуть ли не потолок подпирают, плечи шире, шерсть темнее, только глаза звериные всё так же горят жёлтым светом. Одежда на нём тоже иная: нет больше шкуры, покрывающей плечи, вместо обычной серой рубахи из грубой ткани, — светлая, с вышитым отворотом и рукавами, штаны же свободные и широкие, подпоясанные алым кушаком.

От взгляда на него по-прежнему меня бросает в дрожь, только это странная дрожь. Словно во мне одновременно борются и опасения, и любопытство и что-то ещё, чего пока не могу распознать.

Возможно, это всего лишь игра света и тени, сотни свечей расставлены по всем поверхностям горницы, и на полу, и на сундуках, и на деревянных колёсах, подвешенных под потолком, а потому чудится на получеловечьей морде восхищение. Так или нет, но я заливаюсь краской и опускаю глаза, ощущая, как острый взгляд скользит по моей фигуре.

Спору нет, наряд красив и богат, да и смотрюсь я в нём так, словно царевна. Да только ткани настолько нежны и податливы, что непривычно обрисовывают стан, ластятся к бёдрам, и хоть и падают к самому полу, чувствую я себя, словно раздетой. Не зря мне не хотелось выходить в новом наряде к трапезе, но Веселина меня уговорила. Рыжеволосая, смешливая, ловкая, что та белочка. Она не послушала моих возражений и убедила переодеться, а после восхищённо заахала:

«Словно на тебя пошито! Да ты повернись, и вот так ещё, давай я тебе покажу твоё отражение». После чего хлопнула в ладоши и из стены выступила серебристая поверхность в резной оправе. Огромная, во весь рост. Тут и я ахнула, — себя ли увидела? А пока я стояла, удивлялась, мне на шею опустились широкие бусы с жёлтым и алым камнем, а на голову — вышитый этими же каменьями убор.

— Что же ты застыла, Яра? — обращается ко мне Лесной Хозяин, вырывая из смущённых раздумий. — Уважь меня, садись за стол. — И указывает мохнатой рукой на резной стул с высокой спинкой напротив своего.

Стул же, стоило только шагнуть в его сторону, бесшумно отодвинулся, а поверх него возникла алая подушка. Отчего я замерла в нерешительности. Вроде уже и привыкла к местным чудесам, а всё равно внутри что-то ёкает.

— Не пугайся, Яра, уж больно ты понравилась дому моему. Не всех гостей он так привечает, не всем такой стол накрывает.

— Выходит это не ваше колдовство? — решаюсь я спросить, присаживаясь на стул и чувствуя, как тот подталкивает меня к столу.

— Разве похож я на колдуна? — удивляется Лесной Хозяин. И вроде как улыбается ласково.

Я же вновь опускаю в смущении взгляд и вижу, как на пустом блюде появляется бедро перепёлки, а следом за ним, — белая рыба, украшенная неизвестным мне жёлтым кружочком и луковыми кольцами, капуста мочёная и кусочки репы пареной…

— Если не по нраву тебе то, что предложено, просто укажи чего хочешь, — продолжает наставления мой собеседник, и тут же принимается за дичь на собственном блюде.

— Да нет, отчего же, я с удовольствием всё попробую, — спешу ответить я.

Не хочется обижать волшебные хоромы. Да и почему не довериться выбору того, кто всё это приготовил?

С благодарностью приступаю к трапезе. Похоже, я начинаю привыкать к тому волшебству, которым пронизано всё вокруг. Больше того, думаю, как бы здесь понравилось моим братьям, и как бы подивился отец таким чудесам. Правда, от последних мыслей сникаю, вспоминая, что не знаю, когда смогу их увидеть снова. К тому же много ли радости в том, чтобы есть как царица, в то время как родные, скорее всего, со вчерашнего дня полуголодные? Оттого радость от вкусной еды меркнет, что не ускользает от взора Лесного Хозяина.

— Что же ты снова невесела, Яра? — мрачно спрашивает он.

Я же вспоминаю, что был обещан мне разговор об огненном цветке и возвращении домой. А потому собираю всю свою смелость в кулак и решительно поднимаю взгляд. Понимаю, что возможно снова прогневлю Лесного Хозяина, но говорю как есть. Отчего он ещё больше мрачнеет.

От лица Хозяина Леса

Стоило гостье показаться на пороге трапезной, как сердце Хозяина Леса учащённо забилось: высокая, статная, пышногрудая, — Яра притягивала взгляд. И дело было не только в наряде, который безумно ей шёл, — он лишь оттенял Богами данную красоту, но будь девушка и вовсе без рубахи и сарафана, ничего бы не изменилось. Напротив…

Не стоило думать о последнем. Коварное воображение тотчас дорисовало незаконченную мысль, а тело откликнулось давно позабытым чувством, и Хозяин Леса застыл как истукан, пожирая гостью глазами, будто девок никогда не видывал. Под этим пристальным взглядом Яра опустила голову и залилась румянцем. Так что Хозяин Леса поспешил сгладить неловкость и пригласил её за стол. Вышло грубовато.

Как бы в отместку хоромы тотчас принялись показывать, как надобно ухаживать за девушками, отчего смущение на лице Яры сменились испугом вперемешку с удивлением. Пришлось спешно успокаивать и объяснять, что она всего лишь пришлась по нраву его дому, вот он и старается ей угодить.

Что было правдой. В этот раз вздорный дом действительно вёл себя особенно щедро, это касалось не только снеди и яств, но и самого его вида. Буквально до появления гостьи он стоял печальной халупой, и вот за одну ночь превратился в трёхэтажную постройку с кудрявым крыльцом, теремом и резными наличниками. А вот для него самого эти стены не шибко-то старались, но он никогда бы не признался в этом вслух. Как не стал бы вдаваться в подробности их взаимоотношений. Да и зачем гостье знать подобное, если спустя два дня она, скорее всего, покинет его лес навсегда…

Глава 18. Утро

Утренний лес особенно хорош после ночного дождя. Капли росы крупнее обычных. Красуются на изумрудной зелени, пропуская сквозь себя косые солнечные лучи. Сверкают, словно драгоценные каменья. Радуют глаз.

Хозяин Леса тряхнул головой.

Давненько он не подмечал такие мелочи. Но сегодня, куда бы ни упал его взгляд, всё казалось особенно прекрасным: и дудки сушняка в мелких бриллиантах, и жук-бронзовка, облюбовавший навершие его посоха, и молодые квакуши, прыснувшие из-под ног в более густую траву.

Лес вокруг словно воспрянул духом, заиграл новыми красками, вдохновлённый давно позабытыми чувствами. А может, он всегда был таким, а его Хранитель так одичал и заскучал, что перестал обращать на это внимание. Как бы там ни было, Хозяин Леса с утра, сам того не замечая, приподнимал уголки губ, то глядя на вспорхнувшую с куста рябиновку, то вспоминая вчерашний ужин.

Нет, всё-таки каков молодец, — думал он сам про себя. То, что поначалу вызывало досаду, смог повернуть на пользу. И вроде слова данного не нарушил и лишнего не сказал. К тому же завлёк Яру на прогулку и, кажется, смог заинтриговать местными чудесами. Последнее особенно радовало. Очень уж хотелось показать гостье свои владения и увидеть в девичьих глазах восхищение. Возможно, узрев сердце леса, Яра проникнется величием и красотой этого места и согласится погостить ещё немного. Удивительно, но он на это надеялся не ради призрачной надежды снять проклятие, а ради тех чувств, что впервые за столько лет расцветали внутри зачерствевшего сердца…

— Быть дождю, — неожиданный смешок, донёсшийся откуда-то с дерева, вырвал из волнующих дум. — Я и не припомню, когда ты так широко улыбался за последнюю сотню лет.

Хозяин Леса мигом убрал улыбку и недовольно глянул на слившегося с корой дуба Филина.

— Как прошёл совместный ужин? Уже наметил дальнейшие действия по завоеванию девичьего сердца? — принялся расспрашивать тот, похлопав круглыми глазищами и сделав вид, что не заметил недовольства.

Хозяин Леса молча прошёл вперёд.

— Эй! — возмутился ему вослед Филин. — Если думаешь, что так легко от меня отделаешься, то глубоко ошибаешься.

После чего послышалось хлопанье крыльев и, спустя пару мгновений, упрямая птица уселась на другую ветку у него на пути. В звериную морду уставились два немигающих птичьих глаза.

— Потом поговорим. Я спешу. Обещал Яре прогулку, — попытался отделаться от друга Хозяин Леса.

— Прогулка — это хорошо, но мне хотелось бы услышать подробности. Судя по тому, о чём в ночи переговаривались наша гостья и Веселина, ты так толком и не просветил девицу ни о проклятии, ни о том, что она могла бы помочь его снять.

— А ты, значит, подслушивал чужие разговоры. И не стыдно?

— Ни капли. Особенно если дело касается моего личного счастья. Или ты забыл, что проклятье не на одном тебе лежит?

Хозяин Леса скрипнул зубами.

Конечно он помнил. Можно ли о таком забыть? Разозлённые его выходкой Боги прокляли не только его, но и весь род. Под опалу попали все, в ком текла княжеская кровь. Хорошо хоть родители не увидели его позора, — погибли несколькими годами ранее, а вот дед и сестра попали под раздачу.

— Позволь напомнить, это был твой выбор, — начиная закипать, ответил Хозяин Леса несносному Филину.

— Я помню, — тут же отозвался тот. — Но оставить Веселину одну я никак не мог. Так же, как теперь не могу позволить тебе упустить эту девушку. Ты будешь полным дураком, если хотя бы не попытаешься…

— Довольно! Я сам разберусь, что мне делать, — не сдержал рыка Хозяин Леса и рванул вперёд.

Бессильная злость клокотала внутри нестерпимым жаром. Замечание Филина было справедливо, но это не давало ему право лезть с непрошеными советами. Хозяин Леса шёл сквозь густой подлесок, раздувая ноздри, даже не замечая, как расступаются травы и кусты. Птицы, учуявшие его плохое настроение, умолкли. Понял он это лишь подойдя вплотную к саду, и увидев в сердце розария тонкую девичью фигурку. Сегодня Яра предпочла вчерашнему наряду более скромный, но не тот, что был на ней в первый день.

Он замер, восстанавливая дыхание, пытаясь вернуть себе внутреннее равновесие. Нехорошо заставлять девушку ждать, но и являться перед ней в плохом настроении, — только отпугивать. А ведь ему хотелось совсем иного.

Глава 19. Прогулка

Просыпаюсь оттого, будто щекочет кто по лицу. «Верно, кот мой вернулся с ночной охоты», — мысль в голове проскакивает, а следом за ней подскакиваю и я. Несколько мгновений испуганно озираюсь, — забыла, где нахожусь, — но натолкнувшись взглядом на стены в изразцах, да как следует осмотревшись, вспоминаю и про хоромы, и про Лесного Хозяина, а также про то, что быть мне здесь гостьей ещё два дня…

Вздыхаю. Вроде недолго, но сердце тотчас щемит тревогой за братьев и отца. Как они там? Ждут ли, что вернусь, или думают, что сгинула я в тёмном лесу? Радуются ли моей пропаже соседи, или печалятся? И каково сейчас Мирославу? Чует ли он вину за собой, сожалеет ли хоть о чём-нибудь?

От последней мысли закусываю губы.

Зря, зря вспомнила друга сердечного. Слёзы тут как тут, жгут в уголках глаз. Упрямо утираю их ладонью и резко встаю. К радости моей на столе уже поджидает большая медная чаша и полный кувшин воды, и я спешу смыть незваную горечь. Ополаскиваю лицо, чувствуя, как мокрые дорожки сбегают по щекам, шее, ключицам и на душе становится легче.

Придя в себя, рядом на лавке нахожу новый наряд, ещё краше прежнего. С восхищением его рассматриваю, но с сожалением качаю головой. Как в таком по лесу бродить? Да и после вчерашнего, когда Лесной Хозяин так истово рассматривал меня с ног до головы в облегающем наряде, не слишком-то хочется лишний раз привлекать его внимание, а потому низко кланяюсь дому, благодарю за подарки, но прошу рубаху и сарафан попроще. И дабы ненароком не обидеть, объясняю про лесную прогулку.

Богатый наряд тотчас исчезает, а его место занимает другой. Но, несмотря на то, что узоров и украшений на нём меньше, а ткань грубее, всё равно он разительно отличается от привычных деревенских: и более тонкой вышивкой, и цветом. Знаю, такой зовётся пурпуром.

Беру в руки сарафан, провожу ладонью. Видела я подобную ткань лишь однажды, когда через нашу деревню проезжал один из князей со своею дружиной. Был его плащ похожей окраски. Вздыхаю. Снова просить о замене не поворачивается язык, и я смиренно облачаюсь в тонкий хлопок рубашки, а следом в сарафан, хоть, как и вчера чувствую себя неловко. После привожу в порядок волосы, убираю их в косу, обуваю сапожки и спешу в сад.

Договорились мы с Лесным Хозяином встретиться на восходе. Небо только-только зарумянилось. Значит, буду я в условленном месте даже чуть раньше и успею полюбоваться его красотами, а заодно собраться с мыслями.

В волнении сбегаю по ступеням. Многое мне вчера пообещал Лесной Хозяин показать да рассказать, но более чудес его и устройства леса волнует меня возвращение домой (хоть и был означен срок, а всё ж таки многое осталось непонятным) и цветок Огнецвета по-прежнему не идёт из головы.

Ахаю, вспомнив, что снился он мне прошедшей ночью. Привиделось, будто снова его срываю, и горит он в моих руках, но ладоней не обжигает. Больше ничего не помню…

От яркого воспоминания замираю среди горницы, где вчера прошёл ужин, и вижу накрытый стол. На белой скатерти в серебряном блюде дышат жаром ароматные булочки, блестит янтарной драгоценностью мёд, а рядом стоит полная чашка свежайшего творога.

— Не серчай на меня, — обращаюсь я к дому ласково и кланяюсь. — Не успею я твоих угощений сейчас отведать. Очень спешу.

После спускаюсь в подклет и выхожу на крыльцо. Утренний воздух окутывает свежестью, и на мгновение я забываю обо всём. Даже боль, притаившаяся в сердце, затихает. Встречает меня сад бутонами алыми и голубыми, росою на изумрудных листьях, благоуханием сладким и жужжанием пчёлок. Уж они-то ещё раньше меня проснулись и сразу за дело. Не то что я…

Понуро опускаю плечи, вспоминая дом. В нём и так рабочих рук не хватало, а теперь и подавно. От печальных дум отвлекает тихий шорох. Оборачиваюсь и вижу, как из тени орешника навстречу мне шагает Лесной Хозяин. В простой рубахе и штанах, шкуре поверх плеч и посохом в руке. Давно ли он там стоял или только пришёл? Мысль проносится в голове и тотчас исчезает, стоит попасть под жёлтый гипнотический взгляд.

— Как спалось тебе Яра? Не обидел ли кто, пока меня рядом не было? — серьёзно спрашивает он.

Искренне удивляюсь, но быстро нахожусь с ответом:

— Благодарю тебя Лесной Хозяин за заботу, сладким был мой сон. — Кланяюсь. — Пекутся обо мне в доме твоём, как о желанном госте. Не на что мне пожаловаться.

Понимаю, что доволен Лесной Хозяин моим ответом. Хоть и кажется с виду суровым, но на зверином лице мелькает тень улыбки, после чего кивает он мне и приглашает следовать за ним, туда, где сад постепенно диким становится и превращается в лес.

Иду я рядышком, а про себя думаю, что он имел в виду? Из вежливости спросил или, правда, кто-то меня обидеть мог? Старуху я больше не встречала, волшебный дом ко мне внимателен, словно отец любящий, Веселина же, кем бы ни была, сколь ласкова, столь и прекрасна сердцем и душой. Трудно представить, чтобы могла она хоть кого-то обидеть.

Тут же вспомнился мне наш с ней ночной разговор. Поджидала она меня в моей светлице после ужина. Расспрашивала о жизни деревенской, о людях, о семье моей подробно, а о себе ни слова не сказала. Попыталась я было выведать у неё хоть что-то о доме, да о самом Хозяине, но она лишь грустно улыбнулась, попросила его не бояться, и уверила, что всё скоро раскроется, может сам братец и расскажет. А кто такой этот братец, не объяснила. Поняла я лишь, что не всех обитателей дома ещё повидала.

Но стоит мне ступить в густой подлесок, как вылетают из моей головы всё тревожные мысли. Не узнаю я лес, — так он преобразился. Ожил, заговорил, запел.

Деревья над головой сомкнулись в лоскутный купол. Сквозь который просвечивает лазурное небо и золотистые лучи падают под ноги, играя прозрачной тенью листвы. Высокие травы и заросли расступаются перед нами, если тропка становится уже. В кустах поочерёдно мелькают смешные мордочки то зайца, то ежа, то лисий нос. По веткам, склонив голову набок, скачут и переговариваются любопытные вороны, по стволам скользят юркие поползни.

Глава 20. Брешь

Замысел Хозяина Леса был простым. Показать Яре как можно больше местных чудес, приоткрыть завесу таинства, чтобы прикоснулась она к тому, от чего люди совсем далеки. Ни одного гостя не водил он в сердце заповедного леса, ни одну девицу, как бы хороша та ни была, а её — захотелось.

Единственное, что омрачало намеченную прогулку, — обещанный рассказ об Огнецвете и другом колдовстве, и всё внутри Хозяина Леса противилось этому. Да и не было такого условия, — рассказывать гостям о своём проклятии. Только сестрица и её жених могли додуматься до мысли, будто если девушка всё узнает, то непременно проникнется, пожалеет и попробует помочь. Но побираться чужой жалостью, как какой-то нищий, Хозяин Леса не желал. И да и просто просить о помощи, было не в его характере. А вот что ему истинно хотелось, так это чтобы Яра осталась с ним, согласилась погостить больше положенного срока. Так был бы шанс узнать друг друга ближе, и чем боги не шутят, может быть, зажечь в её сердце ответную искру. Ведь если увидит она в нём не зверя, а человека, есть крохотная надежда снова им стать…

Тем не менее не сдержать собственного слова он не мог, а потому ломал голову, как поведать обо всём, не раскрывая произошедшего несколько веков назад и тяжелевшего на сердце неподъёмной глыбой. Того, что он не в силах был исправить, — разве б только Боги повернули время вспять. Да и тогда вряд ли что-то бы изменилось. Ведь вместе со временем и он сам, вновь превратился бы в пылкого юношу, застигнутого врасплох горем и несправедливостью. Снова бы вспылил, наломал дров, и исход был бы тот же.

Поэтому, прежде чем что-то говорить, Хозяин Леса решил показать Яре заповедные места и их волшебных обитателей, а заодно дать себе отсрочку. Удивительно, но это возымело действие. То ли он сам, наконец, успокоился, наблюдая за восхищением и радостью своей гостьи, то ли присутствие любимца Рогора так повлияло, но нужные слова неожиданно нашлись сами. Сложились в ладную картинку, так что он поспешил поскорее озвучить их Яре. А чтобы пресечь последующее любопытство, свалил всю ответственность на Богов.

И ведь не соврал ни слова: «так захотели Боги». А кто же осмелиться оспаривать волю Богов? Впрочем, Яра и в этот раз его удивила. И ведь так искренне спросила:

— Зачем же это надобно Богам?

Что он не сразу нашёлся что ответить. Потому что знал. Знал, почему и за что. И в горле тотчас застрял ком. Только и смог выдавить из себя: «Боги известные шутники».

В ответ всё внутри заволновалось. Забурлило. Заходило ходуном. Лес откликнулся тихим стоном. И вначале Хозяин Леса было подумал, что его настроение передалось всему вокруг, но лес продолжал возмущаться. Скрипели старые ворчливые деревья, шумела нездоровым шорохом листва, осуждающе молчали древние камни. Темнела алыми каплями кровь на изумрудной траве…

Хозяин Леса мысленно метнулся в ту сторону и внутри него всё похолодело. Кто-то. Пробрался. В заповедный лес. Мало того, вздумал охотиться на его золотых оленей! Вторя поднимающемуся из глубины гневу, вдалеке всполошилась стая ворон. Вслед за этим унёсся с поляны Рарог. Беспокойно вскочила на лапы медведица. И гостья, и переживания о проклятие мигом вылетели из рогатой головы. Из горла вырвался утробный рык, и Хозяин Леса сорвался в сторону, где ещё гуляло испуганное эхо вороньего карканья.

Стволы и кустарники проносились мимо. Деревья расступались, а зверьё разбегалось в стороны ещё задолго до того, как он приближался. Давненько человеческая нога не ступала туда, куда не положено. Но это бы и полбеды, за такое он обычно не наказывал. Пугал до смерти, да выпроваживал восвояси. А вот за охоту в своих владениях нарушителю могло и не поздоровиться. Хотя опять же зависело от случая. Одно дело поймать в силки жирную куропатку посреди голодной зимы, и совсем другое — посягнуть на драгоценных княжеских оленей.

Добравшись до места, Хозяин Леса замер, тяжело дыша, втянул влажным носом тревожный воздух, тряхнул рогами, повёл сощуренным взором и безошибочно остановился на окроплённой кровью траве. Вокруг не было ни души, ни звериной, ни человеческой. Он прикрыл глаза и прислушался. Судя по всему, раненый олень скрылся в чаще, и чуть позже он его обязательно найдёт и осмотрит, а вот куда подевался незваный злодей, было неясно.

Сколько Хозяин Леса не старался, — уловить нужный след не удавалось. Словно чужака что-то укрывало от всевидящего ока леса. Может, оберег, а может что похуже.

Он ещё раз внимательно огляделся, затем вернулся взглядом к следам в примятой траве, после приметил сломленные веточки в ближайшем орешнике и шагнул в ту сторону. Над головой перешёптывались столетние дубы, рядом кустился тот самый орешник, а прямо за ним извивалась невидимая ниточка ручья. Того самого, через который он перенёс Яру на руках, только ближе к поляне тот набирался сил, а здесь был ещё слабым. Несмотря на это, именно этот ручей был одним из хранителей заповедного леса. И если обычный человек смог его пересечь, — значит, где-то образовалась брешь.

Что ж, посмотрим, что расскажут деревья, мрачно подумал Хозяин Леса и прикоснулся огрубевшими пальцами к ближайшему дубу.

Глава 21. Яра. Нежданная встреча

Лесной Хозяин давно затерялся меж могучих стволов, а я напуганная его внезапным гневом, всё боюсь шевельнуться. Вслушиваюсь в шёпот деревьев, в эхо лесное, неотрывно смотрю в ту сторону, только оттуда не доносится ни шороха, ни скрипа. И неясно ждать ли его возвращения или бежать прятаться в хоромах. И вроде знаю, — нет ни в чём моей вины, но отчего-то страх не отпускает и мысль единственная ходит по кругу: что же так прогневило Лесного Хозяина, что вмиг слетело с него всё человеческое?

Дрожь до сих пор пробирает от звериного рыка. А потому так и стою, пока лица не касается порыв ветра. Промозглый и совсем не ласковый. Ёжусь и растираю плечи руками, гляжу на небо и вижу, что стало оно с одной стороны темнеть, — как бы дождь не полил. Меж тем, лес, как и я затихший в ступоре, медленно наполняется жизнью: робко перекликаются меж собой птицы, мелькают белокрылые бабочки, шелестит листва, словно о чём-то шепчется.

Но неспокойно мне, — притаившаяся на сердце тревога не отпускает. Оставил меня Лесной Хозяин в одиночестве, рванул вперёд и даже не оглянулся, а что мне делать не сказал. Может, правда вернуться в хоромы? Оглядываюсь и вспоминаю: вон за теми кустами — ручей, а за ним — тропинка. Вьётся, петляет, расходится в разные стороны. Можно попытаться самой найти обратный путь, вот только… после вьюнка окаянного, уже не решусь по запретному лесу гулять в одиночестве. Да и маяться неизвестностью сидя в доме, тоже желания нет.

Лучше тут обожду, может, вспомнит обо мне Лесной Хозяин, вернётся, расскажет, что приключилось в его владениях. Хотя, если он не в духе, вряд ли смелости наберусь о чём-то ещё расспрашивать, а сам он лишнего слова просто так не скажет. Это я уже поняла.

Со вздохом опускаюсь в травы. Может, делом себя занять, да венок сплести? Хотя нет, плохая это идея, слишком уж ярки воспоминания Купальской ночи, не хочу душу бередить. Так что просто принимаюсь гладить руками травы, перебирать ароматные соцветия, но это не помогает. Чувствую, как против воли катится по щеке слеза…

Злюсь сама на себя. Что же это я, так и буду реветь каждый раз и боль свою подкармливать? Поджимаю губы, касаюсь пальцами серебристых стеблей, рву полынную метёлку, растираю в ладонях и вдыхаю горький запах. Мне заметно становится легче, так что спустя какое-то время отбрасываю чёрную косу за спину, расправляю на коленях богатый пурпур сарафана и уже более радостно принимаюсь рассматривать всё вокруг. Когда ещё окажусь в самом сердце запретного леса мне неведомо, потому, чтобы всю жизнь не жалеть, надо бы это короткое время провести с пользой.

Будто ответом на моё решение, подмигивает мне приветливо из-под ног алый огонёк. Удивлённо раздвигаю травы, нахожу листья земляники, а под ними — спелые ягоды, только вряд ли это они мне подмигивали. Тянусь к одной из них и замираю… неужели не кажется то мне? Тут-то в голове и всплывает разговор за ужином: «Увидишь ты Яра, ягоды-самоцветы и цветы, поющие голосами девичьими».

Трогаю ягоду пальцем, падает она мне в ладонь. Ойкаю от неожиданности. Не хотела я вовсе этого, но раз уж сама упала, тяну драгоценность поближе, рассматриваю на свет, ловлю алые блики. Растёт как ягода, а на самом деле самоцвет. Разве такое бывает? — продолжаю удивляться я. Хоть и упоминал о том Лесной Хозяин, не верилось мне.

Хотела я потянуться за другой, но вдруг слышу неподалёку тихое и жалобное мычание. А вслед за этим из леса выходит олень с золотою шкурою, но не Рагор, нет у этого ветвистых рогов, — лишь махонькие заделы по два отростка каждый, да и размером он помельче. Идёт медленно, прихрамывает и время от времени жалобно мычит.

От неожиданности выскальзывает ягода-самоцвет из моих пальцев, теряется в траве, я же медленно поднимаюсь на ноги, шепчу:

— Что случилось, миленький?

Олень тотчас вскидывает морду и замирает.

— Не бойся, не обижу тебя. — Делаю робкий шаг вперёд.

Обычно зверьё в лесу пугливое, но здесь, во владениях Лесного Хозяина всё иначе. Вот и гость нежданный тянет морду в мою сторону, принюхивается, и хоть настороженно стрижёт ушами, не спешит убегать.

— Что же с тобой приключилось? — ласково спрашиваю, приближаясь к оленю. Протягиваю руку, касаюсь влажной шерсти. Видно, что зверь устал от долгого бега и выбился из сил.

Глупая мысль мелькает в голове: быть может Лесной Хозяин и перепугал животное своим рыком или когда проносился мимо? И тотчас прикусываю язык, потому что замечаю, как олень поджимает заднюю ногу. Нагибаюсь ближе и вижу, что из его бедра к колену пролегла багровая дорожка, а из раны торчит обломок стрелы.

Внутри всё холодеет. Кто же посмел охотиться в запретном лесу? И у кого могла подняться рука на диковинного зверя? Но долго о том думать мне не приходится, так как олень вконец ослабнув, укладывается в траву.

Присаживаюсь рядом, пытаюсь рассмотреть рану. Хорошо бы её водой обмыть, а после прикрыть лопухом или подорожником. Да только поблизости ничего из того не вижу. Правда, вспоминаю про ручей.

— Потерпи миленький, я сейчас…

Кидаюсь в его сторону, зачерпываю целую горсть и спешу обратно. Осторожно лью на рану, одновременно соображая, как бы обломок стрелы извлечь, но не навредить. Не сильна я в целительстве, сюда бы Любаву, вот кто не растерялся бы и мигом помог раненому животному. А я что? Только и могу, присесть рядом, взять склонённую голову на колени и утешительно гладить выпуклые надбровья и влажную шёрстку меж проклюнувшихся рогов.

Только и того не успеваю, потому как вслед за оленем из лесу выходит охотник. О том говорит и одежда его, и лук за спиной. Высокий, статный, светловолосый. Смотрит на меня до боли знакомым взглядом.

— Яра? — удивлённо вскидывает брови он, и сердце моё сжимается.