Наречённая водой

Часть 1 «Заводье»

Алёна нервно покрутила железное колечко на указательном пальце: то поддевала его большим, то растирала, нагревая дешёвый металл побрякушки, доставшейся от покойной матери. Кольцо плавно скользило по сухой коже и в любой момент грозило соскользнуть — оно было ей заметно велико. Пальцы у Алёны всегда оставались тонкими, да и сама она была худосочной, унаследовавшей от отца лёгкую кость, густую черноту волос и яркую голубизну глаз. Единственное, что перешло к ней от матери, — упрямый, непокорный характер, который и привёл её сейчас к облупленному дорожному знаку на въезде в медленно умирающее Заводье.

Опустив небольшой дорожный чемоданчик прямо в грязь у ног, Алёна — Алёна Викторовна Воскресенская, если официально — шумно выдохнула, разглядывая, во что превратились её кроссовки после недавнего дождя.

Встряхнув затёкшие кисти и размяв ноющую от долгой дороги шею, Алёна уставилась вдаль, прикидывая, сколько ещё предстоит тащиться до дома бабки Нюры. Деревушка хоть и маячила на горизонте, вот только старухин дом стоял в самом её конце, почти за околицей. Вещей было немного, но после многочасовой тряски в автобусе и последующей волокиты даже лёгкий рюкзак на плече казался неподъёмной ношей.

Мара побери этот проклятый автобус. Кто же мог подумать, что ржавая махина заглохнет, не дотянув до конечной. Пришлось выныривать из сладкой дрёмы и спешно добираться пешком, пока не стемнело. Ждать следующего рейса в такой глуши — пустая трата времени. Поэтому Алёна решила, что тридцать с небольшим минут можно как-нибудь перетерпеть. Однако уже через четверть часа она горько пожалела об этом решении.

Утерев рукавом джинсовки испарину со лба, Алёна торопливо сунула колечко в карман, оно юркнуло туда вместе с телефоном, на котором, как и ожидалось, не было ни одной палочки сети. Вокруг ни души: лишь игольчатые стены высоких елей по обочинам да пустые поля с редкими жёлтыми пятнами весенних первоцветов. В воздухе висела влажная прохлада, напоённая запахом хвои и молодой зелени.

Поёжившись, Алёна наскоро застегнула джинсовку и ускорила шаг. Хоть сейчас и май, по всё ещё изредка кусал холод — только простуды сейчас не хватало, чтобы свалиться с температурой в чужом доме!

Сделав несколько широких шагов, Воскресенская обогнула скособоченный указатель. Кажется, с последнего раза он нисколько не изменился: всё так же кренился, как и в её детстве. Неизменными остались и потёртые, почти выцветшие буквы: вместо «Заводье» поначалу читалось что-то вроде «Аводь». Воспоминания о детских годах были смутными, но эту деталь она почему-то запомнила крепко-накрепко с того дня, как вместе с мамой спешно покинула деревню.

Небо вдалеке почернело и пару раз глухо, предупреждающе громыхнуло, предвещая очередной дождь. Поэтому Алёнка прибавила шагу, не желая промокнуть под внезапным ливнем. Дорога, покрытая разбитыми бетонными плитами, извивалась рваными зигзагами вперёд, унося Алёну всё дальше от трассы с редкими мелькающими машинами.

Заводье никогда не было местом, куда стремились люди. Скорее, из него бежали — как можно скорее и дальше. Так поступила и мать Алёнки, Ольга. Все связи с прошлым мать благополучно оборвала. На любые расспросы Алёнки о том, почему они так спешно уехали и не общаются с бабой Нюрой, она отвечала уклончиво и переводила разговор на другую тему. В конце концов, Алёна оставила попытки докопаться до правды и приняла шумный, пыльный мегаполис как данность, пока мать не слегла от тяжёлой болезни и тихо не умерла.

Потеря матери стала для Алёнки тяжёлым ударом. Всё-таки, кроме Ольги, у неё никого близкого не осталось. Так она думала, пока, перебирая старые вещи, не наткнулась на пожелтевший клочок бумаги с адресом бабы Нюры. По правде говоря, она ни на что особо не рассчитывала, тем более на трепетное воссоединение. По сути, они были чужими людьми, разделёнными десятилетиями молчания. Тем не менее она решила написать короткое письмо, сухо сообщив о смерти матери.

К её удивлению, ответ пришёл довольно быстро. Баба Нюра выразила соболезнования и неожиданно, но настойчиво пригласила к себе в гости. Мол, одной такое горе переживать тяжело, лучше быть рядом с родной кровью, заодно и упущенное можно наверстать. На что Алёнка поразмыслила и решилась поехать.

В воспоминаниях образ бабы Нюры давно потускнел, но одно Алёнка помнила отчётливо: она всегда оставалась улыбчивой и безобидной старушкой с мягким голосом, которая часто рассказывала ей сказки перед сном и заплетала косы.

Что именно рассорило мать с Нюрой, Алёна так и не узнала. Теперь спрашивать было не у кого, да и смысла ворошить старые раны она не видела. Причин для конфликта могло быть множество: амбиции молодой Ольги, стремившейся вырваться в большой город; попытка заглушить боль от ранней смерти мужа — и по совместительству отца Алёны, которого та почти не помнила; или что-то совсем иное, что привело к неизбежной ссоре Ольги с матерью и навсегда перечеркнуло всё, что было между ними раньше.

В любом случае оставаться в квартире, где каждый уголок напоминал о матери, становилось невыносимо. Алёнка честно пыталась обжиться заново, но ничего не получалось, да и раны на душе ещё не успели затянуться. Поэтому, решив дать шанс туманному отголоску прошлого, она быстро собрала вещи и отправилась в дорогу. Деревня лежала далеко, пришлось составлять маршрут с несколькими пересадками, изрядно повозившись с расписаниями поездов и автобусов. Почему-то раньше Алёнке казалось, что деревня находится гораздо ближе, хотя точного её местоположения она никогда не знала: Ольга очень постаралась, чтобы полностью отрезать дочь от того места.

В какой-то степени это фанатичное желание Ольги так сильно отгородить Алёнку напрягало, но и оставаться в городе уже не было смысла. Ничто её там больше не держало. Матери не стало, друзей и в помине не было, с работы недавно сократили, а с парнем она рассталась. Первое и объяснять не нужно, со вторым не сложилось, третье тоже как-то само собой случилось. Что же до последнего, отношения были недолгими, но вполне тёплыми, пока не выяснилось, что живут они в совершенно разных ритмах.