Наш секрет

Пролог

Добро пожаловать в мою новинку о сводных, которая будет бесплатной в процессе написания. Буду благодарна любой поддержке!

Пролог

Лиза Широкова

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках край свитера – привычка с детства, помогавшая хоть как‑то собраться. Макс облокотился на подоконник, нарочито медленно листал что‑то в телефоне, делая вид, что меня здесь нет. Собственно, как обычно.

– Я могу взять вот эту полку? – осторожно спросила я, указывая на верхний ярус шкафа. – Мне нужно куда‑то сложить зимние вещи…

Он даже не поднял глаз.

– А без моего разрешения никак? Прямо катастрофа, если не занять ещё кусок пространства.

Я сглотнула, но решила не отступать.

– Просто хотела быть вежливой.

Макс наконец оторвался от экрана, посмотрел на меня с этой своей ледяной усмешкой:

– Вежливость – это когда не вваливаются в чужую жизнь без спроса. А ты, кажется, именно так и поступила.

Его слова ударили сильнее, чем я ожидала. Но я не собиралась показывать слабость.

– Знаешь, что? – голос чуть дрогнул, но я выровняла его усилием воли. – Я не выбирала переезжать сюда. Не выбирала терять маму. И уж точно не выбирала иметь такого «брата», который смотрит на всех, как на грязь из-под ногтей.

В тот же миг его лицо исказилось от ярости. Макс резко отбросил телефон на подоконник – тот заскользил и чуть не упал. Он сделал стремительный шаг ко мне, сжал кулаки.

– Замолкни, – его голос прозвучал низко и жёстко. – Думаешь, ты одна тут страдаешь?

Я отступила, прижавшись спиной к шкафу. Сердце заколотилось где‑то в горле, ладони вспотели. Вблизи он казался ещё выше и мощнее, а в глазах читалась такая злость, что по спине пробежал ледяной озноб. Я замерла, не в силах пошевелиться.

Но вдруг Макс остановился. Всего в шаге от меня. Медленно опустил взгляд, встретился с моими глазами, и его лицо неожиданно расслабилось. Губы искривила усмешка – холодная, почти презрительная.

– Что, испугалась? – тихо спросил он. – Правильно. Так и надо.

Развернулся и направился к двери. На пороге обернулся через плечо:

– Полка твоя. Только не забывай, кто здесь главный.

Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

Я выдохнула – прерывисто, с дрожью, чувствуя, как подкашиваются ноги. Присела на край кровати, обхватила себя руками. В груди всё ещё бушевала буря: страх, обида, злость… И странное, неуместное ощущение, будто что‑то необратимо изменилось в эту самую секунду.

Что‑то, чего я пока не могла понять… Но уже чувствовала, что между нами что-то происходит…

Визуалы

Максим Волков

Лиза Широкова

Глава 1.

Максим Волков

Я ненавидел утро. Особенно школьное. В эти моменты, когда будильник разрывает тишину мерзким писком, а за окном ещё темно, будто ночь решила никогда не кончаться, я чувствовал себя особенно паршиво.

Просыпаться – значит снова столкнуться с реальностью. Той, где отца больше нет. Где его кресло в гостиной пустует. Где на кухне не пахнет его чёрным кофе с двумя ложками сахара. Где никто не спросит: «Ну что, парень, готов к новому дню? На выходных рванём на рыбалку».

Мне вот-вот исполнилось восемнадцать. Одиннадцатый класс… Совсем взрослый, по всем меркам. Но внутри я всё ещё тот мальчишка, который прячется от боли за маской безразличия.

Я перевернулся на бок и уставился в стену. На ней висел постер с «Металликой» – отец подарил на четырнадцатилетние.

«Настоящий рок, Макс, – сказал тогда. – Не то, что эти ваши попсовые песенки».

Я сглотнул комок в горле и резко сел на кровати.

Пора.

Натянул чёрную толстовку с капюшоном, джинсы, кроссовки. В зеркале отразился парень с тёмными кругами под глазами и жёстким взглядом. Знакомое отражение. То, которое все в школе и знали. Макс Волков – тот, с кем лучше не связываться. Я проблемный, злой, агрессивный. Я не стремился к этой репутации. Она сама приклеилась, как жвачка к подошве. После смерти отца я перестал играть по правилам. Перестал пытаться быть «хорошим мальчиком», каким он хотел меня видеть. Всё вдруг перестало иметь значение. Учёба, оценки, экзамены. Желание выбиться в люди. И мама не могла со мной справиться. Она будто не ощущала той же боли. Я же чувствовал. Не зря уже через год связалась с другим мужиком.

В кухне пахло тостами и растворимым кофе. Тот самый мужик – отчим, Андрей Сергеевич, сидел за столом и втыкал в свой телефон, как обычно.

– Доброе утро, Макс, – кивнул он.

– Ага, – буркнул я и налил себе кофе из кофемашины.

Он хотел что‑то сказать, но передумал. Мы так и жили – два чужих человека под одной крышей, которых связывала лишь хрупкая женщина. Он пытался быть отцом, я отталкивал его. Это стало нашей рутиной.

Выйдя из дома, я направился к гаражу. Там, укрытый чехлом, стоял мой мотоцикл «Кавасаки», который отец купил мне на шестнадцатилетие. Помню тот день, как вчера. Я был таким счастливым, что чуть не визжал от радости. Стоил он офигеть как прилично, особенно для подростка вроде меня, но батю это не остановило…

– Ну что, парень, – он хлопал меня по плечу, глаза светились гордостью. – Теперь ты настоящий байкер. Только помни: скорость – это хорошо, но голова на плечах – лучше. И никогда не гони, когда на душе тяжело. Это до добра не доведёт.

Я снял чехол, провёл рукой по обтекателю. Металл был холодным на ощупь. Отец всегда говорил, что мотоцикл – это свобода. И в какие‑то дни только он спасал меня от удушающей пустоты внутри.

Завёл двигатель – тот зарычал, пробуждаясь к жизни. Звук вибрации отдавался в груди, прогоняя остатки утренней тоски. Я надел шлем, проверил зеркала и выехал на улицу.

По дороге к школе я немного сбавил скорость. Ноябрь не щадил никого: асфальт был мокрым, воздух – колючим. Но ветер в лицо, рев мотора и ощущение контроля над транспортом – это то, что помогало мне оставаться в реальности.

По пути встретил Митяя и Лёху – моих так называемых «кентов». Они стояли у автобусной остановки, кутаясь в куртки. Те ещё были раздолбаи, если честно. Но мне было легче с ними. А им со мной.

– О, Волчара! – Дима замахал руками. – На мотоцикле? Круто, брат, как не унесло-то?!

– Да нормас, – я слегка улыбнулся, впервые за утро. – Поехали вместе? Я тебя скину по дороге. Полетаешь…

Лёха ухмыльнулся, Митяй заржал в голос.

– Говорят, новенькие из параллели хотят с нами разборки устроить. Из‑за той истории с их приятелем.

Я остановился и посмотрел на них.

– Пусть приходят, – холодно бросил я. – Разберёмся.

Они засмеялись, думая, что я шучу. Но я не шутил. Драки стали моим способом выплеснуть всё то, что копилось внутри. Гнев. Боль. Тоску по отцу. Каждый удар кулаком – это крик, который никто не услышит.

По дороге я остановился у старого турника во дворе. Снял рюкзак, размял плечи и начал подтягиваться. Раз. Ещё раз. Ещё. Мышцы горели, дыхание сбивалось, но я продолжал, пока руки не задрожали от напряжения. Это помогало – хоть ненадолго заглушало ту боль внутри.

В школе всё шло по привычному сценарию. Шепотки за спиной. Девушки, которые бросали взгляды – кто с интересом, кто с опаской. Ведь кто-то из них боялся со мной связываться, а с кем-то у меня и впрямь было разное. Учителя, которые вздыхали, увидев меня в коридоре. Им не нравились ни тату на моём теле, ни серьга в ухе, им не нравилось даже то, как я смотрю на них порой.

Наш директор говорил, что у меня взгляд уголовника… Мол кривая дорожка меня только и ждёт…

На уроке математики, пока Марья Ивановна бубнила про квадратные уравнения, я смотрел в окно и вспоминал…

Отец учил меня кататься на велосипеде. Держал за раму, бежал рядом, кричал: «Держись, Макс! Не бойся упасть!» А потом отпустил. И я поехал. Впервые сам. Он тогда так смеялся, хлопал меня по плечу: «Молодец, парень! Видишь, всё получается, если не бояться!».

Глава 2.

Лиза Широкова

Похороны прошли под серым, свинцовым небом. Казалось, сама природа оплакивала маму вместе со мной. Я стояла у могилы, сжимая в руках край чёрного платка, и не могла поверить, что это происходит на самом деле.

Ещё неделю назад она заваривала свой любимый зелёный чай, улыбалась и говорила: «Лизок, посмотри, какие тюльпаны я посадила – они расцветут к твоему Дню Рождения». А теперь… теперь её нет. И тюльпаны, наверное, так и останутся нераспустившимися в холодной земле.

Люди подходили, говорили какие‑то слова. Тёплые, сочувственные, но они проходили мимо меня, не достигая души. Кто‑то гладил по плечу, кто‑то шептал: «Держись, милая», но я не чувствовала ни прикосновений, ни поддержки. Внутри образовалась пустота – огромная, чёрная дыра, которая всасывала в себя все эмоции, оставляя только оцепенение.

– Лиза, – дядя Сергей, мамин брат, осторожно взял меня за локоть. – Пойдём, девочка. Пора.

Я кивнула, но не сдвинулась с места. Смотрела, как гроб опускают в землю, как первые комья земли ударяются о его крышку. Звук этот отпечатался в памяти – глухой, безжалостный.

Мама всегда говорила, что смерть – это не конец. Что душа продолжает жить в воспоминаниях, в улыбке ребёнка, в цветке, который ты когда‑то посадил. Но сейчас я не могла в это поверить. Всё, что я чувствовала – это невыносимую, разрывающую боль потери.

Дома было тихо. Слишком тихо. Ни запаха выпечки по утрам, ни её голоса, напевающего что‑то за уборкой, ни смеха, который наполнял весь дом теплом. Я зашла в её комнату – всё осталось на своих местах: халат на стуле, книга на тумбочке, раскрытая на 143‑й странице, флакончик духов с запахом лаванды.

Села на край кровати и прижала к лицу её подушку. Ещё пахла ею – шампунем с ромашкой и чем‑то неуловимо маминым. И тогда, впервые за эти дни, я разрыдалась по‑настоящему. Беззвучно, задыхаясь, сжимая ткань в кулаках. Слезы текли по щекам, капали на одеяло, оставляя тёмные пятна.

В тот вечер я не хотела жить. Не хотела просыпаться завтра, видеть это серое небо, идти в школу, отвечать на сочувственные взгляды одноклассников. Зачем? Без мамы мир потерял краски, смысл, тепло. Я свернулась калачиком на её кровати, уткнулась лицом в подушку и прошептала в тишину:

– Забери меня к себе… Пожалуйста…

Но утро всё равно наступило. Солнце пробилось сквозь шторы, птицы за окном завели свою беззаботную трель, а жизнь – пошла дальше. Только я не знала, как в ней теперь существовать.

Через неделю приехал он – мой отец. Андрей… Тот, кого я помнила смутно, по редким встречам раз в год. Высокий, седеющий, с серьёзным лицом и неловкой улыбкой. Я знала, что он женат на какой-то женщине и у неё есть сын. Знала, что мне вроде как теперь придётся делить быт с ними. Ведь кому я ещё могла быть нужна? Хотя бы отцу, и на том спасибо… Наверное.

– Лиза, – он стоял в дверях маминой комнаты, где я всё ещё сидела, обняв подушку. – Пора ехать. Я… я позабочусь о тебе.

«Заботиться» – это слово звучало чуждо. Он не знал, что мне нравится на завтрак, какие книги я читаю, о чём мечтаю. Он был чужим человеком, предлагающим мне начать новую жизнь там, где всё будет другим.

– Я не хочу, – голос дрожал. – Не хочу никуда ехать.

Он подошёл, неловко положил руку мне на плечо:

– Понимаю. Но так будет лучше. Там… там ты сможешь начать заново.

«Начать заново» – как будто можно просто стереть последние шестнадцать лет, забыть маму, её голос, её объятия. Как будто можно взять и заменить всё это новым городом, новой школой, новым домом.

Дорога заняла почти сутки. Я смотрела в окно поезда, а перед глазами стояли картинки: мама смеётся, мама печёт печенье, мама обнимает меня перед сном и шепчет: «Всё будет хорошо, моя хорошая».

Новый город встретил нас промозглым ветром и серым небом. Дом был большим, ухоженным, но чужим. В нём не было маминых фотографий на полках, не было её чашек с цветочками, не было запаха ванили из кухни.

– Твоя комната наверху, – отец показал на лестницу. – Располагайся. Если что‑то нужно – скажи.

Я осторожно поднялась по ступеням, осматриваясь по сторонам, будто боялась встретить на пути кого-то, толкнула дверь. Светлая, аккуратная комната. Кровать, стол, шкаф. Всё новое, чистое, но безликое.

Бросила сумку на пол, подошла к окну. За ним раскинулся незнакомый двор, чужие деревья, чужие дома. Где‑то там, внизу, отец разговаривал по телефону – решал какие‑то вопросы, организовывал мою новую жизнь. Больше я никого в доме не видела… Во всяком случае пока…

Я стояла и думала: как мне теперь дышать? Как ходить в новую школу, улыбаться, отвечать на вопросы? Как объяснить всем этим людям, что внутри меня дыра размером с целую вселенную?

Сняла с шеи кулон – маленький серебряный листочек, который мама подарила на мой двенадцатый день рождения. Сжала его в ладони так сильно, что металл впился в кожу. Боль была слабой, почти незаметной, но она хотя бы напоминала, что я ещё жива.

Сев на край кровати, достала из сумки фотографию. Мы с мамой на море, смеёмся, волосы развеваются на ветру. Она обнимает меня, прижимает к себе, и в её глазах столько любви, что даже сейчас, глядя на снимок, я чувствую её тепло.

Глава 3.

Максим Волков

Я знал, что она сегодня приедет. Отчим намекнул ещё вчера – обронил как бы между прочим: «Лиза будет у нас в четыре, Макс. Постарайся быть… помягче».

«Помягче», – мысленно фыркнул я, закидывая в рюкзак сменную футболку и бутылку воды. Как будто мягкость что‑то меняет. Как будто она вернёт отца. Как будто сделает этот дом снова моим. Мама спокойно со мной поговорила… Сказала, что в семье случилось горе. А какое там горе я не спрашивал. Мне реально было всё равно…

Сидел в гараже, проверял цепь на мотоцикле. Пальцы привычно скользили по металлу, но мысли были где‑то далеко отсюда. Новая девчонка, которая будет учиться в моей школе. Сводная сестра. Ещё один человек, который займёт место, не предназначенное для неё. Вроде как Андрей должен был договориться, чтобы её приняли в середине года… Я был в одиннадцатом, она должна была быть в девятом как будто…

Внутри всё сжималось от одной мысли: в нашем доме появится кто‑то ещё. В доме, где ещё пахло папиными сигаретами, хотя он бросил за пять лет до того, как его не стало, где на кухне до сих пор стоял его любимый стакан с трещиной у основания, где в гараже лежали его инструменты… Всё это было нашим – моим и его. Буквально два года назад… А теперь здесь будет жить ещё какая‑то посторонняя мне девчонка, которую я никогда в жизни не видел. Часть моего отчима, который, казалось, и так уже занял слишком много пространства в этом доме… Пытаясь выжать всё остальное. Или же мне просто так казалось.

– Макс, – его голос прозвучал за спиной, пока я подкручивал свой байк. Я даже не обернулся. – Она приехала. Выйди, поздоровайся.

Затянул последний болт, вытер руки ветошью. Медленно разогнулся.

– Ладно.

Поднялся по крыльцу вслед за отчимом, прошёл в гостиную. Она стояла у окна – хрупкая, почти невесомая. Золотые волосы, собранные в небрежный хвост, отливали в свете лампы чистым солнечным светом. А глаза ярко‑голубые, но такие уставшие, смотрели куда‑то в сторону, избегая моего взгляда. В руках она сжимала лямку рюкзака, пальцы побелели от напряжения.

Отчим шагнул вперёд:

– Лиза, это Макс, сын Полины. Макс, это Лиза… Моя дочь. Вот вы наконец официально и познакомились…

Я кивнул, не протягивая руки и выдавил из себя скупое:

– Привет.

Она подняла глаза, и меня будто ударило током. В этих голубых глазах читалась такая глубокая, невысказанная боль, что на секунду мне стало не по себе. Как будто она уже прошла через что‑то страшное, и теперь просто пытается держаться на плаву. Я знал этот взгляд. Слишком хорошо его знал. А что случилось там в их семье – не очень. Знал только то, что она приедет из другого города, где жила с матерью. До остального мне было глубоко по одно место…

– Привет, – тихо ответила она. Голос при этом прозвучал, будто шелест осенних листьев.

Молчание повисло между нами, тяжёлое, колючее. Отчим переминался с ноги на ногу, потому что сам не знал как с нами общаться. Со мной не заладилось с самого начала, а для неё он просто был незнакомым мужиком, думаю…

– Ну что ж… – он попытался улыбнуться. – Может, покажешь ей дом?

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Покажешь ей дом? Этот дом и так уже не совсем мой. Сначала появился Андрей – хороший, заботливый, но чужой. Потом начал переставлять вещи, вешать новые шторы, покупать новую технику, мебель, какие-то мелочи… А теперь – она. Его родная дочь. Та, кого он ждал и хотел… Та, которой дом должен показывать он сам, а не сваливать ответственность на меня.

В горле встал ком. Я сжал кулаки, стараясь унять вспышку злости – не на неё, а на ситуацию, на жизнь, на несправедливость всего этого.

– Покажу, – процедил сквозь зубы. Отчим при этом одобрительно кивнул.

– Отлично, я пока ужин закину греть…

Мы застыли друг напротив друга, как два истукана. Она продолжала дрожать и будто чего-то ждала. А я в принципе не собирался с ней контактировать.

Но её голубые продолжали сверлить во мне дыру. Рассматривала она меня с безобразным интересом в глазах. И по коже тотчас же пробежалась волна неприязни.

– Что?

– Ничего… Ты в 10-ой учишься? – спросила тонким голоском, а меня на ровном месте бомбануло. Она же не думала, что я теперь стану её другом? Тем более, в школе, блин.

– А тебе какое дело?

– Я… Просто думала…

– Не лезь ко мне, – ответил я максимально жёстко. – И мы отлично поладим.

Она сглотнула ком и тут к нам вернулся отчим…

– Так… Вы ещё не ходили смотреть комнаты?

– У меня дела, – бросил я, развернувшись, и начал уходить.

– Макс… – начал отчим за моей спиной. – Мама сейчас приедет…

– Я ненадолго, – отрезал сухо. – К тому же, я уже совершеннолетний. Не нуждаюсь в няньке.

Огрызнулся и пошёл к выходу, чувствуя, как в спину впивается её взгляд. Хлопнул дверью, сбежал по ступенькам. Через пару минут уже заводил мотоцикл. Рев двигателя снова был, как глоток свежего воздуха. Я рванул с места, не оглядываясь.

Глава 4.

Лиза Широкова

Я стояла у окна их огромной гостиной и смотрела, как он уезжает. Рёв мотоцикла разорвал тишину двора, колёса взметнули мелкий гравий, а потом он обернулся. Я вдруг ощутила себя такой глупой дурочкой и дёрнулась, спрятавшись за шторой, хотя уже сто процентов было поздно… Он увидел. Дальше я подглядывала аккуратно… А он…

Просто рванул с места и исчез за поворотом, будто спешил убежать от чего‑то. Или от кого‑то. Думаю, от меня.

Моё первое впечатление о нём было однозначным: пугающий. Высокий, широкоплечий, с этими жёсткими чертами лица и серо‑голубыми глазами, которые словно прожигали насквозь. Когда он вошёл в гостиную, я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он показался намного старше, хотя отец сказал, что он в одиннадцатом классе. Я не знаю зачем задала тот дурацкий вопрос, ведь ответ на него я уже заранее знала. Просто пыталась найти тему для разговора… Сначала его молчание было тяжелее любых слов… Холодное, колючее, отталкивающее. Но потом я поняла, что когда он хамит ещё неприятнее… Пусть уж лучше бы молчал.

Он даже не протянул мне руку. Просто кивнул, бросил короткое «Привет», и всё. Однако даже этого хватило, чтобы я сразу поняла – мне тут не рады. В его взгляде не было ни любопытства, ни сочувствия, ни капли теплоты. Только отстранённость. Будто я была мебелью, которую поставили в комнате без его ведома. И прекрасно… Я ведь и не хотела, чтобы меня жалели. Тем более, посторонние мне люди. Просто сам факт, что мы будем жить рядом, теперь пугал меня до чёртиков.

Пока он стоял у двери, собираясь уйти, я невольно рассматривала татуировки на его руках – тёмные, чёткие линии, уходящие под рукава футболки. На правой руке выделялся какой‑то замысловатый узор, похожий на переплетение ветвей или руны, начинающийся от запястья и тянущийся к локтю. На левой виднелся силуэт вороньего крыла. Чёрные контуры резко выделялись на коже, придавая его облику ещё более суровый, бунтарский вид.

«Наверное, это его способ кричать без слов, – мелькнуло у меня в голове. – Способ показать миру, что он не такой, как все. Что он сильнее, жёстче, неприступнее». Я бы тоже так хотела, но пока образ маленькой слабой Лизы, которая только что потеряла любимую маму, не отпускал меня.

А потом он ушёл. Резко, почти без объяснений. И этот мотоцикл… Он казался продолжением его самого – такой же мощный, неукротимый, опасный. Я смотрела ему вслед, и почему‑то внутри что‑то дрогнуло. Не страх – нет, уже не страх. А какой‑то странный, тревожный интерес. Что с ним не так? Почему он так холоден? Что скрывается за этой стеной отчуждения? Что означают эти татуировки – просто украшение или что‑то большее?

«Может, он просто не любит незнакомцев», – попыталась я успокоить себя, но интуиция подсказывала: дело не только в этом.

Вечером отец позвал меня на ужин. Я спустилась вниз, чувствуя себя неловко в этом чужом доме, где всё ещё казалось чужим и непривычным. Каждый предмет, каждый запах вызывали острую боль – всё напоминало о маме. Вот я замечаю, как Полина ставит на стол чашки, и вдруг вижу мамины руки, разливающие чай по таким же изящным фарфоровым кружкам. Слышу её голос: «Лиза, дорогая, попробуй пирог – я добавила корицу, как ты любишь». И сердце снова сжимается так, что трудно дышать.

За столом уже сидела женщина – высокая, стройная, с мягкими чертами лица и тёплыми карими глазами.

– Лиза, это Полина, – отец положил руку ей на плечо. – Моя жена.

Она улыбнулась так искренне, что мне сразу стало чуть легче. Хотя бы она меня не ненавидела…

– Очень рада познакомиться, Лиза, – её голос звучал мягко, успокаивающе. – Надеюсь, ты почувствуешь себя здесь как дома.

Я кивнула, стараясь улыбнуться в ответ. В груди всё ещё было тяжело, но её добродушие немного растопило лёд внутри.

– А где Макс? – спросила она, нахмурившись.

– Не знаю, – отозвался отец. – Дёрнулся, уехал…

Она, казалось, расстроилась, достала телефон.

– Надо ему позвонить…

Я замерла, прислушиваясь к гудкам в динамике. Один. Второй. Третий. Потом – короткий сигнал сброса. Макс так и не взял трубку.

– Опять, – она провела рукой по лицу. – Ну ладно, пусть ест, что останется.

Отец мягко коснулся её руки. Казалось, они ладят… И поддерживают друг друга.

– Не переживай, дело не в тебе, – неожиданно обратилась она ко мне. – У него сложный период. До сих пор не может отойти после смерти отца…

Эти слова ударили меня сильнее, чем я ожидала. Смерть отца. Вот в чём дело. Теперь многое стало понятнее – его холодность, отстранённость, эта стена вокруг него. Он не просто грубый. Он раненый. Он такой же как я…

– Он… потерял отца? – тихо спросила я.

Полина кивнула:

– Да. Два года назад. Они были очень близки. Макс до сих пор не оправился. Иногда закрывается в себе, пропадает на несколько дней… Но он хороший парень, Лиза. Просто ему нужно время…

Я молчала, переваривая услышанное. Всё, что я успела о нём подумать, вдруг перевернулось с ног на голову. Его резкость теперь казалась не злобой, не эгоизмом, а защитой. Щитом, за которым он прятал свою боль. Может, эти татуировки – тоже часть этой защиты? Способ докричаться до кого-то… А может я везде теперь искала какой-то смысл… Ведь сама чувствовала это в себе…