Наследие Бездны

Глава 1. Судьба сводит не только в могилу

Город плыл в мареве летнего зноя, словно разлагающийся труп, застрявший между мирами. Воздух был густым, как прогорклый сироп, пропитанным едкой гарью выхлопных труб, горьковатым душком бензина и чем-то сладковато-тлетворным, что въедалось в ноздри и оседало комом в горле. То ли перезревшие фрукты кисли в лопнувших от переполнения мусорных баках, то ли где-то в тени аллей, заваленных битым стеклом и обломками мебели, разлагалось нечто большее — что-то мясное и давно забытое. Фонари, покрытые липким, жирным налётом городской пыли и мошек, мигали аритмично, отбрасывая на облупленные стены домов дрожащие тени. Они колыхались, растягивались и сжимались, напоминая корчащихся существ. Асфальт под ногами ещё хранил дневной жар, раскалённый пеклом, и от него поднимались видимые волны зноя, искажая очертания дальних перекрёстков, превращая их в зыбкие миражи заброшенных ворот. Подошвы буквально прилипали к мягкой, чуть плавящейся поверхности.

Это был Страгон — город-шизофреник, разорванный между своим прошлым и настоящим. В старых промышленных районах, на восточной окраине, дымили гиганты — заводы по переработке отходов и химические комбинаты, давно превратившие реку в ядовитый поток. Они отравляли воздух, но были необходимы городу, как необходима гангрена умирающему организму. А в стерильном центре, за сверкающими фасадами из голубого стекла, пульсировало сердце иного мира — стратегически важный исследовательский центр «Кодекс Vitae», чьи патенты стоили дороже жизни всех обитателей промышленной зоны.

Арина шаталась на высоких, неудобных каблуках, каждый шаг отдавался тупой болью в коленях и лодыжках, сводил икры. Ноги горели, пульсировали, но алкогольное тепло, гулявшее по венам, притупляло дискомфорт, окутывая сознание ватной дымкой. Она была невысокой и стройной, почти хрупкой, с длинными светло-русыми волосами. Их растрепал тёплый, но гнилостный ветер, смешав с липким тополиным пухом, который прилип к потной коже её висков и шеи. В сгущающемся полумраке её пронзительно-голубые глаза — холодные, будто две капли жидкого азота — блестели, подчёркнутые тушью, расплывшейся лёгкой паутиной. На ней было короткое чёрное платье, уже безнадёжно помятое после клуба, местами пропитанное потом и чужим пивом, а на плечи накинута лёгкая полупрозрачная куртка, которая теперь казалась лишней, душащей повязкой в этой смрадной духоте.

Рядом шёл Артём — её старший брат, хотя со стороны их легко можно было принять за близнецов, спаянных в одном горниле испытаний. Те же русые волосы, чуть темнее, грязнее у корней, чётко очерченные скулы и тонкий нос. Серо-голубые глаза — точь-в-точь грозовое небо. Он был выше её на полголовы, такой же поджарый и угловатый. Под тонкой, белой, футболкой угадывался чёткий рельеф мышц, не накаченных, а скорее выточенных постоянным движением. Даже в потрёпанных джинсах, сидевших на нём безупречно, он выглядел собранным и лёгким. На плече болталась лёгкая сумка на толстом ремне.

— Бля, ну почему мы не на машине? — Арина скривилась, поправляя прядь волос, прилипшую к вспотевшей, липкой щеке. Голос хрипловатый от выпитого и жары. — Ноги ща отвалятся.

Артём хмыкнул, поправляя лямку сумки, врезавшуюся в плечо.

— Тебе надо освежиться. Пусть ты и взрослая, но все же девушка, мне вот не хочется с утра выслушивать нотации про алкоголь, даже если не в мой адрес. Полагаю, тебе тоже. — Его низкий, мягкий голос звучал сейчас по-домашнему тепло и насмешливо.

— Ой, да иди ты, — она толкнула его плечом, ухмыляясь пьяной, напряженной улыбкой. — Ты же знаешь, мама ворчит просто потому, что не может наорать на папу. Он вечно в этих ебучих командировках, как будто тут рай, а не помойка.

— Знала бы ты, сколько желающих оказаться в этой помойке... Нам повезло родиться здесь. — Артём провёл ладонью по её волосам, с силой смахнув налипший, въевшийся пух. — Ну, судьба у тебя такая, отдуваться за двоих. Зато я тебя прикрыл, сказал, что ты у подруги зависала.

Он знал, что Арина часто проводила время с друзьями из старых районов — ребятами, которых в центре сроду не приняли бы в приличном обществе. Знал и то, что его сестра не дура, и друзья у неё проверенные, пусть и не по меркам чистоплюев. Их собственный отец, прорвавшийся из грязи в князи, не ставил детям палки в колёса, хоть мать и ворчала. Артёма, как и Арину, бесило это деление на сорта, особенно когда они оба помнили рассказы о том, как родители в своё время рвали задницы, чтобы в это общество протиснуться.

— Лучший брат на свете, — Арина прижалась к нему, её голос стал тише, сиплее, потеряв браваду. — Если бы не ты, я бы вообще… сдохла тут в каком-нибудь подъезде.

— Завали, — он мягко, но ощутимо ткнул её костяшкой пальца в лоб. — Без этих соплей. Хватит ныть.

Они свернули в узкий переулок, асфальт трескался глубокими, чёрными пропастями, как старая, облезлая кожа прокажённого. Стены домов, некогда, может, и цветные, покрывали слои граффити: кричащие, облупленные, намалёванные поверх друг друга в бессильной попытке закрасить хаос, но хаос всегда проступал сквозь свежую краску ржавыми пятнами и новыми похабными надписями. Воздух здесь был ещё тяжелее, гуще, вязким комком входил в лёгкие. Он пах затхлостью подвалов, острой, едкой мочой, прогорклым маслом и чем-то металлическим, как будто ржавые трубы сочились прямо в атмосферу. Фонарь на углу прерывисто мигал и в его желтоватом, неровном свете клубились плотные рои мошкары, образуя живое, жужжащее облако.

И тут они услышали хриплый, гнусавый смех, глухие, мокрые пинки во что-то мягкое, и жалобный, почти детский, но от этого лишь более жуткий звук. Визг. Сдавленный крик боли.

Глава 2. Проснись, забудь и заблудись

Боль. Тупая, разламывающая. Как будто череп набили свинцом и теперь кто-то методично колотил по нему кувалдой изнутри. Арина застонала, даже не открывая глаз. Похмелье? Нет, это было что-то другое. Мир качался, даже когда она лежала неподвижно. Тошнота подкатывала волнами, горьким комом вставая в горле. «Боже, что я вчера пила?»

Она попыталась приподняться, опираясь на локоть. Мгновение и комната завертелась бешеным карусельным вихрем. Тёмные пятна поплыли перед закрытыми веками. Холод. Резкий, пронизывающий до костей холод под ногами. Не мягкое одеяло, не коврик… «Кафель?» Мысль пробилась сквозь туман с трудом. Она инстинктивно рванулась вверх, пытаясь встать с кровати и рухнула вниз всем телом.

Жёсткий удар о плитку отозвался новой волной боли в плече и висках. Рефлекторно дёрнувшись всем телом, Арина рванула руку, и в тот же миг острая, жгучая боль пронзила предплечье, сопровождаемая резким металлическим лязгом чего-то, что цеплялось за кожу. Она вскрикнула, наконец открыв глаза, и в ужасе увидела последствия своего резкого движения: из нежной кожи на внутренней стороне руки была вырвана игла. На ней болтался короткий прозрачный шланг капельницы. По руке, смешиваясь с холодным потом, стекала тонкая струйка крови. Эта боль была ясной, реальной.

Она замерла, сидя на полу и прислонившись спиной к ножке кровати, пытаясь перевести дыхание и осмыслить происходящее. Глаза медленно фокусировались в блеклом свете одинокой лампы, висящей над койкой, за пределами которой лежала почти абсолютная темнота. Перед ней проступали контуры высокой узкой больничной кровати, застеленной грубыми серыми простынями, пропахшими затхлостью и чужим потом. Стены представляли собой голый обшарпанный бетон с тёмными подтеками, а высокое зарешёченное окно скрывало за собой ночную тьму. Ледяной кафель пронизывал холодом сквозь больничную рубашку, едва доходившую до колен, в которой она сидела, прижавшись к холодной металлической опоре.

Сознание отказывалось осознавать реальность, выхватывая из провала лишь обрывочные образы. Воспоминания растворялись в пустоте, густой и бездонной, как чёрная дыра. «Больница...» — промелькнула единственная ясная мысль, но за ней тут же накатил новый виток паники: «Как я здесь оказалась?»

Кроме дикой головной боли, боли в руке от вырванной иглы и общему ощущению разбитости, серьезных травм, казалось, не было, но это слабое утешение тонуло в нарастающем, холодном и липком ужасе, что медленно подбирался к горлу. Его приближение усугубляла гнетущая, абсолютная тишина. Ни единого шага в коридоре, ни приглушенных голосов, ни привычного гула жизнеобеспечения здания. Мир вымер, оставив её наедине с собственным прерывистым дыханием и бешеным стуком сердца, гулко отдававшимся в ушах.

— Эй! — её голос был тихим и хриплым, но звучал поразительно громко в этой гробовой тишине. Она все ещё сидела на полу, прижимая окровавленную руку к груди. Откашлялась и попыталась снова: — Есть кто?! Мне… мне нужна помощь! Доктор?!

Ответом было лишь безмолвие, ставшее от этого осознания ещё громче. В голове, преодолевая туман боли, пронеслась обжигающая догадка: «Неужели это тот самый госпиталь из Южного квартала? Чёрт. Чёрт!»

Она никогда здесь не была, но вдруг с болезненной ясностью вспомнила рассказы своих друзей, которым довелось лечиться в этих стенах. Это было не медицинское учреждение, а место, куда отправляли умирать или сходить с ума. Поговаривали, что его вот-вот закроют, и нетрудно было понять почему: оборудование здесь проржавело и безнадежно устарело, о стерильности не было и речи, лишь пыль, гниль и разложение. Вечная нехватка самых базовых медикаментов превращала любое лечение в лотерею.

Но главный ужас вызывал персонал. Равнодушные санитары, для которых пациенты были не более чем живым мусором, и врачи со слишком тяжёлым, оценивающим взглядом. По городу ползли шёпотки, что некоторые из них занимаются подпольной торговлей органами и проводят незаконные операции по вживлению киберимплантов. Логичным продолжением этих слухов была и самая пугающая теория: будто бы здесь, в подполье, оказывали помощь «Вольным».

Само это слово произносили с опаской, оглядываясь через плечо. О «Вольных» не кричали с экранов — о них шептались в курилках, больше в шутку, чтобы отогнать мрак суеверия. Власти называли их отступниками и террористами, и карали за распространение «ложных сведений», но мало кто мог внятно объяснить, кто они такие на самом деле. Знания Арины были обрывочны, как и у всех: вне закона, свои поселения где-то за пределами городов, постоянные нападения на караваны снабжения. И самое яркое — охота на одинокие СКЛ. Это летающие капсулы, на которых люди перемещаются по воздуху между городами. Конечно, позволить себе такой личный вид транспорта могли не все — лишь богачи и те, кому по работе приходилось перевозить небольшие грузы, занимаясь, по сути, доставкой.

Подобно стальным птицам, они обычно курсируют целыми стаями, нанимая защиту в охранных организациях. Но находились и те, кто решался лететь в одиночку, скупясь на безопасность и не желая тратить деньги на охрану. Такие смельчаки становились лёгкой добычей для «Вольных».

И Арина здесь совершенно одна. «Почему?» — билось в такт боли в висках. — «Мы всегда могли позволить себе частные клиники в центре. Как мои близкие допустили такое?» — Мысли метались, не находя ответа. В голове сами собой всплывали пугающие, несуществующие картины. Ведь последним чётким воспоминанием была лишь та ночь: как она вышла из клуба к брату и обняла его. А после... после могло случиться что угодно. — «Нет. Нельзя паниковать. Дыши».