Наследие Бездны

Глава 1. Судьба сводит не только в могилу

Город плыл в мареве летнего зноя, словно разлагающийся труп, застрявший между мирами. Воздух был густым, как прогорклый сироп, пропитанным едкой гарью выхлопных труб, горьковатым душком бензина и чем-то сладковато-тлетворным, что въедалось в ноздри и оседало комом в горле. То ли перезревшие фрукты кисли в лопнувших от переполнения мусорных баках, то ли где-то в тени аллей, заваленных битым стеклом и обломками мебели, разлагалось нечто большее — что-то мясное и давно забытое. Фонари, покрытые липким, жирным налётом городской пыли и мошек, мигали аритмично, отбрасывая на облупленные стены домов дрожащие тени. Они колыхались, растягивались и сжимались, напоминая корчащихся существ. Асфальт под ногами ещё хранил дневной жар, раскалённый пеклом, и от него поднимались видимые волны зноя, искажая очертания дальних перекрёстков, превращая их в зыбкие миражи заброшенных ворот. Подошвы буквально прилипали к мягкой, чуть плавящейся поверхности.

Это был Страгон — город-шизофреник, разорванный между своим прошлым и настоящим. В старых промышленных районах, на восточной окраине, дымили гиганты — заводы по переработке отходов и химические комбинаты, давно превратившие реку в ядовитый поток. Они отравляли воздух, но были необходимы городу, как необходима гангрена умирающему организму. А в стерильном центре, за сверкающими фасадами из голубого стекла, пульсировало сердце иного мира — стратегически важный исследовательский центр «Кодекс Vitae», чьи патенты стоили дороже жизни всех обитателей промышленной зоны.

Арина шаталась на высоких, неудобных каблуках, каждый шаг отдавался тупой болью в коленях и лодыжках, сводил икры. Ноги горели, пульсировали, но алкогольное тепло, гулявшее по венам, притупляло дискомфорт, окутывая сознание ватной дымкой. Она была невысокой и стройной, почти хрупкой, с длинными светло-русыми волосами. Их растрепал тёплый, но гнилостный ветер, смешав с липким тополиным пухом, который прилип к потной коже её висков и шеи. В сгущающемся полумраке её пронзительно-голубые глаза — холодные, будто две капли жидкого азота — блестели, подчёркнутые тушью, расплывшейся лёгкой паутиной. На ней было короткое чёрное платье, уже безнадёжно помятое после клуба, местами пропитанное потом и чужим пивом, а на плечи накинута лёгкая полупрозрачная куртка, которая теперь казалась лишней, душащей повязкой в этой смрадной духоте.

Рядом шёл Артём — её старший брат, хотя со стороны их легко можно было принять за близнецов, спаянных в одном горниле испытаний. Те же русые волосы, чуть темнее, грязнее у корней, чётко очерченные скулы и тонкий нос. Серо-голубые глаза — точь-в-точь грозовое небо. Он был выше её на полголовы, такой же поджарый и угловатый. Под тонкой, белой, футболкой угадывался чёткий рельеф мышц, не накаченных, а скорее выточенных постоянным движением. Даже в потрёпанных джинсах, сидевших на нём безупречно, он выглядел собранным и лёгким. На плече болталась лёгкая сумка на толстом ремне.

— Бля, ну почему мы не на машине? — Арина скривилась, поправляя прядь волос, прилипшую к вспотевшей, липкой щеке. Голос хрипловатый от выпитого и жары. — Ноги ща отвалятся.

Артём хмыкнул, поправляя лямку сумки, врезавшуюся в плечо.

— Тебе надо освежиться. Пусть ты и взрослая, но все же девушка, мне вот не хочется с утра выслушивать нотации про алкоголь, даже если не в мой адрес. Полагаю, тебе тоже. — Его низкий, мягкий голос звучал сейчас по-домашнему тепло и насмешливо.

— Ой, да иди ты, — она толкнула его плечом, ухмыляясь пьяной, напряженной улыбкой. — Ты же знаешь, мама ворчит просто потому, что не может наорать на папу. Он вечно в этих ебучих командировках, как будто тут рай, а не помойка.

— Знала бы ты, сколько желающих оказаться в этой помойке... Нам повезло родиться здесь. — Артём провёл ладонью по её волосам, с силой смахнув налипший, въевшийся пух. — Ну, судьба у тебя такая, отдуваться за двоих. Зато я тебя прикрыл, сказал, что ты у подруги зависала.

Он знал, что Арина часто проводила время с друзьями из старых районов — ребятами, которых в центре сроду не приняли бы в приличном обществе. Знал и то, что его сестра не дура, и друзья у неё проверенные, пусть и не по меркам чистоплюев. Их собственный отец, прорвавшийся из грязи в князи, не ставил детям палки в колёса, хоть мать и ворчала. Артёма, как и Арину, бесило это деление на сорта, особенно когда они оба помнили рассказы о том, как родители в своё время рвали задницы, чтобы в это общество протиснуться.

— Лучший брат на свете, — Арина прижалась к нему, её голос стал тише, сиплее, потеряв браваду. — Если бы не ты, я бы вообще… сдохла тут в каком-нибудь подъезде.

— Завали, — он мягко, но ощутимо ткнул её костяшкой пальца в лоб. — Без этих соплей. Хватит ныть.

Они свернули в узкий переулок, асфальт трескался глубокими, чёрными пропастями, как старая, облезлая кожа прокажённого. Стены домов, некогда, может, и цветные, покрывали слои граффити: кричащие, облупленные, намалёванные поверх друг друга в бессильной попытке закрасить хаос, но хаос всегда проступал сквозь свежую краску ржавыми пятнами и новыми похабными надписями. Воздух здесь был ещё тяжелее, гуще, вязким комком входил в лёгкие. Он пах затхлостью подвалов, острой, едкой мочой, прогорклым маслом и чем-то металлическим, как будто ржавые трубы сочились прямо в атмосферу. Фонарь на углу прерывисто мигал и в его желтоватом, неровном свете клубились плотные рои мошкары, образуя живое, жужжащее облако.

И тут они услышали хриплый, гнусавый смех, глухие, мокрые пинки во что-то мягкое, и жалобный, почти детский, но от этого лишь более жуткий звук. Визг. Сдавленный крик боли.

— О, смотри-ка, мяукает! — раздался сиплый, сдавленный смехом голос.

В луже мерцающего света под тем же фонарём кучка подростков, одетая в уличное рваньё, толкала ногами что-то маленькое, тёмное, извивающееся. Грязный кот с выдранными клоками шерсти, обнажавшими исцарапанную розовую кожу, прижался к пыльной, маслянистой земле. Его жёлтые глаза, широко раскрытые от ужаса, сверкали в отблесках света, как два безумных фонарика. Он пытался поджаться, спрятать голову, но очередной пинок в бок заставил его дёрнуться, издав новый, раздирающий душу вопль. Ребята, трое или четверо, хохотали, перебрасываясь похабными шутками.