《наследница Ветра и Клинка.》

Глава 1

В самом сердце гор, там, где туманы цепляются за скалы, а рев рек похож на голос древних духов, жил аул, хранивший память о легендарной воительнице Амазонке. Её кровь, говорят, текла в жилах у многих, но дух её проснулся в правнучке — Абии.

Она была живым отголоском той легенды: длинные, как ночь, волосы, пронзительные глаза цвета весенней листвы и сила, гибкость и грация горной пантеры. Но в ауле, где девушки слагали ковры, а не разбирали луки, её дар был не благословением, а тяжким грузом. «Девушка не воюет, девушка ждет», — твердили старейшины. Её мечты о подвигах встречали лишь покачивание голов и тихие осуждающие взгляды.

Её спасением стала глубь леса, царство шума листвы и шепота ветра. Туда, подальше от чужих глаз, она уходила с рассветом. Иногда одна, чувствуя, как древний зов предков направляет её руку. Чаще — с младшим братом, Бахтияром. Он был моложе, тише, его ум был остёр, как клинок, а слово для Абии — законом. Не из страха, а из глубочайшего уважения и незримой связи, которая крепче стали. Он был её стратегом, её часовым, её единственным союзником. Он учил её терпению, а она ему — силе. Вместе они оттачивали владение мечом, до блеска отполированным в тайной пещере, и стрельбу из лука, где её стрелы ложились в цель точнее, чем сокол бьёт добычу. Они учились скакать на её вороном коне, Шахане, так, что казалось, они — единое целое с ветром.

Их мир рухнул в одно мгновение. Когда Абии и Бахтияра не было в ауле, пришли налетчики с севера. Вернувшись, брат и сестра нашли лишь дымящиеся руины и тишину, нарушаемую карканьем ворон. Сердце Абии разрывалось между болью и яростью, но руки не дрожали, сжимая рукоять меча.

— Мы идем за ними, — тихо сказал Бахтияр, его обычно спокойные глаза стали холодными, как сталь. — Но не как безумцы. Как охотники.

Их поход стал легендой, которую позже рассказывали шепотом. Абии, наконец, явила миру всё, что так долго скрывала. Она не воевала — она вершила суд. Её стрелы находили предводителей в самой гуще толпы. Её меч, сверкающий, как молния, расчищал путь в самой жестокой сече. А Шаххан мчался по кручам, куда вражеские кони боялись ступить. Но разумом операции был Бахтияр. Он читал следы, как книгу, предугадывал засады, находил слабые места. Он был тенью, а она — мечом. Она защищала его в ближнем бою, он прикрывал её с дальних склонов.

Они освободили пленных, отбив награбленное, и вернулись в аул не как ослушница и её брат, а как спасители. Но взгляд старейшин был всё так же суров. Подвиг был совершён, но традиция не дрогнула. «Удача», — бормотали некоторые.

Решающим испытанием стала древняя беда — снежный барс-людоед, терроризировавший окрестные пастбища. Ни один охотник не мог с ним справиться. И когда надежда почти угасла, Бахтияр на совете старейшин поднял тихий, но уверенный голос:

— Пусть Абии попробует. Она знает его повадки. Я буду её глазами.

Под всеобщим неодобрительным гулом им дали этот шанс, как дают верёвку приговорённому.

Охота длилась три дня. Они шли по следу не зверя, а призрака. Бахтияр, наконец, нашёл логово в высокогорном ущелье. И когда огромный, почти мифический барс прыгнул из-за скалы, время остановилось. Абии не было нужды в луке. В узком пространстве заговорил меч. Это был танец смерти — яростный, молниеносный и смертоносный. Зверь бился с силой бури, но Абии, используя каждую выпуклость скалы, каждое сужение прохода, уворачивалась и наносила точные, глубокие удары. Бахтияр, забравшись на утёс, отвлекал зверя криками и камнями, направляя его ярость в нужное русло.

Когда всё было кончено, и окровавленный меч Абии опустился, они вдвоём принесли тяжёлую шкуру в аул.

Молчание, встретившее их, было красноречивее любых криков. Старейшины смотрели на девушку с истончённым от усталости лицом, зелёными глазами, горящими спокойным триумфом, и на её молчаливого брата, стоящего плечом к плечу с ней.

С того дня в ауле ничего не изменилось. Девушки по-прежнему ткали ковры. Но теперь для одной из них у края поля всегда стоял оседланный Шаххан, а у её дома висел не только узорчатый коврик, но и лук в сложно украшенном чехле. Абии не стала воительницей в глазах сородичей. Она стала Стражем. Стражем тишины в долине и памяти о своей великой прародительнице. И все знали, что её сила — это не только клинок и стрела, но и несокрушимая воля, закалённая в глуши леса, и мудрая связь с братом, чьё тихое слово по-прежнему было для неё законом. Теперь же этот закон был законом выживания, чести и тихой, непобеждённой свободы.

https://litnet.com/shrt/aaEP

"Бахтияр и Алья."

Глава 2

Тишина, которую Абии завоевала для своего аула, была хрупкой, как утренний лед на горном ручье. И она треснула в тот день, когда Бахтияр не вернулся с дальнего горного перевала, куда ушел разведать новые тропы для летнего выпаса.

Один день беспокойства перешел в два, затем в три. В глазах Абии, привыкших выискивать следы на земле, появилась новая, холодная рябь — страх. Не страх за себя, а та леденящая пустота, что возникает, когда исчезает вторая половина твоего мира. Бахтияр был ее якорем, ее тихим советом, ее взглядом со стороны. Без него даже подвиги казались бессмысленными.

На совете старейшины разводили руками. «Молодой человек, наверное, задержался», «Горы коварны, но он знает их». Но в их глазах Абии читала другое: судьба. Если парень пропал в горах — это воля духов. Искать — нарушать волю. Особенно девушке.

Той же ночью, при свете одинокой лучины, Абии собрала нехитрый походный узел. Не пышные девичьи наряды, а прочную походную одежду, запас тугой вяленой конины, мешочек с целебными травами и, конечно, то, что было частью ее самой: лук, колчан, отполированный временем и ладонью меч. У порога она замерла, глядя на лук в чехле у стены. Он висел как символ ее особого статуса, но статус этот теперь ничего не значил. Важна была только одна цель.

С рассветом она оседлала Шаххана. Конь, чувствуя решимость хозяйки, нетерпеливо бил копытом. Прощаясь, она не оглянулась на спящие дома. Ее аул оставался позади, а с ним — весь знакомый мир, где она была Стражем, но все еще скована невидимыми цепями обычая.

Путь вниз, с гор к подножию, был путем в иной мир. Разреженный воздух долин, запах пыли и чужих очагов, непривычный гул многолюдья вместо знакомого шепота ветра и рева рек. Она достигла большого селения у торгового тракта — шумного, пестрого, равнодушного.

Здесь все было иначе. Здесь на девушку с луком за спиной смотрели не с осуждением, а с нескрываемым любопытством, а то и с плохо скрываемой алчностью. Здесь слово «Амазонка» ничего не значило, а умение владеть оружием у женщины вызывало не уважение, а смутную тревогу или циничный интерес. Абии впервые почувствовала себя абсолютно чужой. В горах ее не принимали, но понимали. Здесь ее просто не видели. Она была призраком, блуждающим среди чужих смыслов.

Первые попытки расспросов провалились. Ее чистый горный говор резал слух, ее прямые вопросы о пропавшем брате натыкались на стену непонимания или откровенных насмешек. «Девка ищет брата? Пусть лучше ищет мужа», — услышала она как-то за спиной, и рука сама потянулась к рукояти ножа. Но она сдержалась. Бахтияр научил ее терпению. Теперь она должна была применить этот урок одна.

Спасение пришло оттуда, откуда она не ждала — от старого, подслеповатого картографа, сидевшего в тени у ворот караван-сарая. Он не смеялся над ней. Он слушал, водя костлявым пальцем по пожелтевшим свиткам.
— С перевала Грифона? — пробормотал он. — Туда в последнее время не столько овцы ходят, сколько... другие охотники. Те, что ищут не зверя, а людей. Работорговцы с Восточного моря. Их лагерь где-то в каменистых предгорьях, на старой соляной тропе. Но дитя мое, туда одна дорога — смерть.

Для Абии это был не приговор, а нить. Работорговцы. Слово обожгло ее сознание, и холодная ярость, знакомая по битве с налетчиками, затопила все тело. Но теперь не было брата, чтобы остудить ее планом. План ей пришлось строить самой.

Путь к каменистым предгорьям она проделала уже не как воин, идущий напролом, а как тень. Она наблюдала, научилась двигаться не только быстро, но и незаметно, сливаясь с рельефом, как когда-то в родном лесу. Она отказывалась от прямых стычек с разведчиками, предпочитая оставаться невидимой. Ее оружием стали не только лук и меч, но и выдержка, наблюдательность и та самая «другая жизнь», правила которой она начала с кровью впитывать.

Наконец, с высокого утеса она увидела его: уродливый, как нарыв на склоне холма, частокол, дым костров и фигурки в цепях. И там, среди них, возле колодца, она узнала осанку — гордую, даже сломленную. Бахтияр.

Сердце заколотилось, требуя немедленной атаки. Но память подсказывала его же уроки: «Ярость слепа, сестра. Слепота ведет к гибели». Она заставила себя дышать ровно, считать часовых, изучать распорядок. Она была одна. И она должна была быть не ураганом, а лезвием бритвы — точным и беззвучным.

Той же ночью, когда луна скрылась за тучами, Абии совершила свой первый самостоятельный подвиг — подвиг не силы, но хитрого замысла. Она вспомнила рассказы о диких пчелах в здешних расщелинах. Смелостью, граничащей с безумием, она добыла гнездо и, пользуясь попутным ветром, подбросила его к загону со стражничьими собаками. Поднявшийся хаос и дикий вой были ее прикрытием.

Как призрак, она проскользнула в лагерь, перерезала веревки Бахтияра и, не дав ему опомниться, сунула ему в руки отобранный у спящего сторожа клинок. Их взгляды встретились в темноте. В его глазах не было удивления — лишь жесткое, гордое понимание и та же холодная решимость.

— Ты пришла, — просто сказал он, и это было высшей похвалой.
— Ты говорил, — так же тихо ответила она, — не как безумцы. Как охотники.

И вновь они стали единым целым: тенью и мечом. Но на этот раз тень вела, а меч безоговорочно следовал. Они вывели из лагеря не только себя, но и еще нескольких пленников, устроив пожар на складе в отвлекающей диверсии.

Когда они, наконец, оказались в безопасности на высокой скале, задыхаясь, глядя на зарево вдалеке, Бахтияр обернулся к сестре. Он смотрел не на ту Абии, что ушла из аула, а на ту, что вернулась. Закаленную в чужом, равнодушном мире. Научившуюся не только сражаться, но и выживать среди чужих правил.

— Они не примут тебя обратно, — сказал он безжалостно правдиво, как всегда. — Увидев, что ты сделала одна.

Только тогда, укрывшись в пещере, Бахтияр рассказал ей, как оказался в плену.
— Меня предали, Абии. Я узнал, что люди далеких земель хотят захватить наши пастбища, а наш народ — изгнать. И в этом замешан глава аула Назар. Я подслушал разговор его гонца с чужеземцем. Поэтому меня скрутили и передали работорговцам, чтобы убить. Но эти, из жадности, захотели продать подороже и оставили в живых.

Глава 3

Тихое утро в горах. Дымок над одним из домов в ауле поднимался ровным столбиком — это топилась печь в доме старого Махмуда, друга их покойного отца. Именно туда, рискуя быть замеченной, Абии привела коня на рассвете. Бахтияр ушел на север, к заброшенной сторожке дровосеков, где должны были собраться его товарищи.

Махмуд, морщинистый, как высохшая груша, молча впустил ее, бросив взгляд на ее запыленную, поношенную одежду и твердый взгляд.
— Твой брат? — хрипло спросил он, наливая ей кумыс.
— Жив. Идет сюда с верными людьми, — отпила Абии, чувствуя, как тепло разливается по уставшему телу. — Назар предатель. Он продает наши земли чужеземцам.
Старик долго смотрел на огонь в очаге.
— Знал я, что у того взгляд жадный, не наш, — пробормотал он наконец. — Но сила у него, и страх у людей. Что задумала?
— Нужно найти доказательство. Договор, печать, что-то, что нельзя отрицать. И узнать детали их плана. Без этого мы — просто мятежники, а он — законный глава.
— Доказательства в его доме. А туда мышь не проскользнет.
— Мышь — нет, — Абии поставила чашу. — А невеста для его сына — может.

Идея созрела у нее мгновенно, как вспышка молнии в горах. Она помнила Таира — высокого, нескладного юношу с робкой улыбкой, который когда-то, еще детами, подарил ей пучок альпийских цветов. Он был полной противоположностью своего властного отца: тихий, любивший книги и музыку, а не охоту и власть. Назар считал его слабым, и это было их слабым местом.

План был безумен и гениален в своей простоте. Абии должна была не проникнуть в дом тайком, а войти в него открыто. Под видом смирившейся девушки, вернувшейся с безуспешных поисков брата, опустошенной и готовой принять свою судьбу. А судьбой этой могло стать замужество с сыном главы аула — почет, безопасность для их семьи и… неограниченный доступ к дому предателя.

— Ты с ума сошла, дитя, — прошептал Махмуд, когда она изложила ему суть. — Это все равно что войти в клетку к медведю.
— Но это единственная клетка, откуда можно вынуть замок, — парировала Абии. Ее взгляд был спокоен. Страх ушел, осталась только холодная, отточенная решимость. Она уже не была той девушкой, что боялась осуждения. Она была оружием, искавшим точку приложения.

Через два дня, когда первые слухи о возвращении «пропавшей» Абии поползли по аулу, она сама появилась на виду. Без лука, в скромном, чуть потускневшем платье, с опущенными глазами. Она шла прямо к дому Назара. По пути на нее смотрели — кто с жалостью, кто со злорадством, кто с непониманием. Шепоток «слышала, брата не нашла», «видно, дух гор ее покарал за строптивость» был ей фоном.

Назар принял ее на крыльце своего большого, грубого дома. Он был огромен, как гора, с пронзительными, как щепки, глазами.
— Ну что, воительница? Духи гор вернули тебя с пустыми руками? — его голос был гладким, как отполированный булыжник, но в нем чувствовалась насмешка.
— Они вернули меня с пустой душой, аксакал, — тихо, почти беззвучно ответила Абии, играя свою роль с пугающей естественностью. — Я искала брата и нашла лишь… свою гордыню. Она привела к потере. Я прошу… прощения у аула. И хочу загладить вину.

Назар смерил ее долгим, оценивающим взглядом. Он видел перед собой сломленную девчонку, идеальную жертву для демонстрации своего милосердия и окончательной победы над духом непокорной Амазонки в их роду.
— Загладить можно послушанием и служением аулу, — провозгласил он так, чтобы слышали соседи. — Ты будешь работать здесь, в моем доме. Узнаешь цену настоящему порядку.

Так Абии стала служанкой в доме врага. Ее дни заполнила тяжелая, монотонная работа: носка воды, помощь на кухне, уборка. Она опускала глаза, говорила тихо, была тенью. И все это время — наблюдала. Запоминала распорядок, привычки Назара, который каждый вечер закрывался в своей горнице на долгие часы. Примечала, куда ходит его доверенный нукер Аслан. И старалась попадаться на глаза Таиру.

Их первая настоящая встреча произошла в саду, за домом. Абии полола грядки, когда услышала не тихие звуки свирели, а твердые, размеренные шаги. Она обернулась.

И замерла.

Это был не тот Таир, которого она помнила. Не тот нескладный, робкий юноша с потупленным взглядом. Перед ней стоял мужчина. Высокий, с плечами, которые, казалось, вобрали в себя всю ширину горных хребтов. Его лицо, когда-то мягкое, было высечено из того же камня, что и лицо его отца, но без старческой грубости — лишь холодная, отточенная решимость. И глаза… В глазах горел не огонь романтика или музыканта, а ровное, неумолимое пламя стали в горне. В них читался острый, анализирующий ум и железная воля.

Он молча смотрел на нее, и под этим взглядом Абии впервые за все время в этом доме почувствовала леденящий укол настоящего страха. Не страха перед разоблачением, а страха перед силой, которую она не рассчитывала встретить. Этот Таир не дал бы ей ступить и шагу без его ведома. Он был не слабым звеном, а, возможно, самым опасным противником в этом доме.

— Работаешь усердно, — произнес он. Голос был низким, спокойным, без следа былой застенчивости. В нем не было ни насмешки отца, ни жалости. Была лишь констатация факта.
— Стараюсь, — прошептала Абии, опуская глаза в землю, к сорнякам. Ее сердце билось так громко, что, казалось, он должен был его слышать.
— Брат твой, — продолжил Таир, делая шаг ближе. Его тень накрыла ее. — Бахтияр. Говорят, пропал без вести. Духи гор не оставляют следов.
— Да, — выдавила она из себя.
— Странно, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота чего-то… знакомого. Не сочувствия, а понимания той боли, когда теряешь часть себя. — Человек, который знает горы как свои пять пальцев. Исчезает. Как будто горы его… не захотели отпускать.

Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе. Абии не решалась поднять взгляд.
— Отец говорит, ты смирилась, — наконец произнес Таир. — Но я помню ту, что скакала на вороном коне быстрее ветра. Смириться — не в ее природе.

Глава 4

Ночь спустилась на аул — черная и беззвездная. Ветер шелестел камышом на крышах, заглушая осторожные шаги. Абии, обернувшись в темный плащ, выскользнула из дома Назара через заднюю калитку, которую она незаметно смазала бараньим жиром еще днем.

Местом встречи, как указывал знак, была старая мельница на окраине аула, у самого обрыва. Она давно не работала, и скрип ее лопастей на ветву наводил тоску. Абии двигалась как тень, используя каждый валун, каждую неровность рельефа. В каждой тени ей мерещилась засада, в каждом шорохе — приближение нукеров Назара.

Мельница предстала перед ней темным, громоздким силуэтом. Дверь в нижний ярус была приоткрыта. Сердце колотилось где-то в горле. Она положила руку на рукоять ножа, скрытого под плащом, и вошла внутрь.

Запах старой древесины, пыли и сырости ударил в ноздри. Внутри царила кромешная тьма, нарушаемая лишь узкой полоской лунного света из разбитого окна под самой крышей.
— Я здесь, — прозвучал низкий, спокойный голос из темноты. Он исходил из угла, где тень была самой густой.

Абии замерла, готовая в любой момент броситься в атаку или бежать.
— Покажи себя, — потребовала она, и ее голос не дрогнул.

Из тени вышел Таир. Он был без верхней одежды, в простой темной рубахе, и в его руках не было оружия. Он стоял, скрестив руки на груди, изучая ее.
— Ты пришла, — констатировал он. — Значит, не до конца сломана. Или играешь слишком хорошо.
— Зачем ты меня позвал? — выпалила Абии, не сдвигаясь с места. — Чтобы выдать отцу? Или чтобы самому разобраться с «мятежницей»?
— Если бы я хотел тебя выдать, ты бы уже была в каменном мешке под нашим домом, — холодно заметил он. — А разбираться… С тобой или с моим отцом?

Последние слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. Абии почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что слушаю, как он торгует землями наших предков, — голос Таира оставался ровным, но в нем впервые прозвучала сдержанная, кипящая ярость. — Я вижу, как он принимает чужеземное золото. Я знаю, что он отдал твоего брата работорговцам.

Абии остолбенела. Она ожидала всего — ловушки, угроз, игры в кошки-мышки — но не этого прямого, беспощадного признания.
— Почему? — прошептала она. — Ты его сын.
— Я сын этого аула! — его голос впервые сорвался на тихий, страстный рык. Он сделал шаг вперед, и в лунном свете Абии увидела не холодную сталь в его глазах, а боль и неистовство. — Я сын гор, которые он готов продать! Я помню каждую тропу, каждое пастбище, каждую легенду, которую он предает за мешки с золотым песком! Он думает, я слаб, потому что не кричу, не рву на себе волосы. Он не понимает, что тишина — это не слабость. Это острота клинка перед ударом.

Он отвернулся, снова взяв себя в руки, и его голос вновь стал низким и контролируемым.
— Бахтияра я не мог спасти тогда. Но я проследил, куда его повели. И я оставил для тебя след — старого картографа. Знал, что если кто и найдет его, так это ты.

Осознание обрушилось на Абии с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Это был он. Не Махмуд, не случайность. Это Таир вел ее к брату.
— Зачем? — снова спросила она, но теперь в ее голосе было смятение, а не враждебность.
— Потому что я знаю, вы — наследники великого Валида, — его голос стал тише, но приобрел новый, почти неуловимый оттенок уважения. — Ваш прадед спас от голодной смерти многих детей аула. И моего деда в том числе. Я в долгу перед вашим родом.

Он сделал паузу, и в темноте его фигура казалась еще более монументальной.
— Но я спас Бахтияра и привел тебя к нему не для того, чтобы вы теперь обнажили мечи против моего отца. Это — мое бремя. Мой долг. Я знаю всё, что происходит. И я сумею направить отца на верный путь, вернуть его к чести. Но я не позволю, чтобы это сделал кто-то другой. Уж тем более… — он запнулся, подбирая слова, — …чтобы это сделала женщина, пусть даже потомок Амазонки. Это вызовет не исправление, а хаос и позор, который погубит аул в междоусобице.

Он шагнул к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и силу.
— Завтра на рассвете уходи. Вернись к своему брату. Он даже не знает, что ты здесь, верно? Будь я на его месте, мне бы это тоже не понравилось. Вы рискуете всем ради мести, которую я должен предотвратить иным путем.

Его взгляд, казалось, пронизывал темноту, видя ее сомнения и гнев.
— Я надеюсь, ты меня поняла. Уходи с миром. Я справлюсь с этим. Сам.

Абии слушала, и внутри нее бушевала буря. Гнев от его высокомерных слов «уж тем более женщина» смешивался с холодной логикой его аргументов и странным признанием долга перед ее родом.
— Ты справишься? — ее голос прозвучал резко. — Он продал моего брата в рабство! Он продает землю из-под ног твоих же людей! И ты думаешь, его можно «направить»? Его нужно остановить!
— Я ОСТАНОВЛЮ ЕГО! — голос Таира грохнул, как обвал, эхом отозвавшись в пустом помещении мельницы. Он мгновенно овладел собой, но его сжатые кулаки выдавали напряжение. — Но сделаю это так, чтобы аул не раскололся, чтобы не лить кровь соседа. Я найду способ. Отдай мне договор, который ты взяла.

Абии отпрянула, инстинктивно прикрывая скрытый за пазухой сверток.
— Нет. Это наше доказательство.
— Оно тебе не понадобится, если ты уйдешь. Оно понадобится МНЕ, — настаивал он. — Чтобы убедить старейшин, когда придет время. Чтобы контролировать отца. Дай мне его.

Они замерли в немом противостоянии. Доверить ему единственное оружие против Назара? Безумие. Но и его позиция была не лишена своего мрачного смысла. Гражданская война в ауле, где брат шел на брата, была бы катастрофой.

Внезапно снаружи, совсем близко, послышался треск сухой ветки.

Оба замерли, насторожившись. Шаги. Не один человек.
— Кто это? — прошептала Абии, и ее рука снова легла на рукоять ножа.
— Не мои люди, — так же тихо ответил Таир, и его глаза в темноте сузились. — И не сторожа отца в это время… Уходи. Сейчас. Через задний лаз в полу, ведет к ручью.
— А ты?
— Я задержу их. Уходи! — его приказ прозвучал неоспоримо.

Глава 5

Треск ветки под ногой был неосторожным, но счастливым для Аслана совпадением. Он шёл за Бахтияром, который, мучимый тревогой и проснувшись в пустой сакле, отправился искать сестру. Аслан лишь наблюдал, как парень идёт к мельнице, и последовал за ним, чтобы доложить хозяину.

Теперь нукер смотрел на них с торжеством хищника. Его факел бросал прыгающие тени на стены, освещая бледное, искажённое непониманием и гневом лицо Бахтияра и каменную маску Таира.

— Бахтияр! — вырвалось у Абии, шагнувшей вперёд, но Таир едва заметным движением руки удержал её за плащ.

Бахтияр молчал. Его глаза, полные боли от незаживших ран и нового, свежего предательства, перебегали с сестры на Таира. Он видел их вместе, в глухой ночи, в тайном месте. Логика, которую ему годами вбивали в голову, сработала мгновенно: сестра, ослушавшаяся его и пришедшая сюда, и сын того, кто продал его в рабство. Связь была очевидна и ужасна.

— Ты… с ним? — хрипло спросил Бахтияр, и в его голосе звучало крушение всего мира. — После всего, что они сделали?

— Нет, брат, это не так! — начала Абии, но Аслан грубо перебил её.

— Всё как раз так, как видно! Тайная встреча, ночь… Юноша, не терзайся. Женское коварство известно. А ты, — он бросил взгляд на Таира, — позоришь отца, встречаясь с дочерью его врагов. Но всё встанет на свои места. Аксакал всё рассудит. Идёмте. Все. Спокойно. Не заставляйте применять силу, сын моего хозяина тоже здесь.

Таир оценил ситуацию. Сопротивление сейчас означало бы немедленную стычку, где Бахтияр, слабый и взволнованный, мог пострадать. Глаза его встретились с глазами Абии — в них он прочитал ту же расчётливую ярость и понимание бесполезности драки. Сдаться — значило отдать инициативу, но сохранить шанс на игру.

Он медленно кивнул.
— Хорошо, Аслан. Пойдём к отцу. Он всё объяснит.
— О, не сомневаюсь, — усмехнулся нукер.

---

Дом Назара даже ночью был полон скрытого напряжения. Факелы горели ярко в большой горнице. Сам аксакал, одетый в парадный халат, будто и не ложился, сидел на кошме. Его лицо, похожее на потрескавшуюся скалу, было непроницаемо. Он видел, как вводят его сына, девушку из рода Валида и её бледного, дрожащего от гнева брата.

Аслан отчеканил версию: тайная встреча влюблённых, пойманных с помощью бдительного Бахтияра.

Назар выслушал молча. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, изучал Таира. Сын стоял прямо, без тени вины или страха, но и без вызова. Он просто ждал.

— Ну что ж, — наконец заговорил Назар, его голос был тихим, но заполнил всю комнату. — Сын мой встречается с девушкой. Ночью. Тайно. С девушкой из рода, который… не в ладах с нами. — Он сделал паузу, давая словам обрести вес. — Это позор. Для нашего дома. Для её дома. Для всего аула.

Бахтияр застонал, но Назар поднял руку, заставляя его замолчать.
— Но всякую ошибку можно исправить. Всякий позор — смыть. Особенно, если ошибка вызвана… пылкостью юности.

Он перевёл взгляд с Таира на Абии, потом на Бахтияра.
— Есть один путь восстановить честь всех сторон. Один путь превратить вражду в союз, а позор — в радость для аула.

В воздухе повисло предчувствие. Абии похолодела.

— Вы поженитесь, — спокойно, как о погоде, объявил Назар. — Таир и Абии. Завтра же мы соберём старейшин и объявим о помолвке. Свадьба — через неделю.

Горницу взорвали сразу три возгласа:
— Нет! — выкрикнули в унисон Абии и Бахтияр.
— Отец… — начал было Таир, но Назар впервые повысил голос.

— Молчать! — гром прогремел под сводами. — Ты совершил безрассудство, сын мой. Ты поставил под удар мою власть и мой авторитет. Ты дал врагам козырь против нас! Или ты думал, они не разнесут по всему аулу весть о том, как сын Назара развратничает с их дочерью? Этот брак всё исправит. Он соединит два рода. Он покажет, что вражде конец. — Его взгляд стал стальным, когда он уставился на Таира. — И это будет твоим искуплением. Твоим долгом передо мной и аулом.

Затем он посмотрел на Абии и Бахтияра.
— А для вас это — милость. Ваш род обеднел, вы ничто без моего покровительства. Через этот брак вы снова обретёте положение. Твой брат, — он кивнул на Бахтияра, — будет жить в моём доме как родственник. Его раны залечат лучшие лекари. Вражда будет забыта.

Это была блестящая, чудовищная комбинация. Назар убивал нескольких птиц одним камнем: связывал сына, потенциально опасного, брачными узами и долгом; поглощал ослабевший, но уважаемый род Валида; под благовидным предлогом заканчивал вражду, которую сам же и раздул; и получал над Бахтияром полный контроль, делая его не мстителем, а заложником.

Бахтияр смотрел на сестру, его глаза умоляли отказаться, бороться. Но он понимал и другое — отказ сейчас будет расценен как оскорбление и даст Назару законный повод для жестокой расправы над ними обоими.

Абии смотрела на Таира. Его лицо было маской. Но в глубине глаз, в едва заметном напряжении скул, она увидела не покорность, а холодную, расчётливую ярость. Ярость пойманного в капкан зверя, который уже ищет слабину в железных прутьях.

Она сделала шаг вперёд, подавив дрожь в голосе.
— А если я откажусь?

Назар медленно улыбнулся, и это было страшнее любой угрозы.
— Тогда твоего брата обвинят в ночном нападении на моего сына с целью мести. Улики… найдутся. А тебя, девушку, порочащую свою честь тайными ночными сборищами, выдадут замуж за самого жестокого пастуха в дальних горах, чтобы больше никогда не видела родного аула. Выбор за тобой.

Он откинулся на подушки, показывая, что разговор окончен.
— Аслан, проводи гостей в их саклю. Приставь к ним охрану. Чтобы они… отдохнули перед таким радостным событием. А ты, сын, останься. Нам нужно обсудить детали твоей свадьбы.

Взгляд Таира, полный мрачного обещания, на миг встретился с взглядом Абии, прежде чем её и Бахтияра увели под конвоем. И в этом взгляде она прочла то же, что и у себя внутри: война была не окончена. Она только что перешла в новую, куда более опасную фазу. Фазу, где враги должны были стать мужем и женой.