Наследство с подвохом. Прописан и очень доволен

Пролог. Кофе, круассан и девушка из ниоткуда

Это был не просто кофе — это была церемония. Ритуал, отточенный за два столетия добровольного затворничества до степени совершенства, доступной лишь богам или безумцам. Я не относил себя ни к тем, ни к другим. Я был просто потомком древнего рода, уставшим от бесконечной череды лиц, событий и обязательств, и нашедшим убежище в самом сердце своего личного, тщательно оберегаемого мира.

Процесс приготовления этого напитка был моей медитацией. Свежесмолотые зерна с южных склонов Пылающих гор — их терпкий, чуть дымный аромат для меня был ароматом самой жизни. Вода, которую я приносил на рассвете из источника Лунных дев, что бил ключом в дальней части моего сада — легенды гласили, что в полнолуние она светится изнутри, и это была чистая правда. Медная турка, доставшаяся мне от прабабки Медеи, с выщерблиной на боку от неудачного эксперимента с зельем приворота (говорят, объект ее воздыхания потом три года ходил за ней хвостом, пуская слюни, и в итоге она сама же его и прокляла, чтобы отвязаться). И, наконец, абсолютная, звенящая тишина, которая была для меня такой же важной составляющей, как и сам кофе.

В то утро все было как всегда. Идеально.

Я сидел в любимом кресле у окна — антикварном, обитом выцветшим зеленым бархатом, с высокими подлокотниками, истертыми моими ладонями за десятилетия. Из окна открывался вид на мой сад. Он был моей гордостью и моим наказанием. Вылизанный до последнего листочка, вычищенный до последней травинки, он был похож на гравюру из дорогой книги по ландшафтному дизайну. Ровные дорожки, посыпанные белым мраморным песком, стриженые кусты, подстриженные в форме сказочных зверей, цветы, которые распускались строго по графику, сменяя друг друга в зависимости от времени года. Идеальный порядок. Идеальная скука.

Я наслаждался первой утренней чашкой. Солнце только вставало из-за Клыков Дракона — горной гряды на горизонте, и его первые лучи осторожно, словно боясь спугнуть тишину, окрашивали кроны деревьев в расплавленное золото. В доме пахло ванилью, которую я добавлял в выпечку по воскресеньям, и магической сухой травой, разложенной по углам от моли. Идиллия. Застывшая, как янтарь, вечность.

Идиллия длилась ровно до того момента, когда пространство рядом со мной истончилось.

Это чувство было мне знакомо. Его нельзя было спутать ни с чем. Сначала — едва уловимое давление на барабанные перепонки, как при взлете самолета. Потом — легкое покалывание в кончиках пальцев, словно по коже пробегали крошечные разряды статического электричества. А затем — ощущение, что сама реальность стала тоньше, прозрачнее, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего дуновения.

Я отставил чашку с кофе на столик красного дерева, покрытый тончайшим слоем лака, который я сам наносил каждую осень, и приготовился. Редкие гости в моем мире появлялись именно так, через порталы. Обычно это были посыльные из магической канцелярии с бумагами, требующими моей подписи, — какие-то древние права на владение землей, передача титулов, налоги на использование фамильной магии. Или, что было куда хуже, моя троюродная тетушка Агата, старая карга с неиссякаемой энергией и маниакальным желанием пристроить меня, «молодого человека в самом расцвете сил», к какой-нибудь «очаровательной особе из приличной семьи». Ее визиты всегда заканчивались тем, что я прятался в подвале среди фамильных реликвий и делал вид, что меня нет дома.

Я приготовился к скуке или к раздражению.

Но пространство лопнуло не в прихожей, как было заведено вежливыми гостями, и не в центре защитного круга, как полагалось бы посыльным. Оно разверзлось прямо посреди моей гостиной, в двух шагах от камина, разбрызгивая вокруг серебристые искры, которые гасли, не долетая до ковра, сотканного эльфами триста лет назад для моей прапрабабки в честь ее помолвки.

И из этого разрыва в пространстве вывалилась ОНА.

Сначала я увидел чемодан. Старый, советский, из жесткого коричневого кожзаменителя, с оторванной ручкой, которая была примотана полоской скотча. На боку чемодана красовалась наклейка с надписью «Аэрофлот» и изображением смешного самолетика. Потом я увидел ноги. Девушка, судя по всему, пыталась удержать равновесие, но портал выплюнул её слишком резко. Она цеплялась свободной рукой за воздух, а её длинные ноги в смешных голубых кедах с белой подошвой отчаянно мелькали, пытаясь найти хоть какую-то опору. Один кед, кстати, был развязан, и шнурок болтался, как язык у собаки. А потом я увидел её лицо.

И забыл, как дышать.

Растерянное, злое, с огромными серо-зелеными глазами, в которых плескался самый настоящий ужас, пополам с диким, животным любопытством. Растрепанные рыжие волосы с выгоревшими на солнце прядями торчали в разные стороны. На правой щеке — красный след от подушки, на плече — сползшая лямка простой белой майки. Она была такой... живой. Такой нелепой, такой чужой, такой неправильной в этом идеально выверенном, стерильном, застывшем пространстве моей гостиной. И такой чертовски, до ломоты в зубах, симпатичной.

Мы уставились друг на друга.

В гостиной повисла звенящая пауза. Догорали последние искры портала, втягиваясь обратно в никуда. Где-то за окном глупо, нарушая всю идиллию, чирикнула какая-то птица. И с моей любимой вазы селадонового фарфора эпохи ранних Альдебаранов, которая стояла на журнальном столике, сорвалась и с тишайшим звуком упала на полированную поверхность одна-единственная пылинка. В этой тишине её падение прозвучало как гром.

Девушка часто дышала, её грудь под майкой вздымалась, и она сжимала ручку чемодана так, будто это была единственная ниточка, удерживающая её в реальности. Костяшки её пальцев побелели.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Я видел, как в её глазах страх сменяется попыткой осмыслить происходящее, а затем — гневом. Она готовилась к атаке. К крику. К истерике.

Я опередил её.

За два столетия я научился одному блестящему приему: если хочешь сбить с толку собеседника, делай то, чего он меньше всего ожидает. Я надел на лицо ту самую маску — маску невозмутимого, слегка утомленного высокомерия, которую оттачивал веками. Маску аристократа, которого не может удивить ничто, даже падение девушки из портала посреди гостиной.