Навеянная зима

Навеянная зима

Глава 1. Сон

Почти за месяц до восемнадцатилетия Веи стекла в ее комнате начали покрываться узорами. Не теми, воздушными, от разницы температур, а густыми, рельефными, как будто кто-то выдувал их изнутри морозным дыханием. Она просыпалась и видела на окне целые ледяные сады: ветви папоротника, звездные россыпи, короны с острыми как бритва, шипами.

Родители переглядывались за завтраком. Мама, Маура, чьи когда-то огненные глаза теперь светились спокойной теплотой, накладывала ей в тарелку лишнюю ложку варенья.

– Мам, происходит что-то странное, – Вея наблюдала, как иней разрастается по окнам, отчего по коже бежали мурашки.

– Просто похолодало, дочка. Январь же, – Маура старалась отвечать как можно более равнодушно, но в душе все клокотало, а в голосе была натянутая струна, знакомая по тем редким ссорам с Лукой – с ее мужем.

Вея знала, что это не «просто похолодало». Когда она злилась, закипал чайник. Когда грустила – вяли цветы на подоконнике. А вчера, после размолвки с Яром из-за глупого недоразумения про фильм, который он не захотел смотреть, она выбежала на балкон, и с сухим треском лопнул термометр, зафиксировав сорок градусов ниже нуля. В центре города. В январе. Но найти этому объяснение, девушке не удавалось, а мама ссылалась на случайные совпадения.

Вея всем своим нутром ощущала, что это она – причина странных совпадений. Но почему? Раньше ничего подобного не происходило, но теперь, когда до ее восемнадцатилетия оставался лишь месяц, перепады ее настроения давали о себе знать.

– Мам? Может, я ведьма?

– Вея, не говори глупости. Ну какая из тебя ведьма? Лука, ну хоть ты скажи ей!

– Милая, мама права, какая из тебя ведьма?

– Мама права, какая из тебя ведьма, – Маура закатила глаза, передразнивая мужа, но тот лишь пожал плечами и улыбнулся, уже привыкнув к нападкам жены.

Вея хотела знать правду и одновременно боялась ее.

«А что, если ведьма? Или вовсе проклята? А может что-то еще хуже? Но куда еще хуже?»

Но настоящий кошмар пришел в ночь на Крещение, когда ударил самый сильный мороз.

Вея погрузилась в сон, как в черную воду проруби.

Холодно. Тишина. А потом…Она стоит в бесконечном зале из голубого льда. Стены – идеальные зеркала, и в каждом ее отражение – разное. В одном она в белых одеждах, лицо спокойное и пустое, как у ангелов. Из рук струится тихий, ровный свет, но от этого света все вокруг замирает и покрывается вечным инеем. В другом отражении – алые уста, горящие глаза, черные узоры на коже. Она смеется, и от ее смеха трескается лед, а в трещинах пляшут синие огни. Девушка смотрит на свои настоящие руки. Они обычные. И Вея чувствует тоску по обеим этим версиям себя.

Но затем картина меняется. Она в своей комнате, но все в ней – снаружи. Дом висит в черном, звездном небе, как расколотая елочная игрушка. Из разбитого окна вытекают знакомые вещи: фотографии с родителями, плюшевый медведь, книга. Вея пытается поймать их, но те проходят сквозь пальцы, превращаясь в снежную пыль.

Снизу из тьмы, доносится голос Яра. Не крик. Не зов. А именно разговор. Он говорит с кем-то о чем-то бытовом, смеется. Звук его смеха – теплый, живой шар, он пытается подняться к ней, но застревает в паутине ледяных кристаллов. Она тянется к этому звуку всем своим нутром, но понимает: чтобы его достать, ей придется разбить лед вокруг себя. А вдруг он тоже рассыплется?

Фрагменты менялись с бешеной скоростью. Теперь она стоит на поверхности реки. Под ногами – невероятно прозрачный, черный лед. Сквозь него, как сквозь стекло аквариума, она видит дно. Там лежат два силуэта. Мама и папа. Они недвижимы, как изваяния, их лица обращены друг к другу, руки почти соприкасаются. Они вмерзли в лед. В ее лед.

На груди у отца лежит заиндевевшее перо. У матери – почерневший, обугленный уголек. Между ними – тонкая трещина.

Сердце Веи сжимается от ужаса.

«Я это сделала. Я их заморозила».

В этот момент она заметила, что стоит не просто на льду, а на тончайшей пленке. И с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, лед под ногами гудит и покрывается паутиной трещин. Она боится пошевелиться. Боится дышать.

Но сверху, сквозь толщу льда, уже пробиваются два луча.

Первый – ослепительно-белый, холодный, как скала. Он падает замерзшее перо, которое начинает светиться, и лед вокруг него становится еще тверже, еще совершеннее, превращая Луку в безупречную статую. Голос с неба звучит в ее голове:

«Порядок. Чистота. Покой. Ты остановишь боль. Навсегда».

Второй луч – темно-багровый, источающий сухой, мертвящий жар. Он падает на уголек и вспыхивает синим пламенем, и лед вокруг Мауры начинает испаряться, оставляя после себя пустоту и черный ожог. Голос из бездны шепчет:

«Сила. Свобода. Никаких цепей. Сожги все, что может причинить боль. Стань абсолютом».

Вея вырывается из сна с воплем. Она в своей комнате. Все покрыто инеем. Ее дыхание – туман, застлавший все, и погрузивший окружающую среду в синеватое свечение. Сердце колотилось, как птица в ледяной клетке. Паника, густая и липкая, поднялась из живота к горлу.

«Кто же я такая?»

Мысль оборвалась. Волна страха, холодная и плотная, как вода, вырвалась из нее.

Тишина.

Глухая, абсолютная тишина, какая бывает только при лютом морозе, давила на уши. За окном не гудели провода. Не урчали редкие машины. Не было слышно даже ветра. Ничего.

Вея подбежала к окну и оттерла иней рукавом.

Город лежал, как застывший в стекле музейный экспонат. Фонари не горели. В окнах соседних домов – ни одного огонька. На деревьях, проводах и крышах машин лежал толстенный, небывалый слой снега, искрящийся в свете полной луны. И этот снег не шевелился. Воздух над крышами дрожал от мороза, искажая лунный свет.