Навьи цепи

Глава 1.1

"Нет, царевич, я не та,
Кем меня ты видеть хочешь,
И давно мои уста
Не целуют, а пророчат.

Не подумай, что в бреду
И замучена тоскою
Громко кличу я беду:
Ремесло мое такое.

А умею научить,
Чтоб нежданное случилось,
Как навеки приручить
Ту, что мельком полюбилась.

Славы хочешь? – у меня
Попроси тогда совета,
Только это западня,
Где ни радости, ни света.

Ну теперь иди домой
Да забудь про нашу встречу,
А за грех твой, милый мой,
Я пред Господом отвечу."
(Анна Ахматова, 1915 г.)



В тесной, пропахшей травами избе было темно. Из угла прошамкал низкий старческий голос:
– Какой красивый, молодой. Давненько ко мне такие, как ты, не приходили.
Василий, немного помедлив, сделал пару шагов вперёд. Присел на старый скрипучий табурет и, затаив дыхание, всмотрелся в темноту угла. И не выдержал, вздрогнул – потому что оттуда на него взглянули два злых красных глаза.
– И дорогу ко мне нашел, голубчик. Молодец какой… Видать, сильно надо…
– Надо бабушка, надо… – прошептал Василий, отводя взгляд – слишком уж пугали его два красных зрачка, которые, не мигая, смотрели на него.
– Какая я тебе бабушка… – скрипнуло из-за угла. И, словно в насмешку над этими словами, из темноты выглянуло лицо: белое, как воск, застывшее, будто мертвое. Лицо было все изборождено морщинами, и сомнений в том, что перед ним – действительно старуха, у Василия не осталось.
Она выглядела настолько пугающей, что он невольно отшатнулся от нее. И мысленно проклял тот момент, когда искал эту, затерянную в лесу и, кажется, в самом времени, избу с ведьмой.
Как продирался сквозь заросли высокой травы и утопал по колено в болоте. И как по этой же причине оставил свою дружину около леса, в который боялись заходить даже самые смелые охотники царя. В котором не цвели цветы и не пели птицы.
– Да, глупо ты себя повел, – будто прочитав его мысли, сказала старуха. – А может и мудро. Лес не любит чужих. Пошел бы ты не один, а со своей дружиной – и что? Хвать! – один пропал, на следующий день – другого не досчитались, – ведьма хитро посмотрела на Василия и засмеялась высоким скрипучим смехом.
Из темноты угла вдруг вынырнули две руки. Длинные, белые и сухие, с закрученными желтыми ногтями на пальцах, они, кажется, стремились прямо к шее Василия.
Тот сдавленно булькнул, вскрикнул глухо и, вскочив с табурета, подбежал к двери. Старуха захохотала на всю избу, и ее смех громом зазвучал в ушах Василия. Он прислонился к стене избы и украдкой, наощупь, начал искать дверь, ведущую на свободу. Но вот изумление! – ее не было на том месте, где он помнил!
– Да ты успокойся, – ее голос звучал снисходительно. – И прости старушку за эти детские шалости. Давненько ко мне не захаживал, вот я и соскучилась по вниманию, – в голосе послышалась насмешка, а Василий, едва стоящий на ногах от страха, вдруг с удивлением понял, что в комнате стало как будто… светлее?..
Теперь он мог полностью разглядеть старуху, сидящую в глубоком кресле за старым дубовым столом; ее длинные седые волосы, в полном беспорядке змеящиеся по плечам, бесцветное водянистое лицо, покрытое морщинами; старость, отпечатавшуюся на ее челе и теле; дряхлость тех лохмотьев, в которые она была одета. Ее руки оказались не такими длинными, как показалось Василию сначала, но они были настолько тонкими, что крупные синие вены просвечивали сквозь тонкую, как пергамент, кожу.
"И кого я так испугался?" – подумал Василий. – "Этой жалкой старухи?.."
Но все же, несмотря на эти мысли, он все ещё чувствовал опасение, глядя на нее. Старуха сидела на своем кресле, как на троне; всю ее сухую, как тростник, фигуру, закутанную в нищенские лохмотья, облагораживала прямая осанка.
Она исподлобья взглянула на Василия, будто снова прочитав его мысли, и этот тяжёлый взгляд пригвоздил его к месту. В её глазах горели красные огоньки, не так ярко, как ранее, но так же отчётливо и зло, не давая забыть ему, кто перед ним сидит на самом деле.
– Сядь и успокойся, глупый, – старуха вдруг улыбнулась, но её глаза остались холодными. – Старому дому не нравится, как ты себя ведёшь, – кривым узловатым пальцем она указала на лежащий на полу табурет. Василий усилием воли оторвал себя от стены и, медленно подойдя ближе к столу, за которым сидела ведьма, поднял табурет и сел на него.
Старуха некоторое время оценивающе смотрела на него, а затем сказала:
– Какие царевичи нынче пугливые пошли… Так зачем пожаловал, родимый?
– Найти нужно кое-кого, бабушка, – нервно проговорил Василий.
Старуха игриво посмотрела на него, а затем лукаво улыбнулась:
– И ты туда же, голубчик. За славой и золотом бежишь. Ты будь осторожен, золото, оно ведь кровь любит, вон скольких погубило…
Василий прерывисто вздохнул, вытер пот со лба и заговорил быстро, жарко, чуть наклоняясь к старухе:
– Так значит ты тоже слышала?..
– А как не слыхать, – лениво проговорила та, отклонив голову назад. – Ветер нашептал, разбойник. Да только зря ты пришел, не помогу я тебе. У меня давно никого не было из живых. Все боятся. А кто не боится, тот до меня не доходит. Странно, что ты смог добраться, – она внимательно смотрела на него.
А Василий, будто не слыша ее и уже не испытывая того страха, как прежде, вцепился руками в стол и лихорадочно бормотал:
– Так как же… Ведь я что, зря шел?.. Так надеялся… Царь словно с ума сошел, уж сколько лет пропавшую царевну, дочь свою, ищет, и все без толку… Обещает горы золотые да пол царства в придачу… И руку царевны, она ведь, говорят, очень красивая была…
– Да сколько времени прошло, – желчно улыбнулась старуха. – От красоты ее поди уж ничего не осталось…
– Нет, – прошептал Василий горячо. Он смотрел на старуху, но перед глазами у него стоял портрет с изображением царевны, который он увидел, когда был в царском дворце.
– Там, говорят, красоты неописуемой она была такой, что никакой портрет не передаст… Черноброва, глаза – что два агата черных жгучих, говорили: как глянет – так одним взглядом душу вынет. Волосы – воронье крыло, губы красны, стан прям и тонок… Царь в таком горе столько лет, сказал: хоть мертвую, но найдите! Главное – отыщите!
– Да только не удалось это до сих пор никому, – усмехнулась старуха.
– Я потому и пришел к тебе за помощью. Помоги мне! – взмолился Василий. – Что хочешь проси, все для тебя сделаю!
– Вижу, жажда тебя замучила, – оскалилась старуха. – Что с тобой делать, ума не приложу, – она задумчиво прикрыла блеклые глаза и посмотрела на Василия.
А тому вдруг стало не по себе. Грудь какая-то тоска одолела, такая – что не вдохнуть – не выдохнуть. И показалось ему, что на всём белом свете никогда не было и не будет больше никакой радости. Все вокруг – и старуха, и сама изба – стали серыми, ненастоящими, будто нарисованными и вырезанными из бумаги.
И когда ведьма заговорила глухим мертвым голосом, холодные мурашки поползли по его коже:
– Принеси из леса полынь-траву, да чем больше, тем лучше. Желудей набери возле старых дубов, да беладонны сорви столько, сколько в руку уместится. К болоту прогуляйся, осоки нарви. И цветов синих: чем чище цвет у них будет, тем лучше. Понял?
– Да, – прошептал Василий. Он был ни жив ни мертв от страха, который своими скользкими щупальцами опутал все его чресла.
– Только учти, – заговорила вдруг старуха уже тише и спокойнее, – лес не любит чужаков. Не будь слишком дерзким и всё получишь сполна. Приходи каждый день и приноси постепенно то, что я наказала тебе принести. И тогда может у меня получится тебе помочь.
Василий поднялся со стула, чувствуя, как предательски дрожат ноги. Он, мужчина, добрый воин, на счету у которого было немало битв и побед, был весь в холодном поту. И чувствовал, как стремительно его покидают силы.
– Я понял, бабушка, – прошептал он и, развернувшись, быстрым нетвердым шагом подошёл к двери. На этот раз она легко нашлась и также легко поддалась его напору.
Только выйдя из избы, он смог полностью выдохнуть. Огляделся вокруг: в этом лесу и правда не пели птицы. Лишь ветер гулял по поляне, где стояла изба, да скрипели вековые сосны.
Василий набрал в грудь побольше воздуха и пошел прочь от избы.
Он не видел, как из старого запыленного окошка избы на него смотрели две неподвижные точки красных глаз.

Глава 1.2

***
Долго думал Василий, как самому не ходить в лес. Возвратился он в свой лагерь и приказал привести к нему мальчишку Николку. Николка был храбрым малым, который прибился к его дружине на одном из постоялых дворов. Сколько ни гнал его от себя Василий, да все без толку было. Николка был маленьким щуплым мальчишкой пятнадцати лет от роду, смышлёным, ловким и услужливым. Каждую просьбу выполнял быстро и с каким-то таким особым удовольствием и рвением, что аж завидно становилось – откуда в таком хилом парнишке столько энергии?.. И все норовил подглядеть за тем, как тренировались дружинники.
– Я пригожусь вам, барин, – говорил он и хитро улыбался.
Как привели Николку к Василию, так тот поклонился и сказал:
– Приказывайте, барин! Все сделаю! – он поднял голову, и Василий увидел, каким воодушевлением горят его глаза.
"Ну", – подумал Василий, – "сейчас ты от меня мигом сбежишь".
И сказал:
– Надо бы сходить в лес тебе да принести полынь-травы.
Но Николка не убежал, а наоборот, просиял:
– Это мигом, ваше благородие! Все сделаю, быстро обернусь!
Согласие Николки удивило Василия, однако вместе с удивлением пришло и беспокойство.
"Что будет, если с мальчишкой что-то случится?.."
– Будь осторожнее, – сказал он Николке. – Я к тебе приставлю кого-нибудь из дружины своей…
– Да не надо, барин! Что я, в лес никогда не ходил что ли? – весело улыбнулся Николка.
И ушел.
А когда заря окрасила небосклон красным цветом, а затем закат сменился черной ночью, то не вернулся Николка.
И глядя на яркие, блестящие, словно алмазы из самой сокровищницы царя, звёзды, которые были разбросаны по ночному небу, Василий думал то о Николке, то о пропавшей царевне. Мысли сменяли одна другую, и волнение за мальчишку смешивалось со странным тянущим чувством в груди, которое появлялось тогда, когда Василий думал о невиданных наградах за царевну.


***
– Что же ты своих людей не бережёшь? – спросила старуха Василия на следующий день, когда он принес ей полынь-траву.
Василий замер у двери от неожиданности. Он и боялся, и жаждал спросить, откуда старуха узнала о том, что случилось. Но промолчал, опустив глаза в пол.
Николку он так и не нашел.
Как только забрезжил слабый рассвет над деревней, Василий вышел с постоялого двора, пришпорил коня и помчался в лес. Дружинники провожали его тягостным молчанием; полный мокрого холода воздух бил Василия по щекам, а он все ехал и ехал до леса. А затем спешился с коня, привязал его к старому дубу и зашёл в тёмную чащу.
Долго искал он мальчишку, с муторной поганой тяжестью на душе звал его, но так и не дозвался.
Николки нигде не было.
А сейчас, когда пришел к старухе, злой и усталый, с пучком злосчастной травы, зажатой в кулаке, она сразу задала ему этот вопрос.
– Что? – растерянно переспросил он.
Старуха зло сощурилась:
– Сядь! И смотри в окно, родимый. Может то, что ты увидишь, научит тебя слушать то, что тебе говорят.
Василий прошёл к окну, сел на табурет и посмотрел туда, куда велела старуха. И обмер.
Из-за пыльного стекла на него смотрел Николка. И Василий уже было хотел вскочить с табурета, отворить дверь избы да отругать мальчишку за то, что тот заставил его так волноваться… Как вдруг понял – с Николкой было что-то не так.
Тот пустым взглядом смотрел на Василия и от этого его глаза казались неестественно огромными и чёрными. Черты его юношеского лица странно обострились, так что казалось, что это и не Николка вовсе. А когда мальчишка открыл рот, то из него вывалился длинный синий язык, достающий до конца подбородка. Он прислонился лицом к стеклу, так что язык мазнул по нему, оставляя серые разводы… И замычал глухо, но громко, и заскребся черными сломанными ногтями в окно.
Василий с ужасом отпрянул назад, от Николки, и с отчаянием обратился к старухе:
– Да что ж это такое?!
А старуха зло рассмеялась:
– Смотрите-ка, и после смерти он хочет к тебе на службу! Примешь? – она зло рассмеялась, а затем посуровела:
– Ты зачем свою работу на чужие плечи переложил? Я тебе говорила, что лес чужих не любит? Говорила? – она смотрела на него немигающим взглядом.
– Говорили, – прошептал Василий.
– Так вот струсил ты, а ответил за это он, – неприятно улыбнулась она.
Василий закрыл глаза. Он чувствовал боль и вину за то, что своими руками отправил мальчишку на смерть.
Старуха тем временем встала с кресла и прошаркала мимо него к окну.
– Ну что ты, голубчик, так мучаешься... – проворковала она, постукивая пальцами по стеклу. Николка перевел на нее взгляд мутных глаз и снова что-то промычал.
Василий открыл глаза и снова посмотрел на мальчишку. Только сейчас он заметил, что лицо и шея Николки были покрыты серо-фиолетовыми пятнами. Мальчишка бестолково таращился на старуху, а та вдруг рассердилась:
– Не слушаешься, значит? А ну вон! – и хлопнула по стеклу так, что оно громко затрещало.
В то же мгновение изба ожила: заскрипела, будто застонала мучительно, словно оживая от столетнего сна. Вокруг Василия все завертелось-закрутилось быстро-быстро: стол со стоящими на нем мутными бутылями дребезжал, чучело совы, висящее в темном углу на нитках, моталось из стороны в сторону, а с полок на стене сыпались какие-то дурно пахнущие травы. Старый резной буфет распахнул свои створки, и оттуда, пронзительно звеня, выпадали медные миски и ложки. Подпрыгивал на своих коротких ножках и тяжёлый большой котел, стоящий на полу.
Изба вращалась вокруг своей оси, старуха хохотала, ее смех хриплым карканьем разносился, казалось, на весь лес… А затем все прекратилось.
Василий шумно выдохнул и перевел измученный взгляд на старуху. Та довольно улыбалась, глядя в окно. Николки нигде не было. Василий хотел было спросить ее, куда он делся, но замер. Свет из окна, слабо пробивающийся через мутное стекло, скользнул по голове старухи, по её седым волосам… Василий моргнул несколько раз, присматриваясь внимательнее – они вдруг показались ему более темными, чем раньше.
Старуха резко повернулась к нему и быстро приблизилась.
Василий снова поморгал, и иллюзия исчезла. Старуха и впрямь была вся седая. Она приподняла голову Василия холодными пальцами, а тот, совсем обессилевший, покорно взглянул в ее злые глаза.
– Голубчик, –- вкрадчиво сказала она. – Приходи завтра, приноси то, что велено было. Да никого не проси об этом, а сам все делай, – она холодно улыбнулась ему, а у Василия мурашки по спине побежали от этой улыбки.
Он кивнул, встал со стула и уныло побрел прочь.