(не) Чужая судьба

(не) Чужая судьба

Как обычно, я проснулась за пять минут до колокола, будящего обитателей монастыря. Потянулась, улыбнулась солнечному лучику, танцующему рядом с моей подушкой. Собралась на заутреннюю и пошла проверить, проснулась ли Ильмира. Возможно, если бы ее отправили в монастырь в пять лет, как меня, то ей легче было бы привыкать к нашему распорядку. Но ее мать умерла, когда Ильмире было 10 лет, и через два года мачеха уговорила отца Ильмиры отдать ее в монастырь. К тому времени она уже родила наследника и со временем рассчитывала родить еще и дочь. Я своих родителей не помнила, а мать настоятельница не позволяла вспоминать о родных. Теперь нашим отцом был Единый, нашей матерью мать настоятельница, сестрами послушницы и монахини. Когда я была маленькой, то я помнила женщину со светлыми волнистыми волосами и мужчину с громким голосом и колючей бородой, но постепенно эти воспоминания стерлись. Мне нравилась жизнь в монастыре. Здесь все было понятно – в пять утра мы просыпались, и через пятнадцать минут уже были в Храме. Час на молитвы, и мы шли завтракать. Каша на воде, травяной бодрящий чай с куском хлеба или пирога – и мы разбегались по разным уголкам монастыря. Ильмира любила плести кружева и умела это делать мастерски – успела научиться этому у матери,- поэтому она шла в швейные мастерские. Наши кружева хорошо ценились в столице – это позволяло покупать нам ткани для нашей одежды, простыни и одеяла, обувь. Любава попала к нам поздно, дома с ней занимались гувернантки, поэтому она умела правильно и красиво писать. Она переписывала книги – за каждую книгу можно было купить свечей на неделю для всего монастыря. А я любила работать в нашем огороде. И хоть бывали дни, когда спина или ноги болели после долгих часов на грядках, но я не просила перевести меня на другую работу. Когда работы в поле не было, я помогала на кухне или в мастерских, и мне больше по душе было возиться в земле, видеть, как посаженные семена дают ростки, как растения постепенно созревают. И я немного гордилась тем, что овощи у нас на ужин подают благодаря моей работе. Хотя наставница всегда говорила, что гордыня -это грех, что скромность украшает нас, но у меня не получалось не гордиться своими трудами.

Все эти мысли промелькнули в моей голове, пока я шла к Ильмире. Сегодня она встала вовремя, и мы сразу же пошли на молитву. Была еще одна причина, почему я была рада жизни в монастыре: все мы любили Единого, и жить и молиться во славу его было радостно. Послушницам и монахиням, которые родились и жили в богатых семьях, и поздно попали в монастырь, иногда было тяжело привыкнуть к скромным условиям и каждодневной, многочасовой работе. Но все мы любили Единого и это помогало даже им смириться с тем, что они не спят на пуховых пиринах, не едят разносолов, и должны много работать. Молитвы Единому в Храме возносились три раза в день – перед завтраком, обедом и ужином. И я всегда получала удовольствие от блестящих радостью глаз моих сестер. За те 15 лет, которые я живу здесь, только некоторые путники, которым разрешали останавливаться в гостевом крыле, не хотели вознести молитвы Единому.

На обеде Ильмира похвасталась, что вместе с наставницей она придумала новый узор кружева и даже начала его вязать – получилось очень красиво. Наставница похвалила ее и сказала, что модницы в столице станут в очередь, чтобы заиметь отделку на платье с такой красотой. В ее словах чувствовалась гордость – наверное, не только я впадала в грех гордыни. Но мне всегда казалось, что это естественно гордиться тем, что ты делаешь что-то хорошо, а может даже лучше других (хорошо, что наставница не читает мысли – ведь сравнивать себя с другими это тоже грех). Поэтому мне всегда было тяжело искоренить в себе гордыню – если бы я, как Гретта, выполняла повседневные дела лишь бы отстали, мне и правда нечем было бы гордиться, но у меня на грядках росли самые красивые овощи, и урожаи радовали наставниц – ведь это позволяло монастырю большую часть года обходиться своими продуктами.

После обеда я с сестрами продолжила собирать урожай в ящики, которые мы потом отвозили на тележках в хранилище. А перед ужином к нам в монастырь попросились беженцы с южных областей. Их одежда была сильно потрепаннойз, их плечи были сгорблены, в их глазах застыла безнадежность. Хоть мать настоятельница всегда ограждала нас от мирской суеты, но здесь она была бессильна остановить поток ужасных новостей.

С ужасом мы слушали обрывки рассказов этих несчастных людей. На нашу небольшую, но процветающую страну напали варвары с юга. Они молились своей ужасной Богине, которая любила кровавые жертвы, поэтому не было у этих варваров уважения даже к Храмам Единого и его служителям. Южные княжества были залиты слезами и кровью. Наша армия была неспособна их остановить, поэтому варвары довольно быстро продвигались к нашей столице. Мать настоятельница постаралась нас успокоить. Стены нашего монастыря были высоки, ворота крепки. Мы находились в стороне от маршрута армии завоевателей, и Единый поможет нам остаться в стороне от ужасов войны.

Через неделю пришли следующая группа беженцев, потом несколько недель такие группы приходили к нам два-три раза в неделю. Они останавливались ненадолго отдохнуть, подлечиться и двигались дальше. Мы не могли приютить их всех, да они и не просились остаться за нашими надежными стенами. Их путь лежал дальше, к нашим соседям – люди, потерявшие кров и близких, надеялись, что в империи они смогут найти более безопасную жизнь.

Наш распорядок немного изменился – вместо красивых вещей на продажу мои сестры готовили много еды, шили простую одежду для тех, кто остался без ничего. Излишков продуктов уже не оставалось на продажу – и чай все чаще мы пили с хлебом, а не куском пирога. Время молитв увеличили – кроме каждодневных молитв Единому мы молились за нашу страну, за наш народ, просили Единого забрать к себе души погибших.

А однажды ночью я проснулась из-за треска резко открытой двери. Я не успела ничего понять, как меня за волосы вытащили во двор монастыря и бросили на землю. Варвары заполонили все здания монастыря, вытаскивали сестер или в храм или во двор. Нам не пришлось долго гадать для чего нас вытащили с комнат. Пару раз на скотном дворе мне приходилось видеть, как бык покрывал корову, но я сразу же убегала оттуда. Теперь варвары брали нас силой, и у нас не было возможности сопротивляться. За считаные минуты раздались отчаянные крики моих сестер, чужой говор и гогот захватчиков. Я пыталась вырываться, вцепиться в глаза тому, который посягнул на то, что было предназначено только Единому. Он несколько раз ударил меня по лицу, что-то злобно проговорил, а потом остатками ночной рубахи связал мои руки так, что я не могла ими двинуть. Боль была такой, что я не сдержала крика. Отвернувшись от насильника, я обнаружила рядом с собой Ильмиру. Ее насильник был еще более жесток – чтобы она ему не мешала, он пригвоздил ее кисти рук к земле. Ее глаза были полны ужаса, а я даже не знала как ее поддержать. На третьем насильнике мое сознание поглотила благословенная тьма. Не знаю, сколько времени я была без сознания. Когда я пришла в себя, солнце уже встало, а захватчики были уже заняты не нами, а переноской украшений из храма и наших припасов в свои телеги. Низ живота горел огнем, грудь почему-то покрылась фиолетовыми пятнами и болела, я почти не чувствовала ног, - только понимала, что я лежу в луже. Вспомнила, что Ильмира была рядом, повернула к ней голову и не сдержала горестного вскрика – ее застывший взгляд давал понять, что моя сестра ушла к Единому, оставив меня здесь – измученную, оскверненную, не знающую как жить дальше.