Не люби меня, княже - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Зарина Солнцева (самиздат)

Пролог

- Драгомир! Хвала богам, а то я уже переживала, что что-то случилось! Ну же, милый, давай быстрее! К утру корабль отплывает и...

- Погоди, Мерцана. - Мужская рука стопорит меня. Мой любимый жених аккуратно хватает меня за плечи и отодвигает, как чужую.

В груди что-то досадно щелкает. Вспоминаю свой сон, как из букета цветов в моих руках неожиданно выскочила змея и больно меня укусила. Встряхиваю головой, прогоняя наваждения. Дурацкий сон.

- Ну что ты медлишь? Говори быстрее, нельзя нам беседы ныне вести, споймают же.

Опять тащу его к кованным воротам, но Драгомирушка меня заставляет на месте устоять. Недоуменно хмурю брови.

- Любовь моя, что не так? Отчего ты...

- Поговорить нам пристало, Мерцана. Сейчас.

Давит голосом воевода.

Недоумеваю, но покорно топчу снег под ногами. Надо так надо. Вслушиваюсь. Черты лица у моего возлюбленного суровы и холодны, а на дне очей вечная усталость и мрачная решительность.

- Ну же, Драгомирушка, быстрее. - Ласково подгоняю его. - Говори, что хотел, а то идти нам уже пристало.

- Не пристало, Мерцана. - Мотает головой и тяжко вздыхает, прячет руки в карманы штанов. - Не идем мы никуда.

- Как так?

Шутит он что ли, верно?

- Мы же обо всем договорились. Все спланировали и надумали, как лучше унести ноги. А ныне ты...

- Мерцана, не шутка оно, а правда. Прости меня, но не сбегу я никуда с тобой.

- То есть, Драгомир? - Теряюсь, ощущая, как холод окутывает сердце. - Если не сбежим, меня замуж выдадут. Слышишь? За другого, любимый!

- Слышу. - Хмуро качает головой. - Видят боги, я тебя любил, но, видно, такова наша судьба не быть вместе.

- О чем ты? - Изумляюсь в голос, хватаю его за руку. - Мы можем сбежать, пока еще не поздно.

Хватаю его за руку, но почти в то же мгновение Драгомир вырывает ее из моего захвата. Отходит на шаг от меня, как от прокаженной, кривит губы.

- Нет, Мерцана. Я не буду сбегать к черту на рога. Я устал, слышишь меня, милая? Спокойствия моему сердцу хочется, терема добротного, деток и жены. А убегать... Куда? Все начинать сначала? Без грошей! Без дома и имени!

- Дуралей, да я за тебя на край мира побегу босиком! Не нужно мне оно все. Сами все постро...

- А мне нужно! - Резко отрезает, зло коситься на меня. - Я не для того добро наживал да доброе имя воеводы себе настругал, чтобы сейчас все бросить! - И чуть мягче дополняет. - Я устал, милая, бороться. Навоевался, спокойствия хочется, а не новой войны. А на тебя положил глаз сам князь, и с миром не отпустит ни меня, ни тебя.

Мне резко становиться так холодно, что кажется, сама Зима поцеловала мое чело. Вздрагиваю, гляжу на своего жениха и будто впервые в жизни вижу.

Как же так, Драгомир...

- Неужто ты меня ему так просто отдашь? Свою невесту? Ответь, Драгомир!

Он уязвимо отпускает взор вниз, тяжко вздыхает. Повторяет, как мантру.

- Нам не суждено быть вместе, Мерцана. А князь Назар... Он тебя не полюбовницей зовет, а женой.

Эти слова не то что ужасают меня, они распирают меня, как кинутый меч. Я будто охвачена пламенем. Гневно рычу на него.

- Женой? Ты ведаешь, какие о нем слухи водятся? Он жесток и не знает милосердия! Да ко всем чертям, ты меня замуж кликал! Женихом назвался, а теперь отдаешь другому?!

- Ты девка умная, Мерцана. - Твердо заявляет Драгомир. - Не будешь ему перечить, он и не станет с тобой жестить. А насчет меня...

Отпускает постыдно очи вниз, жмёт плечами.

- Не по зубам мне такой ворог, милая. Уж прости, но тут легче сдаться вначале.

Ненависть клокочет в груди.

- Ты просто трусливый и жадный до удобств ублюдок, милый! Боишься дом потирать? Золото? Почет?!

- Да, боюсь! - Глядит на меня с вызовом, рявкает. - Это ты у нас боярская дочь, а я с самых низов подымался! Я свою репутацию и доброе имя кровью заслужил! И все терять ради бабы? Когда вокруг полно других!

Пощечина получается хлесткой и сильной.

Драгомир распахивает очи в недоумение. Не ожидая от меня подобного. Холодно цежу с презрением в очах.

- А думаешь, тебя зауважают, когда прознают, что ты, как последняя трусливая сволочь, невесту свою князю уступил?

Он молчит. Упрямо поджимает губы, да в очи не смеет мне глядеть.

- Так будет для всех лучше, Мерцана.

Разворачивается и, не кинув даже прощального взгляда, уходит.

Уходит, оставляя меня одну. Походный мешок падает к моим ногам. Я и сама падаю коленками на примерзлую землю. Против воли по щекам начинают стекать горькие слезы.

Все, все рухнуло в одночасье.

С неба крупными снежинками начинают падать хлопья снега.

Я слышу позади себя шаги. А следом холодный мужской голос, что звучит скольжением меча по точильному камню.

- Вставай с земли, простынешь.

- Как же я тебя ненавижу, княже. - Роняю сквозь слезы.

Дорогие мои читатели! Вот и дошли мои ручки до Назара. С него началась первая история данной серии. И, если быть честной, тогда, в августе 2024-го, я и не думала, что придет день, когда я напишу пролог в романе о нем. Не забудьте добавить книгу в библиотеку и нажать «мне нравится» — для меня это очень важно. Я искренне надеюсь, что история вам понравится, а герои не оставят равнодушными.

Жду с нетерпением ваши комментарии!

С уважением, ваша З.С.

Глава 1

Мясец ранее...

- Никогда не помышлял, что буду иметь честь глядеть, как ты младенца убаюкиваешь.

Горана мои слова совсем не жалят. Мы с ним росли вместе, бок о бок. И зачастую вели себя наедине не как правители, а подобно старым друзьям.

Нам было что вспомнить.

О чем погоревать вместе.

И над чем помечтать.

Оба вынужденные вгрызаться в жизнь, дабы удержать в лапах наследие предков. Оба прошли войну. Альфа черных пришел мне на помощь, когда мое княжество утопало в разрухе и войне. Его солдаты воевали бок о бок с моими, положили жизни за мир и процветание людей.

Тем паче жизнь моего давнего друга сделала резкий вираж. Горан женился не абы на ком, а на дочери своего лютого врага, которая оказалась целительницей в моей северной армии.

Мне ведомо, что у них была болезненная история, пропитанная кровью, слезами, унижениями и прощением.

Детали не искал, ибо не имею дурную привычку копаться в грязном белье близких друзей. Но плод их любви ныне тихо сопел в колыбели, забавно дрыгая ручками да ножками.

Черноволосый в отца, с острыми и рубленными чертами лица. Будущий альфа стаи черных, доказательство перемирия между белыми волками и черными.

- А ты хорошо смотришься с пеленками в руках. - подструниваю над Гораном. Тот кривит уста в ухмылке и бережно ставит сына в колыбель.

Укрывает одеяльцем и возвращается ко мне. Закидывает одну свою лапищу мне на шею, да тянет вон из почевальни.

Фырчит, но без зла, когда мы заходим в его личный кабинет.

- Я погляжу на тебя, когда ты свою пару найдешь. Женщину, сотканную богами из света и плоти для тебя одного. Тогда глянем, как запоешь.

Сажусь на широкое кресло, подбитое шкурой вепря, откидываюсь расслабленно на спинку, да хмыкаю лениво.

- Быстрее луна спустится с небес на землю. Да и потом... - принимаю бокал с вином из рук хозяина почевальни, рассматриваю багровую жидкость, да скалю зубы. - Тебе и самому ведомо, Горан, я сволочь особо себялюбивая. Никого подле себя не принимаю.

Друг качает головой на мои слова.

- С этим спорить не буду, Назар. Но... - наставляет на меня свой уже наполовину пустой кубок. - Мужчину могут переменить только две вещи: война или любовь. Верь моей молве, друг, на войне легче.

Подмигивает, а следом со знанием дела качает головой.

На сей раз спор с Гораном не развязываю я, ибо и без того понимаю: в свою голубоглазую седую целительницу он втрескался по самое не хочу.

- Я ведаю, что оно странно звучит с моих уст, - будто читая мои мысли, фырчит черный, отхлебнув еще немного вина, выпрямляется в спине. - Но я как друг от чистого сердца желаю тебе, чтобы ты нашел свою женщину.

- О нет... - мотаю головой, приподняв уголок рта в усмешке. - Это как-нибудь без меня. Да и потом, мне и так вполне неплохо.

Горан щурится с подозрением.

- Неужто? - выгибает чернявую бровь. - И при дворе не капают на мозг, что пора жениться да наследника настругать?

Моя рука замирает с бокалом над столом. Взгляд наталкивается на взор волкадака, смешинки танцуют на дне синих очей.

Хмыкаю чутка.

- Жениться - моя святая обязанность. Княжеству нужна княгиня, но оно не значит, что я пущу в свою душу.

- Оооо... браток! - Горан смеется, откинув голову назад. - Я тоже так помышлял. А следом ужом на сковороде ворочался, лишь бы урвать хоть одного взгляда дивных очей Снежинки на себя. Ты будешь голодать по ней, сна лишишься, спокойствия...

- Ну и зачем мне оно нужно? - жму плечами, с легкой надменностью в говоре. - Проще найти кроткую да умную бабу, пущай сидит в тереме, да детей рожает, вот и все. Другого я в своей жизни не потерплю.

- Тебе виднее, жизнь твоя-то!

Неожиданно отступает Горан, и даже не берет обиду из моих слов. Хоть и жену свою он обожает до беспаменства. Наливает еще вина. И мне и себе.

- Поведай-ка мне, княже, какими судьбами ты в моих краях забрел?

Начинает другой конец молвы волк, и я радостно тянусь к новой нити нашего разговора.

- Проверял заставы вдоль границ, - верчу бокал в руках, да кидаю любопытный взор на раслабленного Горана. - Да и к тебе заскочил...

- В "гости", стало быть? - понятливо фырчит тот.

Я киваю головой.

- Ну да, а заодно и любопытство утолить.

- Что же тебя гложет, княже?

- Да беры на моих территориях зачастили в «гости». В особенности бурые, да и черные... Вот я голову ломаю, да не улавливаю, с чего бы это.

Горан хрюкает, а следом смотрит на меня очами, полными веселья.

- Что ж ты, Назар, таким не проворотливым стал в думах? За невестами они к вам бегают.

- Так-то оно так, - киваю головой и оставляю бокал с вином, ставя ладони домиком пальцами кверху, - только я не припоминаю, дабы людские девицы пятками сверкали вслед за оборотнями, скорее уж наоборот. А если насильно его умыкнут...

Замолкаю, многозначительно разглядывая Горана. Веселье на его лице остается быстрее для вида, друг тоже оставляет свое недопитое вино.

- Соглашение дети Велеса помнят, князь. - звучит твердо, - Никто никого насильно не тащит. Беры хитрецы, они забирают у людей то, что они сами по своей глупости марают в грязи.

- О чем молва, Горан? - изгибаю брови в любопытстве, ощутив тонкий укол в солнечное сплетение. Чутье меня никогда не подводило, а ныне я ощущаю, что услышу то, что мне не понравится.

Друг с легким укором в очах фыркает на меня:

- Брось, князь, всё ты хорошо ведаешь. В конце концов всю эту похлебку сам-то и заварил, а теперь эти бедняшки готовы хоть за бера, хоть за лешего замуж выскочить, лишь бы сбежать из родимого селения.

- Если спрашиваю, то значит не ведаю. - холодит мой голос, - Ты меня знаешь, Горан, я в такие забавы не играю. О каких бедняшках речи ведешь?

Брови альфы хмурятся сильнее, он поджимает губы да долгое мгновение меня рассматривает. Будто хочет уличить в притворстве. Моего терпения надолго не хватает. Откидываюсь на спинку кресла позади да скрещиваю руки на груди.

Глава 2

- Мерцанушка, миленькая, болит-то как... Помираю... Точно помираю... Тащите свечи да хлеб... Вот я уже чую, холодом веет. Морана пришла за мной.

- Гордей, успокойся! Я просто окно приоткрыла!

- Помираю я!

Улыбаюсь украдкой, пока тетя Люмила недовольно зыркает на своего мужа.

Пожалуй, нет никого более капризного, чем больной мужик.

Они как великовозрастные дети.

Не хотят пить лекарства, лечения и постоянно ноют. Не все, конечно, и все же! Вот дядька Гордей каждый месяц «помирает».

Закатываю рукава и осторожно нащупываю его живот под правой границей последнего ребра.

- Аюшки! Ой-ей-ей! Болит-то как!

- Так-так, ничего такого до этого не ел? Медовых сладостей? Аль чего пожирнее?

Кидаю взор на тетю Люмилу. Та глядит на меня да покаянно жмёт руки к груди.

- Ну что ты, Мерцанушка, ты как мне двумя месяцами ранее велела на похлебке его держать, да все сладости запретила. Так всё! Самое постное мясо ему кладу! Только пшено и гречку варю! Репу запариваю! Никакого мяса хряка аль утки, а то и гусака! Только петушок младой да рыбка!

- Точно?

Прищуриваю очи, глядя на своего больного. Тот моего взгляда не выдерживает. Гулко сглатывает слюну и двумя пальцами показывает вершок.

- Ну шматочек сальца...

- Я же тебе молвила, дядька Гордей.

Тяжко вздыхаю, призываю свои силы и начинаю аккуратно направлять их внутри.
- У тебя печенка больная. Нельзя тебе жирного да сладкого.

- Так я с водочкой, чуточку. Ну как самогончика испить да без жареных шкварелек с яичками, мм?

- Ах ты старый хряк!

За моим плечом змеёй шипит хозяйка терема.

- Я такого дома не готовила! Где самогона испивал да шкварли жрал?!

- Так у Михея...

- У Михея?! Я ему дома трижды парю эту репу, петушка младого ощипываю ежедневно! А ты шкварли у чужих жрешь?!

В моего больного летит край скрученного полотенца.

- Так! А ну тихо!

Встаю меж ними.

- Потом поругаетесь. Дайте мне закончить свое дело!
Громко пыхтя, как чугунок над крепким огнем, хозяйка терема уходит в другую комнату, затворив дверь за собой.

- Ой, больно мне, больно!

Ноет старичок.

Закатываю глаза, но начинаю свое дело. Мягкое зеленое свечение от моих рук проникает сквозь кожу и плоть и накрывает мягкую ткань печенки. Начинает очищать сосуды той, освобождая путь для крови. По мере возможности прижигаю всякую падаль внутри нее, но все равно...

Печень дяди Горлея давно распухла и покрылась шишками изнутри, те растут, как грибы после дождя, вскоре поработят всю печенку, и та и вовсе перестанет работать.

Нарушится кровоток, распухнет живот от водянки, а там еще пару дней и все.

- Дядя Гордей, нельзя тебе жирное и сладкое, слышишь меня? Ты давно не юнец... Надо следить за собой! Ну что за безответственность. Я могу и не помочь в следующий раз.

Лишившись боли, старик веселеет. Наигранно тяжко вздыхает.

- Мда, Мерцанушка, вот выйдешь вскоре замуж за воеводу, и увезет он тебя в соседний град. Лишимся мы твоих целебных ручек. Беда-печаль. Точно помру тогда.

- Оттого надо беречь себя.

Наставнически шепчу ему, вставая с места.

Пока мою руки, возвращается и тетя Люмила.

Женщина благодарит меня от души и всучает в руки корзинку.

- Ну не надо же...

- Надо! Надо, Мерцанка. Там ягода в меду. Малинка, вишня да земленика — как тебе по смаку. Бери, да уважь стариков.

Покидаю их терем неспешно, еще не вечер, хотя воздух стал прохоладнее.

Ожидающий меня у калитки Аксений забирает мою корзинку, да коротко лопочет.

- Домой, госпожа?

Я как-то отвыкла за годы войны к этому пафосному «госпожа». Там все мы были едины, оттого я быстро к этому привыкла. А как вернулась домой — слуги, охрана, титул.

Будто не моя жизнь, а чужая.

Передергиваю плечами от холода.

- Ты иди, я потом догоню. Мне в лесу надо прогуляться, вдруг траву хорошую найду.

Аксений далеко не дурак, стреляет в мою сторону понятливым взором да качает головой.

- Вы же знает, госпожа, не могу я вас одну оставить. Ваш батюшка накажет.

- Ну имей совесть, Аксинюшка! Я же не надолго.

Взмаливаюсь, и бравый вояка сдаеться. Строго предупреждает.

- К закату жду тебя, госпожа, у северного ручья. И отпускаю тебя только из уважения и веры в благородство вашего жениха воеводы.

Благодарно ему улыбаюсь и, подхватив подол сарафана, убегаю в лесную чащу.

Все уже в селенье знают, что мы с Драгомиром помолвлены. Встретились мы с ним на войне. Он, раненый, попал ко мне в лазарет. Я его выходила, подняла на ноги.

Сама не заметила, как все закрутилось да завертелось.

От обычных букетиков полевых цветов до сладких поцелуев и прошения стать его женой. Домой вернулись рука об руку, он, как и пристало, пошел к моему отцу, попросил выдать за него. Пришел с дарами да старостой.

Драгомир был храбрым воеводой, его любили и уважали солдаты, он славился своей храбростью, и батюшка ему не отказал.

Свадьбу назначили через месяц.

Поверить не могу, еще сутки, и я покину родной терем, да стану женой.

Месяц вроде немного.

Но сил терпеть нет. Скучаю по нему каждый день сильно-сильно, аж воздуха не хватает. Оттого я при каждой возможности и сбегаю к нему на свиданку.

Слуги отца всё знают и, обменявшись понятливым взглядом, нас прикрывают. Иначе бы мне сильно досталось не столь от отца, столь от мачехи.

Не сдружились мы с ней, чего уж там.

Но сейчас не о ней.

Подхватив подол платья, по тропиночке вниз держу ровный шаг в сторону березовой рощи. Оттуда сворачиваю налево к елейнику. Если свезет, то успею словить Драгомира, когда вернется с заставы.

В груди тлеет уголек предвкушения нашей встречи.

Я так по нему соскучилась, что уже кончики пальцев свербят от желания коснуться ее шелковистых светлых волос. Почуять на себе восторженный взгляд серых очей.

Глава 3

Бесячая девчонка!

Но диво как хороша. Очи голубые, что васильски, а косы светлые, как спелая пшеница, да длиной ниже задницы.

Той самой задницы, по которой так и чешется ладонь пару раз шлепнуть.

Обхитрила меня, зараза, в два счета!

И я хорош тоже, повелся на милое личико, да счел, что сделает мне деревенская девка?!

Быстро ты, Назар, позабыл, что пусть и в своем княжестве, только не на своих землях ты!

А ведь все так безобидно начиналось.

Размышляя уже больше недели насчет того, как утресть горе целительниц, я все-таки решился на эту женитьбу. Но сначала пристало мне самому глянуть на невесту, да побалакать с глазу на глаз с ее отцом.

В путь пустился налегке, только Всеволод и Ратимир за мной увязались, как простые путники без княжеских изяществ. Хотелось мне побыстрее все решить, да и чтобы другие свой длинный нос в мои дела не совали.

Пару часов езды верхом, и мы уже были у опушки Серебряного леса.

- А отчего, княже, его Серебряным называют?

Оглядываю уже потерявшие листву деревья, да напрягаю память.

- Поговаривают, что еще когда моего прадеда пытались свергнуть, то бояр тот, мятежник, попытался убежать с награбленным добром из княжеской казны. Его споймали, а вот все серебро здесь и осталось.

- Не нашли?

- Нет.

- Хреново искали, - мрачно делает вывод Всеволод, - Если не были в доле, конечно... Что за?!

Крупная рыбацкая сеть опустилась на нас с неба. Лошади запаниковали и, пронзительно заржав, начали вертеться, еще сильнее запутываясь.

Потянувшись вперед, я лег на своего жеребца и начал тихонько с ним говорить и успокаивать. Чем меньше движений, тем больше шансов вывернуться отсюдова.

- Разбойники? - тихо спросил Всеволод, глядя на Ратимира, тот прислушился.

Рука легла на меч в ножнах.

Если это разбойничья племя, то им крупно не свезло сегодня.

- Эй! Выворачивай карманы да добро отдавай, если хочешь, чтоб отпустили!!

Пацанский голос только-только оперился. Но звучал грозно и высокомерно.

Мужики переглянулись.

Я и сам прислушился.

Три сердцебиения.

Все младые и только-только перешедшие межу взрослости.

- Как же мы вам кошельки отдадим? Аль запутались-то?

Громко спрашиваю.

- А вы в прорезях мешочки кидайте.

Значит, бывалые, не впервой грабят.

- Княже, я не понял, нас мелюзга грабануть пытается?

Ошарашенно шепотом любопытствует у меня Ратимир.

- И смех и грех.

- Смеху будет, если таки дограбят.

Фырчу на них. Краем глаза подметив, как Всеволод когтями уже перерезал часть сети.

Высовываю руку с кошелем через одну прорезь.

Жадность мышку сгубила.

Один из пацанов подбегает, чтобы взять добычу, и я хватаю его за руку.

- Арх! Отпусти! Отпусти!

Орет он истошно. Именно в это мгновение мои сопровождающие разрезают остальную часть сети, сбросив ее. Узрев когти на их руках, те наложили в штаны.

- Оборотни! Оборотни!

Подельники моей добычи удрали, мигом бросив своего собрата. Я же нагнулся к сопляку, подняв того за грудки над землей.

- Ну, пострел... давай...

- Чего давай... господин? - у самого голос заикается, а глядит на меня храбро.

- Убеждай меня, с чего мне тебе прямо сейчас кожу не содрать.

Бледнеет.

Следом поджимает губы, неожиданно выворачивается из рубахи да полушубки, за которой я его держал. По пояс голый убегает в лесную чащу. И уж бы промолчал бы! Так нет! У самой кромки останавливается да кривит рожу, показывая... нелицеприятный жест.

- Вот ведь мелкий говнюк.

Ошарашенный дерзостью пацана, возмущенно фырчит Ратимир, скидывая с себя сеть.

- За ним.

Короткий приказ слетает с губ мгновенно.

И дело не в мести или запятнанной чести. Мне бы хотелось побалакать с этим чумазым дураком, да узнать, кто их наловчил воровством промышлять.

Мы его почти нагнали.

А потом нарвались на эту селянку.

Я даже на мгновение подумывал, что она в сговоре с этими мелкими ворами. Но нет...

Взгляд не тот.

Благородный. Уверенный в себе и знающий про грани.

Возможно, она его укрывала. Быстрее всего, да.

Вот как красиво осадила Ратмира, напомнив, чтобы волки не хозяйничали на княжеских землях.

Я сам не понял, когда покинул седло и подошел к ней поближе.

Аромат клюквы с медом кружил голову и усиливался с каждым моим шагом ближе к ней.

Не было в ней и тени присмыкания, лишь обережная вежливость, и то не всегда.

Рука Ратмира на девичьем плече мне не понравилась. Оттого я велел ему ее отпустить.

Но тот опять потянулся к ней. Я не успел крикнуть, как волк резко осел на колени, держась за грудину и глядя на девушку уже куда осторожнее и серьезнее.

Чародейка?

Тогда какой стихии?

Поджав уста, она, слегка дрожа, нам фыркнула:

- Не подходите ко мне.

- Князь, она одаренная... Целительница.

Поведал мне на оборотничьем Ратимир. Как интересно...

- Князь...

Всеволод попытался к нам подойти и самому ее обездвижить, но я запретил.

- Не стоит, я сам.

- Но господин.

- Пацана ищите...

Она убегает. Но я ведь предупреждал этого не делать?

Странное томление поселяется в груди, я даю ей возможность отойти от меня подальше и срываюсь с места по ее следам.

Совершенно не исследуя троп и не видя дороги. Я иду на запах медовой клюквы.

Девчонка огибает ручей и, вместо того чтобы затеряться меж деревьями, бежит к равнине, заросшей травой к северу от ручья.

Плохое решение, милая... Очень плохое...

Ноги уходят под землей в мягкую, словно похлебка, землю.

"Болотный колодец".

Мелькает в голове, и я хватаюсь руками за прибрежные коренья. Черти! Как же я так...

Дышу ровно и, не делая ни единого движения, испепеляю взором егозу.

Она оборачивается на меня и победоносно ухмыляется.

Глава 4

- Чего так тяжко вздыхаешь, звездочка?

В объятьях Драгомира я позволяю себе забыться и наконец-то выдохнуть.

Дурацкая история на болотах останется тайной для него. Я не хочу его тревожить по-пустому. Да и хорошо, что ножки унесла смогла вовремя.

А вот Прошу поймаю, когда вернусь в отцовское имение, и тумаков раздам! Паршивец! И ведь не впервой о нем молва ходит, что разбойничеством помышлять вздумал.

Отец все отмахивался от слухов.

Мол, пастух, что с него взять?

А вот ведь! Молодой да зеленый, чего удумал только!

Прибить его за это мало!

- Мерцана?

Зовет меня нежно по имени любимый, неспешно поглаживая меня по спине. Жму плечами, потираясь щекой об крепкую грудь, обтянутую темным кафтаном.

- Да так... Думы разные тревожат.

- Какие?

Не отстает от меня воевода, неспешно оглаживая щеку.

Оно так сладко ощущается, как будто я в коконе безопасности, будто горы преклонили передо мной колени. И никто меня никогда не тронет.

Не обидит.

Не отберет у него.

- О свадьбе.

- Что ж тебя печалит в ней, звездочка?

Искренне недоумевает, нахмурив светлые брови. Драгомир щурит очи спустя мгновения.

- Или мачеха опять досаждает?

- Уж нет, - хмыкаю, признавая очевидное. - Кто-кто, а Жива больше всех радоваеться моему скорейшему замужеству. Ведомо тебе, что Милана младше меня, и пока меня не пристроют подле мужа, меньшей замужества не видать. Наш брак откроет ей путь к женихам.

- Вот видишь, как все чудно складывается. - Драгомир бережно целует меня в лоб. - Боги на нашей стороне, милая, так что не переживай.

Уходить совсем не хочется, но закат уже оплетает горизонт пурпурно-красным сиянием.

Меня ждут.

Воеводу тоже.

Но мы мучаем наши уста в сладостном поцелуе напоследок. Драгомир прав, осталось еще чутка, и нашу связь будет уже не разорвать.

А все мои тревоги лишь страшающие сердце девичьи придурости.

Все у нас будет хорошо.

Тем более что мы свое счастье болью и кровью завоевали.

Вертаюсь в отцовский терем аккурат когда последние лучи солнца скрываються за горизонтом.

Весь двор напоминает разбушевавшийся муравейник. Все куда-то бегают, что-то делают, шепчутся.

Отдаю поводья своей кобылки конюху, да оберржео у того любопытсвую.

- Что случилось, Орел?

- Так... Гости столичные у бояра. - Шепотом шепчет он мне на ушко и взjром указывает на небесную высь. - Поговаривают, доверенные лица самого...

Ох ты ж..! Прямо от князя? Или слуги как всегда из комара раздули жеребца?

Так или иначе проникаю в трехэтажный терем через задний вход на кухни. Пар лишает взора, а звук шкваря да шипяшего масла почти лишают и слуха.

Лавируя между пышнотелыми кухарками, я ловко выхватываю деревянную тарелку да накидываю в нее пару пирожков и яблок.

Убегаю, пока не поймали за воровством.

Все заняты и спешат.

Видать и вправду гости именитые. Вспоминаю и то, что на днях приезжала портная, Миланке обновляли гардероб.

Быть может и для нее жениха подберут?

Мачеха мечтает дочку запихнуть в столицу, выдать замуж за бояра при дворе князя. А мне и воеводы хватит.

Главное, что люб сердцу.

Неспешно бреду в сторону своей почевальни.

Она у меня одна единственная в конце коридора, рядом когда-то была почевальня матушки... Пока она не сгинула. Когда мамы не стало, отец запер дверь и запретил туда всем заходить.

Даже когда Жива стала ему второй женой официально, перед богами и людьми, отец не изменил своего решения. Хотя мачеха пыталась выкоренить из терема все, что связанно с матушкой.

Уже в своей почевальне стаскиваю с плеч плащ, да шаль с головы. Переодеваюсь в мягкое домашнее платье цвета берюзы, завязываю скромный пояс из куска мягкой кожи.

Бреду к своему писмемоному столу, попутно откусив от яблока, начинаю доставать свои записи и чертежи.

Силуэты человеческих тел мелькают на желтоватой бумаги.

Видала я еще на войне интересный метод лечения хвори легких.

Но все не могу распознать секрета.

Давно маюсь в раздумиях.

Да все понять не могу, как та целительница умудрилась этак вылечить?

Откусываю еще кусок из яблока и начинаю чертить на чистом листе легкие.

Прорисовываю угольком все щели, верчу рисунок, рассматривая со всех сторон. Ах, если бы иметь возможности заглянуть еще глубже...

А если...!

- Госпожа Мерцана!

Дверь чуть не сносят с петель, на пороге Прохор — отцовская правая рука.

Глазки бегают, белый, как известь, коей вчера бабы побелили стены терема.

С военных лет у меня инстинкты, как у волчицы, наточились. Чуть что, и я сразу в ногах! Так и ныне, не успел тот всё сказать, как я уже подпрыгнула на месте да нахмурила брови.

- Что стряслось, Прохор?

- Скорее, госпожа Мерцана! Скорее... У барина Ведагора... Такой гость! Такой гость! Раненный... Надобно, надобно лечить! Ваш батюшка сказал прямо сейчас явиться, а то худо будет всем!

Мужичек уже подталкивает меня в спину, едва ли я успеваю передвигать ногами. Страх Прохора не оставляет в покое мое любопытство.

- Что за гость-то, Прохор? Объясни хоть!

- Тссс... - прислужник прикладывает указательный палец к губам, шепотом опаляет мое ухо: - Сам князь тут-то!

- Ты медовухи что ли нахлебался? - недоверчиво гляжу на мужичка, тот зыркает на меня, да продолжает подталкивать в спину.

- Скорее, госпожа... Скорее! А то батюшке вашему головы не сносить!

Неужто и вправду князь? Что же он тут у нас потерял? Да и так неожиданно? Без предотворительного письма и свиты...

Что-то мне не верится, но покорно следую за Прохором. Он уже забегает вперед и теперь за руку меня тащит, почти заставив перейти на бег.

- Да погоди ты, Прохор... Что хоть случилось? Кто поранился-то?

Ответа мне не было суждено расслышать. Мы доходим до крепких, кузнечных дверей в большой зале (которую открывали лишь при больших пирах). Прохор приоткрывает двери и пропускает меня вперед, тихо шепнув в спину:

Глава 5

Мёд с клюквой.

Сладость, щедро сдобренная кислинкой, но вкус ярко отражается на языке.

Не горечь. А именно эта будужерающая кислинка, которая просыпает во мне неведомого ранее зверя.

Просыпает вкус к жизни.

К краскам, к эмоциям.

Ее платье из добротной ткани, но самое простое. Крой свободный, больше присущий слугам аль солдатам, поясок на талии простецкий.

Ее волосы не украшены очельем из самоцветов, вместо жемчужных ниток в косы вплетены шелковистые ленты цвета летнего неба. Но волосы цвета спелой пшеницы манят к себе прикоснуться.

Тонкие девичьи ручки на самых кончиках перемазаны углем и чернилами, а вдоль по фалангам местами покрыты тонкой сеточкой шрамов и мозолей. Эти руки не знали покоя.

Но разворот плеч благородный, как и взор, выдает в ней дворянскую кровь.

Пышные уста цвета лесной земленики шепчут мне слова о раскаяньи и прощении.

А в очах та самая стойкость и выдержка, которая бесценна. Гляжу на нее и даже боль от раны не ощущаю, в мгновение ока девчонка все излечила.

Оставив на былом месте лишь следы обсохшей крови да бледно-розовый обережный шрам.

Движения ровные и отточенные до мастерства.

Она делает это не в первый раз.

И даже не в сотый.

Хмурит лоб при виде моего продолговатого пореза и морщится, когда я вру о том, что уронил нож.

Ее лицо как отражение души. Хоть рот и лопочет об извинениях.

Хотя нет...
Она так прелестно в начале делала вид, что не узнала меня. Я аж засмотрелся. Пока в ушах долбил ее голосок и оброненая фраза еще там, на болотах.

«Ага, если ты князь, то я княгиня».

Эх, Мерцана, если бы ты знала, насколько пророческими окажутся твои слова. Впрочем, всему свое время. Ныне мне в смак просто поиграть на ее эмоциях, выжать каждую капельку дивного мышления и острых слов, приправленные открытым взглядом.

Вся ее поза, жесты и поджатые в тонкую линию уста так и говорят, что девица ждет не дождется, как побыстрее от меня избавиться.

А вот мне совсем наоборот, отпускать ее совсем не хочется.

Когда говорю ей о том, что прощать не буду, она вздрагивает. Но вместо страха в голубых очах мелькает возмущение и недовольство.

Я чую себя должником перед ней, не иначе. Но в то же время, несмотря на свой яркий норов, Мерцана ловко и крепко держит себя в руках.

Достойное качество для женщины.

Ибо по своему обыкновению огненные натуры могут утихомирить, лишь утопить их... навечно.

Боевая девка.

Это нельзя не заметить. Еще тогда в лесу она кинулась прикрыть того мальца, хоть и не ведала до конца всей правды. А ныне сразу подошла к сестре, помочь да привести в чувство. Хотя, тот факт, что младшей причислили заслуги старшей да впихнули вперед «очереди» мне на смотрины, недвусмысленно намекает на то, кто любимица в семье.

И все же Мерцана сначала подошла к сестре.

Не вздрогнула на окрик отца, выходит, не впервой ей это слышать. Но при этом держалась уверенно, плечи не отпустила, не вздрогнула и не задрожала, пока не узрела Ратимира по ту сторону стола и вконец не прокумекала, кого ей пристало лечить.

Мы оба замолкаем.

Глядим друг другу в глаза.

Я с откровенным вызовом, не скрывая искр удовольствия. Провоцируя ее, выманивая на эмоции.

Она с недовольством и разочарованием на дне голубых льдин.

Это меня в ней и искушает.

Дивные очи, что сменяются, будто сама мать-природа.

То они — солнечное летнее небо.

То — чистый лед на поверхности холодного океана.

Будто опомнившись, кого сверлит недовольным взглядом, целительница сжимает пальцы в кулачках, но покорно приклоняет предо мной голову.

— Это пристало решать князю.

Не из великого уважения она почитает меня поклоном. Не из страха молвит эти слова сухим, словно северные ветра, голосом, а просто из осознания, что при желании мне хватит щелчка пальцев сотворить ей кучу бед.

А ей, видно, есть что терять, чем дорожить.

Неужто такая сердобольная и слепа на любовь к своей гнилой семейке?

Или, быть может, есть кто-то другой, мил ее сердцу?

Эта мысль неожиданно становится мне не по вкусу. Себялюбивая сволочь внутри меня скалится, в одночасье привыкший к ненавести всех вокруг себя, я неожиданно яростно претендую на внимание малознакомой девицы, которая чуть не утопила меня на болотах!

Как она там себе под нос пробубнила?

«Не дотопила ведь!»

Ну не паршивка ли?

Но очаровательная паршивка с пшеничными косами и талантливыми руками, стоит заметить.

А я — сволочь. Но справедливая сволочь, и ее достоинств не принижаю.

Даже наоборот, черезчур сильно они меня завлекают.

Отступаю от нее. Дабы увеличить меж нами расстояние, оттого что руки странным делом так и тянутся к ней.

Я уже третий раз за вечер ее за подбородок пальцами цепляю. Будто ищу причину вновь это сделать — коснуться ее.

Просто делаю шаг назад и, по-прежнему обнаженный по пояс, отхожу к своему месту, сажусь во главе стола, тянусь за бокалом с недопитым вином. Любопытствую вслух:

— Так почему Мерцаной нарекли?

Расслабленно откидываюсь на спинку стула, подбитого тонкой кожей.

— Потому что... Когда у матушки роды начались, земля была черной и примерзлой. А когда разродилась мной, то за ночь снег выпал, мама в окно взглянула, а там все мерцает в свете луны. Оттого и Мерцана.

Ага, и не прогадала ее мать.

Есть в ней этот блеск.

Вроде бы крохотный, но сделаешь шаг вперед — и ослепнешь от него, отображавшийся в свете остальных тысяч.

Значит, зимняя девонька.

Свежая, кусачая, словно мороз, и в то же время загадочная, как вывороченные вьюгой на стеклах причудливые узоры.

Я ощущал себя словно кузнец, в чьи руки достался идеальный кусок руды железа, которого можно растопить, а следом выковать в смертоносный клинок.

Кто меня упрекнет в том, что я не устоял перед такой прелестью?

Глава 6

Мое утро начинается не с тихого и нежного пения птиц, а с криков сестры.

Милана врывается в мою почевальню ураганом.

Сметает все на своем пути и кидается на меня с кулаками.

- Это все ты! Шмарь! Все ты?! Ты отняла его у меня! Забрала!! Чем обворажила, ведьма?

Подпрыгиваю на кровати и чисто на инстинктах отпихиваю от себя сестру.

Та, как бешеная кошка, скалится и вновь пытается накинуться на меня.

Вытягиваю из-под подушки охотничий кинжал , направляю на Миланку. Собственное отражение на широком лезвии приводит мелкую поганку в себя.

Вслед за ней в почевальню врывается ее мать с парой служанок.

Жида громко охает, узрев оружие в моей руке, и подбегает укрыть своим пышным телом свою дочурку. Громко орет так, чтобы весь терем сотрясся.

- Вот так, да?! Где оно видано, чтобы на сестру родную с ножом?! Совсем из ума девка выжила?!

- Она первая на меня набросилась. - цежу сквозь зубы, не пряча нож. Некая лютая злость берет на этих дур. Как вернулась с войны, Милана пакостей себе не позволяла. Вот я и расслабилась, видно зря.

- Ты гляди, что творит, на сестру с ножом! - кудахтает вновь и вновь Жида, через плечо матери младшая испепеляет меня злым взглядом.

Да что случилось-то?!

В почевальню врывается отец. Он едва ли поспевает поправить свою одежку да мрачно рассматривает нас.

- Миланка! Мерцана! Что творите-то?!

Он зол, и, видя отцовский гнев, младшая привычно начинает реветь. Нет, она не просто плачет, она воет, как будто ей ноги отрубили. Так, что уши хочется заткнуть, а ей рот к чертям пришить!

- Ты смотри, что делает-то?! - кидает Жида на меня змеиный взор, тычет пальцем на нож в моей руке. - На сестру набросилась?! Совсем разум растеряла! Дочь твоя! Дочь! А я говорила! Говорила! Сослать ее надобно! Сослать!

- Батююююююшка! - воет на фоне Милана.

Если они думают, что я сейчас трусливо спрячу оружие да буду у них прощение вымолять, то дудки! Как говорят сельские дети.

Мне еще месяц остался под этой крышей, так что я намерена оторваться на них все. Указываю острием кинжала на размазывающие слезы по миловидному личику.

- Еще раз посмеешь войти в мою почевальню да кинешься на меня с кулаками, - говорю спокойным, но многообещающим тоном, подкидываю кинжал в руке, так как учил Драгомир, ловлю за кончик клинка и тычу в сестру тяжелой рукояткой. - Выверну запястья так, что не то что вышивать, поднести ложку ко рту не сможешь.

Милана ошалела от моих слов, и плач сразу стих, видно, за годы моего отсутствия она позабыла, что я могу дать отпор. А ныне и вовсе ничего не боясь, привести в жизнь собственные угрозы для меня дело плевое.

- Ах! - громко давится воздухом Жива. - Ты чего городишь?! Постыдилась бы отца, неблагодарная! Сестру родную...

- Это вы неблагодарные! - после вчерашнего переживания с князем меня разрывает на части яростью, и я выпаливаю им все в лицо. - Из-за твоего длинного языка, да проделок твоей дочери я попала на фронт!

Кидаю в лицо мачехи, а потом оборачиваюсь на отца.

- А ты, батюшка, ничего не сделал, чтобы меня оттуда вытащить!

- Да я... Пороть тебя надо было в детстве! - гневно рявкает Жида. И Миланка громко шмыгает носом.

- Ты... ты... ведьма! Бестолочь! Моего жениха украла!

- Даром мне твой жених не нужен! У меня свой есть!

- Брешишь! - младшая, как дурная, опять кидается на меня и даже умудряется мать свою обогнуть, с размаху припечатываю ей рукояткой кинжала по лбу.

У Миланки от изумления слезы на глаза наворачиваются.

- Я предупреждала. - зло выпаливаю. И перевожу взор на отца.- Убери их от меня!

- Ах ты ж сучье дитя! - вырывается у Жиды, я знаю, что от злости она выпускает свое нутро, ибо при отце она не смела так со мной говорить.

Но на взводе и я, оттого бью словами наотмашь.

- Не-е-ет! Я - дитя боярени в седьмом поколении! А вот ты, Жида, - сучья подстилка, что за хозяином прибирала, а заодно и постель ему согревала, пока дитя не понесла!

Зря я это сказала. Ибо все в тереме знали, что Жида была слугой еще при моей матери. Начала согревать отцовскую постель, по слухам в тереме, когда матушка заболела. Та померла, и Жида тяжелой осталась. Отец женился не сразу, но та клялась, что несет сына. А получилась Миланка.

Так или иначе, все молчали. Отец не желал портить дочери младшей репутацию. А тут вырвалось.

От моих слов замолкли обе, а отец гневно прищурился, замахнулся рукой, чтобы влепить мне оплеуху, как застыл на месте, словно окаменелый, от холодного и мрачного голоса.

- На кого руку поднял, Ведагор?

В дверном проеме стоял один из служивых князя. Кажись, его Ратмиром кликали.

Шагнув внутрь, тот подошел ко мне, при этом гневно сверля взором отца. Сдернув с кровати покрывало, воин накинул его мне на плечи. Только сейчас я сморозила, что по-прежнему щеголяю в одной рубашке для сна.

Румянец опалил щеки.

Отец недовольно поджал уста, сощурился и нахмурился.

- Это моя семья и мои дочери, волк! Я им хозяин!

Широкая спина воина перегородила мне обзор, он встал передо мной, прикрыв меня от всех своим могучим телом.

- Им, - подбородком указал на мачеху и младшую сестру, - ты хозяин. А у госпожи Мерцаны ныне другой хозяин.

О чем он лопочет?

И главное... Отец не спорит? Лишь тяжко вздыхает и как-то растерянно кусает губы.

Будто пытаясь вернуть уверенность и имя хозяина дома, оборачивается на Миланку и ее мать. Громко рявкает.

- Жида, забери дочь и чтобы из вашей почевальне носа не выказывала!

- Но...

- Быстро я сказал! - гневно топает ногой, и нерадивых дур словно ветром сдуло.

Облегченно выдохнуть не спешу, мне не дают покоя слова княжеского воина.