(не)любимая жена. Второй шанс для принцессы драконов

1. Как снег на голову

― Динь-дили-и-инь!

― И какую вошь принесло в такую рань, ― бурчит Люська, приоткрыв один глаз и ища второй тапок. Снова Васька утащил и заснул на нем. Больше некому. Бандит.

― Дзелинь-динь-з-з-з-з!

― Да иду я, иду! ― раздраженно рявкает она, прыгая на одной ноге в прихожую.

А вот и зеркало в полный рост… ну привет, домовенок Кузя! Люська давно привыкла, что это рыжее лохматое чучело с огромными глазами навыкате, тонкими ножками и выпирающим пузиком ― она сама, и другой уже не будет.

Круглые часы над дверью насмешливо показывают… полпервого дня. Подумаешь. Вообще-то сегодня понедельник. Выспаться рабочему человеку не дают!

Может, Люська и торгашка со стажем, без высшего образования, но все же не дура. Не станет открывать дверь кому-попало, тем более что никого не ждет. А без приглашения, знаете ли, ходят там всякие…

Разве что курьер ошибся дверью и привез горячую пиццу. От пиццы она не откажется. И от тортика. В шоколаде и с клубничками по краям.

Люська смотрит в глазок ― и отдергивается, будто ей зарядили кулаком в лицо.

Вообще-то там был не кулак, а… тюльпаны. Такие ярко-красные, с белой окантовочкой. Как она любит. Точнее… любила. Когда-то.

Набравшись смелости, она смотрит еще раз. Чего-чего?

Марк?!

Да, это он. Все такой же высокий, статный… разве что располнел немного. Возраст никого не красит, ясное дело. Даже густые черные волосы, от вида которых Люська вся млела, знатно поредели, а по бокам появились залысины.

Бывший муж. С которым она рассталась лет так двадцать назад.

После пяти лет страстной любви, когда на одном из курортов в отеле она застала его в объятиях какой-то блондинистой длинноногой курицы.

И подруги, и соседки, и даже малознакомые доброжелатели ― все ее предупреждали, что простая девушка из глуши не пара такому видному студенту престижного инженерного вуза столицы…

Но кого Люська тогда слушала.

Дрожащие пальцы никак не могут повернуть защелку вправо, а цепочка внизу звенит, извивается, как змея, в руки не дается. Справившись с нервами, Люська распахивает дверь на всю и жадно разглядывает скромные потертые джинсы, старую ветровку, проседь в волосах, все эти морщины и мешки под глазами…

Что-то Марк не слишком-то похож на счастливого и довольного жизнью человека.

Стоит, как побитая собака, глаз не поднимает. Букетик перед собой держит… как щит.

― Чего тебе? ― Люська буравит его взглядом.

Как он меня нашел? Что ему нужно? Деньги? А может, квартира? Хочет обольстить… нет, обокрасть. А может, в карты проигрался? Или… кого-то убил

― Да вот… я… ― мямлит тот. ― Цветы купил. Помню, ты любишь эти тюльпаны…

― Да ну, ― щурится она. ― А ты ничего не перепутал часом? Может, не в ту квартиру позвонил, где твоя краля живет?

А глаза-то, глаза как бегают… точно кого-то убил и ищет, где спрятать труп!

― Краля? ― растерянно бормочет он, глядя то на нее, то в пол, переминаясь с ноги на ногу и краснея, как школьник у доски. ― Да нет у меня никого. Жена уже года три как бросила…

― А мне-то что за дело? ― чуть ли не плюется Люська, жалея, что вместо кота не завела добермана. Так и хочется встряхнуть этого горе-казанову за шкирку и укусить побольнее!

Марк судорожно и резко выдыхает, как перед прыжком в холодную воду.

― Люсь… мне жаль, что у нас так все получилось. Я готов начать все заново. ― Он поднимает серые глаза, в которых светится решимость. И от которых Люська когда-то потеряла голову… на свою голову.

― Готов? ― фыркает она, давя желание схватить зонтик, висящий рядом на вешалке, и отходить его по бокам. Но прежде забрать букетик: цветы ни в чем не виноваты.

Все, чего она хотела ― поспать подольше в единственный выходной. А не встречать в одном тапке всяких там бывших и будущих.

Такое простое, вполне понятное человеческое желание. Неужели она и этого не заслужила?!

― Я понимаю, это звучит странно, после всего… всех этих лет, ― заикается от волнения Марк. ― Но иногда нужно прожить целую жизнь, чтобы осознать, что потерял что-то по-настоящему важное и дорогое.

Бла-бла-бла, красивые слова, да толку от них… Люська не станет раскисать, слушая, как бывший заливается соловьем. Ему явно что-то надо. Только вот что?

2. Свет в конце подворотни

«Спроси у отца».

Шаг. Еще шаг. Люська с остервенением топает по тротуару, будто хочет продолбить в нем дыры. Домашними тапочками.

Эту фразу сказал ей Марк, когда она по дури ― или по доброте душевной ― брякнула: «Ну что мне с тобой делать, кикимор ты болотный!»

«Спроси у отца».

У отца, которого она никогда не видела. Которому до нее и дела нет. Который, может, давно повстречал бабушку с косой.

Марк это знает. Точнее… знал. Может, он настолько запутался в своих кралях, что перепутал все на свете?

Забыть. Выбросить из головы. С глаз долой из сердца вон. И вообще она вышла не для того, чтобы проветрить голову и подумать, как ей быть, а чтобы купить хлеба на бутерброды и ливера для одной наглой усатой морды.

Обычный выходной понедельник. А для кого-то ― вполне себе рабочий. Раньше никто не приходил, не дарил цветов… разве такой, как она, дарят тюльпаны просто так?

Пройдя все знакомые магазинчики и супермаркет, где можно купить, что душа пожелает, Люська бредет, куда глаза глядят. В никуда. В незнакомые дворы. Подальше от дома, от места, где топтался этот предатель, вскрыв застарелые шрамы на душе.

Каков мерзавец! И надо же, был таким убедительным… У кого бы спросить совета, кто подскажет, как быть?

К парикмахерше Елене разве что заскочить на огонек. Люська запускает пятерню в растрепанную шевелюру. Совестно идти такой некрасивой, с отросшими корнями, неухоженной… надо бы хоть корни закрасить, а потом идти. Чтобы не думали, что у нее в жизни полная разруха.

Може, Катька? Люська резко дергает головой. С подругой недавно разругалась вдрызг, к тому же она завистница большая. Скажет, что не надо принимать обратно бывшего муженька, а потом возьмет и переманит к себе. Не то, что Люське сильно нужен этот Марк-предатель, просто… ради принципа не уступит. Ведь переманила же эта зараза ее бывшего ухажера Владислава и спокойненько с ним живет. А лучшую подругу даже не вспоминает.

В лес таких подруг.

Люська вообще не прощает измен и предательств. Но просто ее так достало одиночество, что она решила подумать. Просто подумать. Представить, а что если…

Что если Марк и впрямь изменился и хочет к ней вернуться?

Но тогда неясно, зачем он упомянул ее отца. Ведь это почти что… жестоко.

Она никогда его не видела, только слышала от матери, как та называла его ― Ал. Наверное, сокращено от «алкаш». И то это было всего пару раз. А самой Люське упоминать его было строго запрещено: мать грозилась проклясть ее, если будет говорить об отце и даже думать о нем.

Люська боялась ее угроз и старалась не думать. Очень старалась.

Зачем вообще думать о каком-то дядьке, который бросил ее и за все сорок пять лет не поинтересовался, как она живет, чем занимается? Ему совсем это не нужно.

Она резко останавливается, сжимая руки в кулаки, а на глазах выступают злые слезы.

Чему удивляться, что муженек ее бросил, если самый родной и близкий человек не захотел даже с ней познакомиться.

Вот если б был у нее нормальный отец… она бы спросила у него совета. И он дал бы ей ― самый лучший, от души, потому что любит ее.

Люська до боли закусывает губу. Если бы ее невидимка-отец появился перед ней прямо сейчас, она бы не стала спрашивать насчет муженька-козла. Она бы ему высказала все, что накопилось! Там был бы другой разговор. Совсем другой.

Вокруг становится как-то необычно тихо. Даже ветер не треплет ветки и не срывает пожелтевшие осенние листья. На небо наползают тяжелые грозовые тучи. Становится темно, как ночью, и жутко.

Люська оглядывается. Незнакомая местность, какие-то гаражи, дом-колодец, темная арка впереди… куда это она забрела?

Не хватало еще на гопников нарваться. Она-то владеет приемчиками самбо, не забыла, да только силы может не рассчитать… сейчас ее лучше не трогать.

Но что-то явно назревает. Что-то…

Странный ярко-голубой свет резко вырывается в промежутке между гаражами, будто там зажгли миллионы фонариков.

Магических жутких фонариков!

Бесформенное светящееся нечто превращается вдруг в аккуратный прямоугольник, из которого выходит какой-то мужик в средневековых латах.