Не моё - огню. Психологическая сказка

Не моё - огню. Психологическая сказка

В день, когда ночи особенно длинны и кажется, что не закончатся никогда, в дверь Большой Ма постучались. Ма вздрогнула. Это время уединения и тишины для природы, да и для Большой Ма, когда лишь редкие зайчики, да белочки заглядывают к ней, ну или лось, если вдруг что-то стряслось. К тому же волки в это время особенно голодны, и даже Большая Ма старалась не выходить из дома, когда сумерки начинали обнимать замёрзшую землю.

Большая Ма поспешно отложила вязание, тяжело поднялась с кресла и грузным шагом направилась к двери. Массивная дверь, не сразу поддавшись цепким рукам, медленно со скрипом открылась.

На пороге стояла женщина. Лет двадцать, хотя может уже и сорок. Щеки впали, губы потрескались, под глазами тени. Силы её иссякли. Как только дверь, на которую она опиралась, открылась, женщина рухнула. Большая Ма едва успела подставить руки и подхватить её.

Большая Ма усадила гостью в кресло, укутала в лоскутное одеяло и налила ей ароматного чая. Сама же устроилась за своим рукоделием. Из-под её спиц выходило чудное полотно: яркая полоска сменялась темной и перемежалась с полосой спокойного цвета. В избе Большой Ма снова воцарилось тягучее спокойствие и тишина. Лишь треск огня в печи, тиканье часов и постукивание спиц.

Закончив своё вязание, она захлопотала у самовара. Из печи достала ароматные шаньги. Накрыла на стол и жестом пригласила. А как поели да попили – тогда сказала:

- Коли готова – сказывай.

Хорошо было гостье в тишине дома, да только простые слова Большой Ма болью отозвались в груди и напомнили ей зачем она здесь. И стала она рассказывать о своём житии-бытии с мужем, о том, что и мужик он вроде бы хороший, но на подвиг ради неё не способный, что стала чувствовать себя рядом с ним не женщиной, а местом пустым. Много она и долго говорила. Ещё больше слез лила. А Большая Ма только слушает. Где-то вздохнет, а где-то улыбка чуть заметная губы затронет.

– Не о нём слёзы. И не о семье, – тихо сказала Большая Ма, глядя не на женщину, а в огонь, словно видя в нем ее историю.

– О ком же? – выдохнула женщина, не понимая.

– Ты, как в лесное озеро, в глаза своему соколу смотришься. Увидишь своё лицо – и на сердце отлегло. Не увидишь – и пусто. И страшно: а была ли я?

Женщина замерла. Эти слова, простые и острые, как игла, попали прямо в ту смутную боль, которую она не могла назвать.

– Как же сделать, чтоб я в его глазах отражалась? – уже почти шепотом спросила она.

- Ох, не тот вопрос ты, дочка, задаешь, не тот.

- А какой же тот?

- А это глазами внутрь смотри. Будет вопрос будет и ответ…

Женщина замолчала, сжавшись в кресле. Она надеялась, что та её научит премудрости женской: как с мужем быть, как любовью и заботой его окружить. А она говорила лишь загадками.

Из-леса раздался волчий вой, долгий, протяжный. Словно её тоска.

- Раздирающая пустота внутри… - сказала женщина негромко, больше для себя.

–Огонь, – так же тихо отозвалась Большая Ма. – Огонь, что тебя изнутри поедает. Видела, как пожар дерево сухое ест? Всё ему мало, пока в пепел не превратит. Так и в тебе. Огонь тоской горит. По тебе настоящей, что где-то в глубине, как родник подо льдом, затаилась. Ты и прясть-то пытаешься, да не свою кудель крутишь, а ту, что для чужих глаз. Вот и ждёшь, чтоб в муже, как в воде лесной, уловить своё отражение – авось, узнается.

Снова раздался протяжный волчий вой.

- Охоту затеяли... Попадешься им — разорвут. Не завидна участь того, кого они поймают. Но такова жизнь... Не ворочайся пока домой – опасно. Они тебя ко мне пустили, да могут не выпустить. Обожди.

Так и осталась женщина у Большой Ма. По дому помогала: утром разводила огонь в печи, месила тесто, днём носила воду из колодца, рассыпала семена для птиц у крыльца — чтобы дом жил и дышал. А как стемнело, Большая Ма достала прялочку. На прялке узоры причудливые, словно сами сказку сказывают. Привязала кудель и взяла веретено и показала, как прясть:

Хаос — в меру
Шум — в тишину
Пустоту — в узор
Не рвись — тянись
Не путайся — вяжись

Сначала руки женщины не слушались. Нитка скользила, кудель запутывался, веретено норовило упорхнуть. Большая Ма тихо поправляла, показывала, как крепить кудель, как вращать веретено плавно, чтобы ритм совпадал с дыханием.

Женщина крутит нить, да сама ею не любуется. Ждет, что Большую Ма похвалит.

— Посмотри, хороша ли нить у меня выходит, — не выдержала женщина.

— А тебе как? — спросила Большая Ма.

— Вроде хорошо.

— Вот значит и хорошо.

Рассердилась женщина. Что значит «вот и хорошо». Что ей сложно посмотреть? Злится на Большую Ма, а сама больше не смеет ничего сказать.

Зимний вечер долгий. Кудели много. Закручивается она плавно, веретено вращается ровно, нить ложится мягко. Вот женщина снова набралась смелости привлечь внимание к себе:

- Посмотри, мне кажется, что ниточка не ровно ложится.

— Значит так и есть, - почти равнодушно отозвалась Большая Ма.

Пальцы тянут волокно, словно обнимают. Веретено кружится рядом, ловко закручивая нить в длинную, живую линию. Иногда нить рвалась и тогда, она снова тянула из кудели волокно, соединяя разрозненное. А сама всё думает, оценит ли Большая Ма её старание, одобрит ли труд, похвалит ли.

Сколько ни косилась на Большую Ма — та всё была занята своим. И тогда взгляд женщины сам собой опустился к рукам, к нити, к тихому кружению веретена. Да, так наловчилась, что сама восхитилась:

- Ах какая ты чудесная, ровная, гладкая, ниточка, вышла.

Большая Ма, оставив свою работу, подошла. Смотрит на женщину, как та искренне радуется своей работе, и говорит:

- Доброе дело сотворила.

А когда вечер уже клонился к ночи, кудель иссякла, веретено наполнилось нитью. Смотала женщина готовую пряжу в клубок и оставила до завтра.