(не) мой приватник

1. Званый ужин

Дом был старый, богатый, с той особенной тишиной, которая бывает там, где люди привыкли не повышать голос. Обычно — потому что не нужно. Иногда — потому что уже поздно.

Зал был высоким и слишком красивым для того, что в нём происходило. Свет — выверенный, мягкий, без резких теней.

Кассия Моррен пришла без ожиданий — и именно поэтому была внимательна.

Званые ужины у Вальтеров всегда были предсказуемы. Публика здесь умела говорить так, чтобы не сказать ничего важного. Обсуждали фонды, поездки, погоду — всё, что подтверждало: благосостояние растёт, и мир находится под контролем.

Стол был накрыт заранее. Белая скатерть, тонкий фарфор, серебряные приборы. Вино уже дышало в декантерах. Запах жаркого заполнял пространство, созданное для демонстрации благополучия.

Гостей было немного — узкий круг. Люди, которые знали друг друга, если не лично, то по репутациям и связям.

Кассия сидела у окна с бокалом вина, рассеянно слушая разговор о фондах и новых образовательных грантах. Внешне — спокойная, собранная, «этик с хорошей фамилией», которая не путает личное и публичное. Внутренне — отмечающая детали, как Кассия делала всегда. Не из подозрительности. Из привычки.

— Вам удобно здесь? — спросила хозяйка, проходя мимо и чуть наклоняясь к ней.

— Вполне, спасибо, — ответила Кассия и позволила себе лёгкую улыбку.

— Прошу к столу, — раздался голос хозяина дома, Арнольда Вальтера.

Гости начали рассаживаться. Стулья тихо скользили по полу. Кто-то обсуждал вино, кто-то — дорогу, кто-то — погоду, как будто она имела значение.

Кассия села ближе к середине стола. Рядом с ней оказалась женщина из фонда.

— Говорят, у вас сложный семестр? — спросила соседка.

— Этикам всегда сложно, — ответила Кассия.

Подали первое блюдо.

Кассия не чувствовала ничего, пока не услышала звук.

Не крик.

Щелчок. Короткий, слишком отчётливый.

Воздух в зале стал как стекло — прозрачный, но режущий.

У неё внутри сжалось. Не страх. Не тревога. Короткий, неправильный отклик — такой, который возникает раньше мысли.

Она обернулась.

Сбоку от стола, чуть позади хозяйской дочери, стоял приватник в тёмной маске на нижней части лица, обрамляющей рот узким контуром.

Высокий. Сухой. Собранный.

Было видно: взрослый. Выученный. Тело человека, который привык держать форму под взглядом.

Маска была активна. Это читалось по ритму индикатора у виска — едва заметному, но навязчивому, как чужое дыхание рядом.

Комбинированная модель. Контроль дыхания плюс электроимпульс.

Кассия узнала её сразу. Эту маску недавно обсуждали на семинаре. Слишком жёсткая для свободного использования. Формально — с ограничениями, которые никто не спешил соблюдать.

— Вы не против, если я возьму соус? — спросила соседка.

— Конечно, — ответила Кассия, не отрывая взгляда от мужчины.

— Этот соус лучше есть сразу, — отозвались с другой стороны стола, — пока не остыл.

Кассия кивнула и взяла приборы.

Дочь хозяина, Лиана Вальтер — блондинка в нежно-розовом платье, слишком дорогом для первокурсницы. Она выглядела так, будто всё происходящее — просто способ развлечься между подачами. Только маленький пульт в руке, изящный, почти украшение, выдавал, что нежность — не её главный инструмент.

Кассия поймала себя на первой честной мысли за вечер: кто-то здесь не понимает, что держит в руках. У таких вещей есть не только кнопки, но и последствия.

Арнольд Вальтер — мужчина под пятьдесят, с животом и сединой у висков — сидел во главе стола, расслабленно, как тот, кто привык, что неприятности обходят его стороной.

— Он у тебя ещё живой? — лениво спросил хозяин, не отрываясь от тарелки.

— Конечно, папа, — ответила Лиана с почти невинной улыбкой.

— Но это ненадолго, если ты опять будешь баловаться.

— Я не балуюсь, — пожала она плечами. — Я смотрю, как долго он выдержит.

Это прозвучало легко, словно речь шла не о человеке, а о вещи, которую испытывают на прочность.

Лиана казалась слишком молодой для той уверенности, с которой держала чужую дыхательную функцию. Скучающая улыбка. Ни тени сомнений. Уверенная в себе до безнаказанности.

Кто-то усмехнулся. Кто-то продолжил есть. Кто-то сделал вид, что не услышал.

— Подойти, — велела Лиана.

Приватник подчинился.

Он двигался медленно, без суеты. Не угадывал. Не спешил. Делал ровно то, что нужно. И вот здесь Кассия почувствовала первую волну несоответствия.

Не тот уровень.Не та роль.

— Какой спокойный, — сказала соседка слева. — У вас они всегда такие?

— Этот — да, — ответила Лиана.

— Смотри на меня, — велела она мужчине.

Он поднял взгляд.

Кассия почувствовала, как внутри смещается фокус. Он смотрел не так, как смотрят на хозяйку. Он смотрел так, будто считывал.

— Ты дышишь слишком часто, — сказала Лиана. — Это некрасиво.

Щелчок.

Он задохнулся не сразу. Сначала — пауза. Короткая. Почти интимная. Потом — резкий вдох, который не дал воздуха.

Он дёрнулся. Инстинктивно. И остановил себя сам.

Не страхом. Дисциплиной.

Кассия смотрела слишком внимательно.

Не на пульт.

На шею. На то, как он удерживает тело, когда не хватает воздуха.

Если бы он был моим, — мысль вспыхнула слишком быстро, чтобы её можно было оправдать.

И не исчезла.

Кассия невольно представила, как это выглядело бы иначе.

По её правилам. Без пульта. Без рывков. Без давления, которое ломает, а не держит.

С голосом — не приказывающим, а задающим ритм. С паузами, в которых подчиненный учится дышать вместе с тем, кто ведёт.

Она почти физически почувствовала, как замедляет его дыхание словом.

Как он сначала сопротивляется — по привычке. Потом ловит паузу.

Как перестаёт метаться, потому что знает: его держат.

От этой мысли стало тепло. Глубоко. Спокойно. Опасно приятно.

2. Испорченная подача

— Мне нравится момент, когда они понимают, что воздуха нет, — сказала Лиана.

По этой фразе Кассия поняла, что та держала в руках власть как браслет нового сезона. Не разбираюсь, но показывая.

Кассия не смотрела на хозяйкую дочку, она смотрела на мужчину.

Лиана отпустила кнопку.

Приватник вдохнул — судорожно, со звуком, который невозможно было скрыть.

— Ой, — сказала женщина слева, неловко улыбаясь. — Я, пожалуй, возьму ещё салата.

В этот момент колени мужчины подогнулись. Он пошатнулся, но удержал равновесие.

— Фу, — сказала Лиана. — Не падай. Это портит впечатление.

Приватник сделал над собой усилие и выровнялся.

Это движение — точное, собранное, почти красивое отозвалось в теле Кассии плотным теплом. Не вспышкой. Не жаром. Не возбуждением. А тем самым ощущением, которое возникает от точности усилия, когда человек у тебя на глазах собирает себя обратно, когда тело уже не хочет.

Она ненавидела это тепло — и одновременно знала: оно честное. Не про боль. Про хорошо выстроенную конструкцию, которую гнут, но она всё равно держит форму.

Слишком хорошая выучка. Таких не отдают на забаву.

— Лиана, — сказала хозяйка мягко. — Мы вообще-то ужинаем.

Это было сказано без упрёка. Как напоминание, что это был званный ужин, не клуб и не сцена. Здесь вообще не должны были проверять, кто сколько выдержит.

Лиана повернула голову, улыбнулась.

— Конечно, мамочка.

Гости продолжили трапезу. За столом кто-то рассмеялся слишком громко. Вилка звякнула о тарелку.

— Прекрасное жаркое, — заметил Арнольд.

Лиана снова коснулась кнопки, но не нажала.

Приватник замер, не сводя глаз с её пальца. Почти не дышал. Ожидание держало его плотнее любого импульса.

Кассия поймала себя на том, что ловит ритм его дыхания — не считая, а чувствуя. И вдруг поняла: ритм подстраивается. Не под пульт. Под присутствие.

Он бы хорошо держал паузу.

Он бы понял с полуслова.

— Лиана, дочка, — повторила хозяйка чуть тише.

— Ладно, — сказала Лиана. — Он будет прислуживать.

Хозяйка отвела взгляд.

Мужчина пошёл за вином.

Медленно. Аккуратно.

Импульс.

Бокал качнулся. Он удержал его, даже не взглянув.

Кассия смотрела не на руки, не на тело — на то, как он держит дыхание, как напряжение распределяется, не прорываясь наружу.

Это была работа.

— О, держится, — хмыкнули за столом.

Лиана приподняла бровь.

— Правда?

Поднос. Пауза. Снова щелчок.

Он задержал дыхание сам — заранее. По горлу, по неподвижности груди это было видно.

Опустился на колени не из покорности — чтобы не упасть. Поставил поднос аккуратно, ничего не уронив.

Вот тут у него дрогнули руки.

— Ой, — сказала Лиана. — Он умный.

И держала кнопку дольше, чем нужно.

Кассия почувствовала, как её собственное тело отзывается напряжением.

Так реагируют не на боль. Так реагируют на плохой контроль. Без меры.

Это было… лишнее.

За столом перестали смеяться. Не сразу — с задержкой. Кто-то кашлянул.

Кассия видела, как он изо всех сил держит позу, пока тело уже паникует. Как губы приоткрылись, пытаясь взять то, чего нет. В глазах, не смятение, не страх. Собранность.

Приватник посмотрел на гостей. И на неё. Не ища помощи. Не с мольбой. С немым, отчаянным: я стараюсь.

И Кассия вдруг ясно поняла: он уже включил её в расчёт. Как точку опоры, относительно которой можно держать форму.

Он не заискивал, не пытался понравиться, не просил. Просто зафиксировал.

По его щеке скатилась слеза. Тихо. Он не плакал, это была реакция тела на нехватку кислорода.

Кассии вдруг стало холодно. Её зацепила даже не жестокость, а несоответствие, что он делал — а как.

Он держал форму не для Лианы. Он держал её — вопреки. Как будто понимал правила лучше той, кому принадлежит.

И это было… привлекательно. Не потому что красиво. Потому что осмысленно.

— Ты испортил подачу.
— Простите… — Голос был хриплый, но ровный.

Он застыл — в полупоклоне, не выпрямляясь до конца — тело ещё дрожало, дыхание не успело вернуться в норму.

И Кассия вдруг ясно поняла: если бы это было иначе — если бы он суетился, умолял, терял форму — ей было бы проще отвернуться.

Лиана заметила слезу.

— Когда плачут — это мой любимый момент, — сказала она гостям. — Думают, что если пустить слезу, то их пожалеют.

Она наклонилась ближе.

— А тебя пожалеют?

Приватник не ответил. Только опустил взгляд, словно уже знал, каким будет ответ. И следил за дыханием — своим и маски — так, будто это было его единственное дело.

— Хорошо держится, — заметил парень напротив. — Упрямый?

— Просто ещё не понял, что можно сломаться быстрее, — усмехнулась Лиана.

Гость смотрел с любопытством. Без отвращения. Как на номер.

Дальше всё пошло по нарастающей. Сцена потеряла границу — как будто никто уже не понимал, где ужин, а где — экзамен.

В зал вошёл второй приватник, младше. Он держался так, будто боялся сделать лишний шаг. Плечи напряжены не там, где нужно. Взгляд метался. Его тело ещё не знало, как держаться.

— Сок, — сказала Лиана, не глядя.

Младший подошёл. Руки дрожали — немного, но заметно. Это была дрожь не от боли, а от желания сделать правильно.

Он протянул бокал и застыл, не понимая, можно ли отвести руку.

Щелчок.

Импульс короткий. Унижающий.

Он вздрогнул. Слишком явно.

Кассия поморщилась не от жестокости — от неумения. Это был не контроль. Это был тычок.

На втором импульсе он всё равно ошибся. Бокал выскользнул из пальцев и разбился.

— Руки из задницы, — сказала Лиана и нажала другую кнопку.

Теперь — дыхание.

Младший резко вдохнул и тут же замер. Глаза расширились. Он не знал, как держать себя — похоже, его ещё не учили выдержке.

И в этот момент старший сделал шаг вперёд.

3. Цена списания

В кабинете было тише и прохладнее.

Свет — прямой, без попытки сгладить углы. Стол из тёмного дерева, встроенная панель, два кресла, в которых сидят не для удобства, а для разговора.

Здесь не продолжали ужин. Здесь считали последствия.

Арнольд Вальтер закрыл дверь сам и прошёл к столу, не оглядываясь. Движения человека, привыкшего, что разговоры в этом помещении заканчиваются в его пользу.

Кассия осталась стоять. Не от неуверенности — из наблюдения. Отметила, как он сел, сцепив пальцы. Как не предложил присесть сразу. Привычка обозначать контроль.

— У вас принято так развлекать гостей? — спросила она спокойно.

Он поднял взгляд не сразу.

— Простите, — сказал после короткой паузы. — Она увлеклась.

Фраза была лёгкой. Почти извиняющейся. Так говорят, когда не считают случившееся серьёзным.

Кассия села сама.

— Сколько ей лет? — спросила она.

Арнольд нахмурился.

— Девятнадцать.

— Первокурсница, — кивнула Кассия.

Она позволила паузе задержаться. Не давила. Пусть цифры лягут сами.

— Владение приватниками разрешено с двадцати одного, — сказала она.

Он отвёл взгляд. Ровно настолько, чтобы это было заметно. Потом снова посмотрел на неё — уже внимательнее.

— Ответственность за приватников этого дома лежит на владельце, — сказал он.

Тон был почти снисходительным.

Кассия заметила, как на панели у стола мигнул интерфейс — кто-то снаружи пытался подключиться. Он жестом отключил запрос.

— Он принадлежит вам или супруге? — спросила она. — И ответственность за инцидент тоже ваша?

— Не драматизируйте, — ответил Арнольд. — Это частный дом и семейное дело.

Кассия медленно покачала головой.

— Семейным оно было до того момента, — сказала она, — как вы позволили дочери играть с тем, что ей не положено по возрасту.

Теперь он посмотрел на неё по-другому. Не сверху вниз — оценивающе.

— Лиана не сделала ничего выходящего за рамки.

— Именно, — согласилась Кассия. — Пока.

Она на секунду отвела взгляд — не потому что сомневалась, а потому что выбирала тон.

За окном была ночь. Чистая, спокойная. Несоразмерная тому, что только что происходило в доме.

— Вы же понимаете, что она его добьёт. Не из злобы. От скуки.

Слова легли между ними плотно.

— Можете притвориться, что вам всё равно, — добавила Кассия. — Но такие вещи заканчиваются одинаково.

Он молчал.

— Год назад один похожий «частный случай» вынесли на общественное обсуждение, — сказала она. — Семья тоже считала, что ничего страшного не происходит.

Имен она не назвала. Не требовалось. Арнольд напрягся. Он помнил.

— Это шантаж? — спросил он резко.

Вот теперь разговор стал настоящим.

— Я лишь фиксирую реальность, — ответила Кассия. — У нас на факультете такие истории разбирают. Не как абстракцию. Как практику.

— Практику?

— «Живые» кейсы, — продолжила она. — Когда формально всё чисто, но присутствует факт эксплуатации. Мы выносим это в публичное поле. С логами. С таймлайнами. С фамилиями.

Она не улыбалась. И это было хуже любой угрозы.

Арнольд выпрямился. Пальцы разжались.

— Вы сейчас говорите…

— Я говорю, — мягко перебила она, — что сегодняшний вечер идеально в это укладывается.

И замолчала.

Он ждал продолжения. Она не стала объяснять дальше.

— Возраст. Тип маски. Частный дом. Свидетели, — добавила она только через секунду.

— И что вас останавливает? — спросил он наконец.

Кассия посмотрела прямо.

— Он, — сказала она.

Не “приватник”. Не “объект”.

Он.

Тот, кто удержал форму там, где другие ломались.

Пауза.

— Не тот материал, который используют для демонстрации.

— В каком смысле?

— В человеческом, — ответила она. — Мне не хочется делать из этого случая трагедию, чтобы доказать правоту.

… и ещё меньше — видеть, как ломают то, что умеет держаться.

Арнольд медленно выдохнул.

— То есть вы действуете из жалости?

Кассия едва заметно усмехнулась.

— Я действую из выбора.

Он смотрел на неё внимательно.

— Какого?

— Либо я делаю из этого кейс, — сказала Кассия, — и вы долго объясняете, почему не заметили очевидное. Либо я убираю объект риска из ситуации, пока это ещё возможно.

Он опустил взгляд на стол.

— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я соглашусь, что ситуация… неудачная.

Арнольд поднял глаза — без снисхождения.

— Что вы имеете в виду под «убрать объект риска»?

Он провёл пальцами по виску — устало, как человек, который слишком рано понял, что спор уже проиграл.

— Он уедет со мной, — сказала Кассия.

Слова прозвучали спокойнее, чем то, что за ними стояло.

— С вами?

— Да.

Он нахмурился.

— Вы понимаете, что его уже перегружали? Таких обычно списывают.

— Именно, — сказала она. — Поэтому цена будет соответствующая.

Арнольд коротко усмехнулся.

— Торгуетесь?

— Фиксирую состояние объекта и ваши риски, — ответила Кассия. — После сегодняшнего вечера он больше не будет находиться рядом с Лианой. И не станет поводом для вопросов, которые вам не нужны.

Пауза затянулась.

— И вы правда думаете, что сможете что-то с ним сделать?

Кассия пожала плечами.

— Это уже моя зона ответственности.

Он активировал интерфейс. Голографическая панель развернулась между ними, подсветив лица холодным светом.

— Оформим сейчас. Пока это всё ещё частное решение.

— Полный перевод владения, — сказала Кассия.

— Вы уверены?

— Да.

Он задержал палец над подтверждением.

— Он был в аварийном режиме.

— Тогда мы оба понимаем, — ответила Кассия, — почему эта сумма вас устраивает.

— Это даже не рыночная цена, — хмыкнул Арнольд, взглянув на цифры.

— Это цена списания, — отрезала Кассия.

— Поставьте галочку в пункте отказа от претензий. Без этого интерфейс не даст подтвердить.

4. Почти приехали

В машине было тихо. Не уютно — замкнуто.

Мотор был заведён, но Кассия не сразу тронулась.

Он сидел на заднем сиденье, пристёгнутый. Маска оставалась на нём — не активная, но и не снятая. Как напоминание: контроль никуда не делся, просто ослаб.

Он дышал неглубоко. Осторожно. Иногда между вдохами появлялась пауза — не резкая, но заметная. Тело будто всё ещё проверяло: можно ли. Иногда грудь поднималась чуть быстрее, словно он боялся не успеть вдохнуть вовремя.

Кассия смотрела на мужчину в зеркало и чувствовала, как внутри поднимается тревога — простая, неоформленная. Та, от которой хочется ехать быстрее и одновременно боишься сделать лишнее движение.

Только бы ему не стало хуже.

Она обернулась.

— Ты… — начала она и запнулась.

Слова вдруг показались слишком громкими для тесного пространства.

— Ты меня слышишь? — спросила она тише.

Он моргнул. Не сразу. Потом ещё раз. Голова осталась неподвижной.

— Слушай, — сказала она негромко. Потом поправилась: — Я сейчас просто скажу, ладно?

Он снова моргнул.

— Мы едем в медблок, — продолжила она. — Там тебя посмотрят. И всё.

Она замолчала.

Он не двинулся. Только пальцы на коленях чуть сжались — и тут же разжались.

— Тебе не нужно ничего делать, — добавила она тише. — Просто сиди.

Слова вышли проще, чем она собиралась. И, наверное, поэтому — правильнее.

Она отвернулась и включила передачу. Машина тронулась мягко.

На первом повороте его слегка качнуло. Он напрягся всем корпусом сразу, будто готовился к импульсу. Индикатор на маске мигнул — коротко, без тревоги.

Кассия сжала руль.

— Всё нормально, — сказала она быстро. — Это просто дорога. Я веду аккуратно.

Фраза вырвалась сама. Глупая, подумала она сразу. Но он, кажется, услышал. Плечи опустились совсем чуть-чуть. Не расслабились — но перестали ждать худшего.

Они ехали молча.

Кассия ловила себя на том, что всё время прислушивается — к его дыханию и любому движению за спиной. Раньше тишина означала контроль. Сейчас — неизвестность.

— Если станет совсем плохо… — начала она и остановилась. — Просто дай знак. Любой.

Она не знала, как сказать это иначе, чтобы не давить.

Он медленно повернул голову в её сторону. Совсем чуть-чуть. Взгляд был мутный, но живой.

— Я вижу тебя, — сказала она.

Она имела в виду не показатели. Присутствие.

Фраза вышла короче, чем мысль. Но в ней было ровно то, что она могла дать.

Его дыхание оставалось неглубоким, но ровным. Дрожь в руках не исчезла, но стала менее заметной.

Кассия поймала себя на том, что ей хочется сказать ещё что-нибудь. Что-то правильное. Успокаивающее. Но ничего не находилось. И, может быть, это было к лучшему.

Когда впереди показался медблок, она сказала только:

— Почти приехали.

Машина остановилась. Кассия заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, собираясь.

Потом обернулась.

— Я рядом, — сказала она. — Сейчас выйдут врачи.

Он смотрел на неё без ожиданий.

Двери открылись. Холодный свет медблока осветил салон.

Кассия вышла — и впервые за весь вечер по-настоящему испугалась, что могла опоздать.

5. Медблок

Медблок стабилизации не был похож на больницу. Сюда не привозили пострадавших. Сюда доставляли тех, кто вышел за пределы ресурса.

Здесь не спасали. Здесь возвращали функцию.

Его уложили на кушетку аккуратно, но без бережности.

Он не сопротивлялся. Не смотрел по сторонам — взгляд зацепился за край стола, как за единственную устойчивую точку.

Маска всё ещё была на нём.

— Активная система, — сказал дежурный врач, глядя на показатели.

Кассия остановилась у изножья.

Она смотрела, как поднимается и опускается его грудь — неровно, с паузами.

Дыхание было уже не выученное. Не красивое. Настоящее.

Врач кивнул и снова посмотрел на экран.

— Под нагрузкой был долго?

— Дольше допустимого, — сказала она.

Врач посмотрел на него секунду внимательнее — не с сочувствием, с уточнением.

— Понятно.

Это «понятно» прозвучало как отметка в карте.

— Сколько времени он провёл в компенсации? — спросил он у техника, который считывал показатели.

— Десять минут, — ответил техник. — Держался дольше, чем ожидалось.

Врач перевёл взгляд на пострадавшего.

— Дыхание поверхностное. Реакции замедлены.
— Гипоксия, — сказал он, отмечая данные. — Ожидаемо.

Техник пролистнул записи с маски.

— Судя по логам, — добавил техник, — воздействие было регулярным.

Врач наклонился ближе к приватнику. Тот едва заметно вздрогнул.

— Смотри на меня.

Мужчина сфокусировал взгляд не сразу, но поймал.

— Назови своё имя.

Пауза. Слишком длинная.

Губы шевельнулись.

— Кай, — выдохнул он.

Голос был хриплый, будто воздух всё ещё проходил не полностью.

Врач кивнул. Не удовлетворённо — просто отметил.

— Посмотри на свет.

Зрачки среагировали с задержкой, но синхронно.

Врач выпрямился. Посмотрел на реакцию зрачков, на мелкую дрожь в пальцах.

— Сознание сохранено, — сказал врач. — Ответы адекватные. Когнитивных провалов не вижу.

Он не сказал «повезло». В этой комнате такими словами не пользовались.

Кассия позволила себе выдохнуть — коротко, почти незаметно.

— Нервная система перегружена. Понадобится покой. Контроль без стимулов. И время.

Пауза.

— Если вы планируете продолжать в том же режиме… — он не закончил.

— Я не планирую, — сказала Кассия.

Врач кивнул, принимая это как строку в анкете, не как обещание.

— Хорошо.

Он задержал взгляд на экране чуть дольше, чем требовалось для оценки показателей.

— Перед началом протокола я обязан вас предупредить.

— Слушаю.

— Использовалась комбинированная маска. В общественном пространстве, — сказал врач ровно.

Фиксация. Не упрёк.

— Я обязан сделать отметку.

Слово было неприятным именно своей нейтральностью.

Кассия почувствовала то же, что чувствовала в кабинете у Вальтера, когда на экране появилась строка «ВЛАДЕНИЕ ПЕРЕДАНО»: Система не спорит. Она фиксирует.

— Варианта два, — продолжил врач. — Первый: мы оказываем помощь, и в вашем профиле фиксируется превышение допустимого воздействия.

— Второй?

— Вы отказываетесь от помощи. И объект остаётся в том состоянии, в котором был доставлен.

Он не добавил «на ваш страх и риск».

Кассия посмотрела на мужчину. Дыхание неглубокое. Руки сжаты. Он не смотрел на неё. И, кажется, не ждал помощи.

— Пометка какого уровня? — спросила Кассия.

— Низкого, — ответил врач сразу. — Флажок. Без санкций.

Флажок — это след, который потом можно будет читать.

— Вы молоды, — добавил врач. — Такие вещи иногда всплывают… не вовремя.

Кассия посмотрела на него.

— Пусть всплывают, — сказала она спокойно. — Оказывайте помощь.

Врач на секунду задержал взгляд — будто проверяя, не передумает ли она, потом кивнул.

— Принято.

Кассия стояла рядом и чувствовала странное состояние: она не нарушила правил — но именно её имя теперь стояло в графе «ответственная сторона».

Слишком удобная логика. Для Системы — идеальная. Для реальности — кривая.

— Многие выбирают иначе, — сказал врач, не поднимая глаз.

— Если бы я оставила его там… — начала Кассия.

— Никакой фиксации бы не было, — спокойно закончил он. — Если бы не произошло смерти. Или официального запроса.

Он говорил без оправданий. Просто объяснял.

— Превышение было сделано не мной, — сказала Кассия.

— Протокол не учитывает мотивацию, — ответил врач. — Только действия.

Он сделал короткую паузу.

— Если вы просите помощи, система считает, что вы показываете превышение. Не важно, кто довёл. Важно, кто зафиксировал.

Вот здесь стало по-настоящему неуютно.

Кассия почувствовала знакомое раздражение — то самое, которое возникает, когда инструмент подменяет смысл.

Ассистент доктора активировал протокол оказания помощи.

Приватника подключили к кислороду. Он дышал рывками. Иногда всхлипывал — тихо, на выдохе.

Врач уже закрывал протокол, но снова задержал взгляд на экране.

— Странно.

— Что именно? — спросила Кассия.

Он пролистнул профиль ещё раз.

— По медицинскому контуру он проходит как элитный сопровождающий, — сказал врач ровно. — Образование. Расширенный допуск.

Пауза.

— До стабилизации таких обычно не доводят.

Кассия ничего не сказала. Но внутри щелкнуло — как подтверждение того, что она увидела ещё в зале.

Врач увеличил схему маски.

— Ещё здесь установлен дополнительный модуль, — сказал он. — Нестандартный.

— Какой?

— Контроль речи.

Кассия на секунду задержала взгляд на маске — и почувствовала злость не на Лиану, не на Арнольда. На того, кто решил, что этот человек должен быть не только расходником, но и молчащим расходником.

— Его используют, когда объект нежелателен как субъект. Но ещё полезен как функция.

6. Протокол тишины

КАЙ

Белый свет медблока не был мягким. Он не обещал, что всё будет хорошо. Он просто не давал прятаться.

Кай лежал на кушетке и держался за край простыни пальцами. Не за спасение — за факт. Простыня была реальной. Кислород, пусть и поданный через трубку, — тоже.

Без маски — мир другой.

Старый. Непривычный.

Когда её сняли, он заплакал. Не потому что «сломался». Потому что организм сдал то, что держал слишком долго.

Откат никогда не спрашивал разрешения.

Кай ненавидел это — собственную физиологию. Слишком честную. Слишком несвоевременную.

И всё равно она была единственной причиной, почему он ещё здесь.

Он слышал шаги, голоса дежурных, шорох интерфейса. Всё было ровно. Профессионально. Никакой жалости. От неё становилось только хуже.

Кай смотрел в потолок и собирал вечер в линии.

Не эмоциями. Причинно-следственными связями.

В зале было главное правило: тебя не спасают. Тебя выбирают.

Выбирают не «из жалости». Жалость — заканчивается быстро, как вино. А потом тебя снова вернут к пульту.

Выбирают за:

— удобство,
— выгоду,
— статус,
— или, реже, за ум.

Кай не мог ставить на первое. Удобство было у младшего. Тот был тихим и не выделялся. Его можно было взять «для красоты».

Кай поставил на другое.

На зал.
На свидетелей.
На то, что хозяин не любит, когда в его доме случается история. И на то, что любой истории нужен человек, который оформит её в слова.

Проблема была только в одном: говорить ему не давали.

Модуль контроля речи установили не для эстетики. Он стоял для того, чтобы даже если Кай попадёт на глаза кому-то с мозгами, он не смог бы понравиться.
Понравиться — значит остаться субъектом. А субъектов не списывают тихо.

Кай закрыл глаза на секунду, и в темноте всплыло лицо Лианы. Для неё он был не человеком и даже не игрушкой. Скорее капризом, проверкой: сколько выдержит механизм.

Кай выдерживал не столько её, сколько зал.

Пока зал смеётся — всё идёт по плану. Пока зал смеётся, хозяин свободен от ответственности. Как только смех сбивается, появляется риск.

Кай сбил смех.

Не словами. Телом.

Он «держался» не из благородства. Благородство на ужине не покупают.
Он держался, демонстрируя: он не расходник. Он умеет держать форму. И умеет держать её даже тогда, когда другие уже давно валялись бы на полу.

Лиана это почувствовала — и нажала дольше.

Она хотела вернуть контроль. Сделать так, чтобы ситуация стала смешной. Чтобы «умный» наконец упал.

И вот тут понадобился младший.

Кай не любил эту часть вечера — когда в расчёт идёт другой человек. Но расчёт не спрашивал морали. Расчёт искал выход.

Если младшего добьют быстро — зал снова расслабится. Если Кай встанет между — зал увидит сюжет. А сюжет публика любит больше вина.

Он закрыл мальчишку собой именно поэтому.

Он выбрал позу. Выбрал движение. Выбрал момент. Даже выбрал угол — чтобы его было видно тем, кто сидел ближе к середине.

И именно там он приметил её.

Она не смеялась вместе со всеми. Не морщилась показательно.

Выделялась не тем, что смотрела. Смотрели многие. Она выделялась тем, как смотрела.

Не наклоняясь вперёд. Не отводя взгляд. Без суеты.

Рыжие волосы были собраны почти небрежно — не для эффекта. Ей не требовалось подчеркивать образ. Она и так была яркой. Цвет волос горячий, живой, почти неуместный в этом вылизанном зале — как если бы кто-то принёс огонь в помещение, где принято дышать осторожно.

Лицо спокойное. Внимательное.

Взгляд — не жалость и не брезгливость.

Оценка.

Так смотрят те, кто умеет разбирать механизмы на винтики — людей и системы.

И Кай сразу понял: она умеет читать.

Эти опасны.

Он не знал её имени. Не знал, кто она и откуда. Но во взгляде читалось не “бедный”, а “что ты такое”.

Она не спрашивала: «почему». Она просчитывала: «что дальше».

Это был лучший взгляд, который можно получить. Лучший — потому что после него бывает продолжение.

Где-то глубоко в груди стало спокойнее: если уж кто-то и заметит, что здесь идёт не номер, а сбой, то такая. Он почувствовал странное облегчение — опасно иметь в зале человека, который видит. Но ещё опаснее, когда таких нет.

Когда Кай попросил наказать его вместо младшего, он не думал: «какой я хороший».

Он думал: «сейчас зал перестанет это глотать».

И зал перестал.

Он почувствовал это даже через импульс — микропаузу. Сбой привычного смеха. Неловкость. Чьё-то молчание.

Публика начала видеть не развлечения, а неудобство. Риск. Хозяину это не понравится. А раздражённый хозяин — это шанс.

Рыжая поднялась не сразу. Это было правильно.

Если бы она вскочила на первом щелчке — она выглядела бы истеричкой. Она поднялась ровно в тот момент, когда ситуация перестала быть сценой и стала угрозой.

Она не сказала не «жестоко». Сказала — «опасно».

Кай услышал это как сигнал. Фраза, которая запускает у хозяина чувство: “это может стать проблемой”.

Кай бы улыбнулся, если бы мог.

Умные люди не спорят с насилием. Они спорят с рисками.

Он почти проиграл. Ещё немного — и его бы вынесли уже без сознания.

Он был готов терпеть боль. Унижение. Но не планировал ровный свет индикатора.

Это был не жест. Это был режим. В расчётах Кая не было пункта, где идиотизм заменяет человеческую руку программой.

Пока Лиана нажимала кнопку, это оставалось игрой. Когда грудь перестала слушаться, Кай понял: это уже не она. Это автоматика, а с автоматикой не торгуются.

Он рассчитывал на человека. На глупость. Азарт. Испуг. Всё то, что рано или поздно останавливает. Не на удержание.

С такими вещами не ошибаются дважды.

Кай открыл глаза.

Медблок был тихим. Протокол делал своё дело: кислород, стабилизация, наблюдение. Ассистенты ушли. Врач тоже. Осталась только медсестра — тень в коридоре.