Не на ту напали.

Пролог.

Пролог

К половине седьмого утра город ещё толком не проснулся, но Ника Воронцова уже стояла на складе своей маленькой фирмы и хмуро смотрела на коробку с перчатками так, словно лично эта коробка была виновата в падении цивилизации.
— Кто открыл новый ящик и не подписал остаток? — спросила она негромко.
Голос у неё был не визгливый, не начальственный, а такой, после которого люди сами начинали мысленно перебирать свои грехи. В тесном помещении пахло влажной тряпкой, лимонным концентратом, пластиком, мокрым картоном и кофе из автомата, который варил напиток цвета бурой обиды.
В углу зашуршали.
— Я, наверное… — виновато протянула Лена, самая молодая из её девчонок, пухленькая, вечно растрёпанная, с большими ресницами и добрым лицом человека, который обязательно приютит бездомного кота, а потом забудет закрыть шкаф с бытовой химией. — Но я же не специально.
Ника медленно повернула голову.
На ней были тёмные джинсы, чёрная водолазка, стёганый жилет и короткая куртка, волосы, густые каштановые, с тёплой рыжиной на концах, были собраны в небрежный хвост. Несколько прядей выбились и падали к вискам. Глаза у неё были яркие, холодновато-зелёные, с тем самым нехорошим огоньком, который появлялся у человека, слишком давно привыкшего полагаться только на себя.
Она была красивой — не кукольной, не приторной, а живой, крепкой, с подвижным лицом, красивым ртом и тем выражением собранной злости, которое украшает женщину больше любой косметики.
— Лена, — сказала Ника, — фраза «не специально» не отмывает полы, не считает деньги и не возвращает мне нервные клетки. Подписывать нужно всё. Даже если ты открыла коробку на две минуты и отошла помирать.
Девочки хихикнули.
Ника тоже едва заметно усмехнулась и наклонилась, быстро перепроверяя содержимое стеллажа. Швабры по размерам. Насадки отдельно. Тряпки по цветам. Моющие средства в контейнерах. Чек-листы на планшетке. Она любила порядок не потому, что была нервной педанткой. Порядок был единственной честной вещью в мире. Если разобрал, вымыл, подписал, сложил — получишь результат. Без истерик, без игр, без лицемерия. Люди были куда грязнее полов.
— Сегодня у нас три выезда, — сказала она, выпрямившись. — Первый — квартира после арендаторов. Второй — дом после юбилея, где, судя по фото, гости пытались убить друг друга селёдкой под шубой. Третий — частный заказ, срочный. После обеда я поеду сама.
— Опять сама? — буркнула Соня, высокая, костлявая, с острым носом и невероятным талантом вытирать пыль даже с тех поверхностей, о существовании которых хозяева не подозревали. — Ник, ты в кого собралась? В сверхчеловека?
Ника закрыла шкафчик, щёлкнув защёлкой.
— У сверхчеловека нет ипотеки за склад и семи контрактов, которые надо удержать. У сверхчеловека, может, и есть выходной. У меня — только список дел.
— Ты когда спала? — спросила Лена.
— В позапрошлой жизни. Кажется, в четверг.
Девочки снова фыркнули. Лена прикрыла рот ладонью. Соня закатила глаза, но по лицу её было видно: смеяться ей хочется. Ника любила такие минуты — короткие, грубоватые, пахнущие кофе и резиной, когда всё честно и по делу. В эти полчаса перед выездом никто не делал вид, будто мир устроен справедливо. Мир был устроен так: кто встал — тот и спас день.
Она сунула планшет в сумку, подхватила ключи от машины и уже в дверях обернулась.
— И ещё раз. Никогда. Никогда, Лена, не смешивай хлорку с кислотными средствами. Я тебя очень люблю, но хоронить мне тебя неудобно. У меня плотный график.
— Господи, — простонала Лена. — Я уже поняла!
— Вот и умница.
На улице тянуло холодной сыростью. Весна только-только просыпалась — не нарядная, с цветочками, а первая, серая, городская: талый снег по краям тротуаров, чёрные клочья грязи у бордюров, лужи с бензиновыми разводами, влажный ветер, который лез за воротник и сразу портил настроение. Ника натянула перчатки, подняла голову к белёсому небу и глубоко вдохнула. Влажный воздух пах мокрым асфальтом, старой штукатуркой, кофе из уличной кофейни, табаком и чьей-то дешёвой ванилью.
Она всегда замечала запахи. Не как парфюмер, а как человек, который по запаху квартиры мог сказать о хозяевах больше, чем им хотелось бы. Плесень за шкафом. Кошка, которую давно не возили к ветеринару. Мужчина, который живёт один и врет девушке, что прекрасно готовит. Дорогая свеча на столе и забытая мусорка с кислым запахом снизу. Порядок — это не блестящий кран. Порядок — когда воздух в доме не хочется ругать матом.
Первая квартира встретила их липким жаром, запахом несвежего белья, пива, табака и жареного лука. На полу валялись носки, коробки из-под пиццы, женская серёжка без пары и какой-то пластиковый меч. Ника остановилась в прихожей, оглядела апокалипсис и равнодушно сказала:
— Прекрасно. Люди жили недолго, но ярко.
— Там на кухне плесень, — мрачно доложила Соня.
— Значит, плесень сегодня умрёт.
— А в ванной, кажется, кто-то красил собаку.
Ника вздохнула.
— Надеюсь, собака выжила.
Работала она быстро, молча, с тем самым экономным ритмом человека, который давно понял: лишние слова не отмывают жир. В движениях Ники не было суеты. Она не бегала и не ахала. Просто надевала перчатки, поджимала губы и начинала разбирать хаос на составляющие. Грязное — сюда. Целое — туда. Выбросить. Отмыть. Просушить. Списать. Зафиксировать. Она умела смотреть на катастрофу без паники. Может быть, потому у неё и держалась фирма. К ней звонили не за улыбкой. К ней звонили, когда уже было стыдно показать дом людям.
К одиннадцати Ника успела вымыть половину кухни, отругать по телефону поставщика, который в третий раз задержал расходники, сбросить звонок бывшего мужа и ответить на сообщение от соседки: «Ник, у тебя опять цветы на подоконнике цветут так, будто ты им пенсию оформила». На это она ответила: «Они у меня хотя бы благодарные».
Бывший муж звонил с тех пор, как у него что-то ломалось. В браке он умел говорить о великой любви и собственной усталости, а после развода внезапно обнаружил, что Ника была не холодной карьеристкой, а очень удобным человеком: платила счета, помнила даты, находила лекарства, знала, куда делись документы, и вообще держала их жизнь в человеческом виде. Когда она ушла, вместе с ней из квартиры будто вынули позвоночник.
Первый раз он сказал, что она «чересчур жёсткая», в тот вечер, когда Ника, отмыв чужой офис после ремонта, пришла домой и увидела его в трусах на диване с лицом великомученика, потому что он «не успел» купить хлеб.
Второй раз — когда она открыла его переписку с тоненькой стажёркой, которая называла его «мой умный волк». Ника тогда долго смотрела на экран, потом на мужа, потом спокойно спросила:
— Волк? Ты? Ты в прошлый раз отвертку искал сорок минут и спросил у меня, где у нас молоток, пока держал его в руке.
Он обиделся. Мужчины, которых ловят на глупости, почему-то очень любят обижаться.
Развод был тихий, без скандалов, но с мерзким осадком. С тех пор Ника научилась особенно хорошо различать мужское высокомерие. Обычно за ним пряталась не сила, а трусость в пиджаке.
К полудню она выбежала на улицу, глотнула слишком горячий американо и наконец позволила себе сесть на край низкой клумбы рядом с офисным центром. Влажный ветер тронул волосы. В бумажном стакане плескалась горькая чёрная жидкость, пахнущая палёным зерном. Пальцы ныли от перчаток и горячей воды. Под ногтями, несмотря ни на какие щётки, всё равно иногда въедалась работа — не грязь, а память о ней.
Телефон снова завибрировал.
«Мама».
Ника сразу ответила.
— Ну? — сказала она вместо приветствия.
На том конце тихо хмыкнули.
— Узнаю свою дочь. Ты даже слово “здравствуй” произносишь, как прокурор обвинение.
— Мам, я с шести утра на ногах. Если я сейчас начну здравствовать широко и душевно, я расплачусь.
Мать засмеялась низко, тепло. Ника улыбнулась и сразу стала мягче. У них были странные отношения — без нежностей через слово, зато крепкие, как старый ремень. Мать работала в библиотеке, любила хорошие детективы, ненавидела беспорядок не меньше дочери и считала, что женщина должна уметь сама сменить смеситель, если жизнь прижмёт.
— Ты ела? — спросила мать.
— Я пила кофе.
— Это не еда.
— Это основа мироздания.
— Ника.
— Мам.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Если бы кофе давали в роддоме, женщины были бы добрее.
Мать цокнула языком.
— Заедешь вечером?
Ника посмотрела в календарь, потом на серое небо.
— Поздно. У меня ещё срочный заказ. Но я привезу тебе землю для гераней завтра. Я не забыла.
— Ты ничего не забываешь. В этом твоя беда.
— Это не беда. Это моя суперсила.
— Суперсила — иногда отдыхать.
Ника молча улыбнулась в стакан.
Мать помолчала и тихо добавила:
— Ник, ты хоть иногда живёшь для себя?
Вопрос ударил неприятно. Не потому, что был обиден, а потому, что был точен. Ника посмотрела на свои руки, на кромку клумбы, на снующих мимо людей в пальто и пуховиках. Жила ли она для себя? Она работала. Платила. Содержала фирму. Возила матери лекарства. Возилась со своими цветами. Иногда поздно вечером сидела у окна с клубком мягкой пряжи цвета сливок и вязала, потому что это успокаивало руки лучше валерьянки. Делала броши из старой фурнитуры и стеклянных бусин. Подрезала розмарин на балконе. Иногда покупала себе хорошие духи, потому что человек, который весь день работает с запахами чужой жизни, имеет право на свою.
Но жила ли?
— Я подумаю об этом завтра, — сказала Ника.
— Это опасная фраза.
— Знаю.
Второй объект был в богатом районе. Дом после юбилея встретил их ароматом духов, остывшей жареной рыбы, дорогого табака, тюльпанов в высоких вазах и сладкого, липкого шампанского, которое подсохло на паркете пятнами. В столовой стояли грязные тарелки с розовыми следами соуса, смятые салфетки и недопитые бокалы. На белой скатерти отпечаталась чья-то ладонь в креме. На лестнице валялась чужая женская туфля.
Хозяйка, худощавая блондинка с нервным лицом, ходила следом за Никой, сжимая пальцами жемчужную цепочку.
— Вы только осторожно с серебром, ладно? И с ковром. Это ручная работа. И вот эту вазу — она от свекрови, я бы её с удовольствием разбила, но, к сожалению, нельзя.
Ника подняла на неё глаза.
— С вазой или со свекровью?
Блондинка на секунду замерла, потом прыснула так неожиданно, что даже прикрыла рот рукой.
— Вы ужасный человек.
— Нет, — спокойно сказала Ника. — Я просто долго работаю с домами. У каждого второго дома внутри есть шкаф, где лежит не только пыль, но и чья-нибудь родственница.
Хозяйка смеялась уже в голос. Смех у неё был усталый, почти благодарный.
— Вы даже не представляете.
— Представляю, — сказала Ника и отвернулась к столу. — Мне за это и платят.
К вечеру спина ныла так, будто вдоль позвоночника кто-то протянул тонкую проволоку и время от времени дёргал за концы. Но день ещё не закончился. Срочный заказ пришёл в четыре часа: старый дом в историческом районе, клиентка в панике, нужно разобрать и почистить несколько помещений перед приездом оценщика. Хозяйка говорила быстро, сбивчиво, с интонацией человека, который привык, что деньги должны решить всё немедленно.
Ника поехала сама.
Дом оказался старым двухэтажным особняком на тихой улице. Кирпич потемнел от времени, крыльцо отсырело, кованая ограда облупилась. За калиткой пахло мокрой землёй, сырой древесиной и прошлогодними листьями. Внутри — старой мебелью, запертым воздухом, пылью, книгами, нафталином, воском и сухими травами, от которых в груди сразу защекотало воспоминанием о чём-то деревенском, детском, настоящем.
Её встретила пожилая женщина в дорогом пальто и с таким выражением лица, будто она всю жизнь терпела идиотов и теперь с трудом различала их по сортам.
— Вы хозяйка фирмы? — спросила она, окидывая Нику взглядом.
— К сожалению, да.
Женщина моргнула.
— Простите?
— Это шутка. Чем могу помочь?
Оказалось, умер дальний родственник. Дом собирались продавать, но перед визитом оценщика надо было привести в порядок кабинет, спальню и маленькую комнату наверху. Родственник был из тех людей, кто не выбрасывает ничего: старые газеты, коробки, куски ткани, сушёные букеты, пуговицы, письма, треснувшие рамки, баночки, верёвочки, пустые флаконы. Ника сразу поняла: здесь не просто уборка. Здесь чей-то характер въелся в вещи.
Она сняла пальто, закатала рукава и поднялась наверх. Доски лестницы тихо скрипнули. Свет из окна падал на ковёр, вытертый до нитей. В спальне стоял узкий шкаф, комод, стул с брошенным на спинку пледом и кровать под тяжёлым стёганым покрывалом. В углу — корзина с клубками шерсти, выцветшей, мягкой. На подоконнике — сухая земля в глиняных горшках. Когда-то там что-то росло. Ника машинально провела пальцем по краю одного горшка, и на коже осталась полоска тёмной пыли.
— Плюшкин, — пробормотала она себе под нос. — Но аккуратный.
Она любила такие дома. Не богатые, не модные, а упрямые. В них всё держалось не на вкусе дизайнера, а на чьих-то руках, привычках и молчаливом упорстве. Она открывала комод, перебирала ткани, складывала по категориям, вынимала старые саше, пахнущие лавандой и чем-то ещё — может быть, розмарином, может, шалфеем. Пальцы двигались быстро, точно. В этом была особая, почти телесная радость: расчищать чужую запущенность и видеть, как из-под грязи проступает порядок.
На дне одного ящика она нашла коробку с брошами. Небольшие, простые, но сделанные со вкусом: латунь, стекло, крошечные искусственные цветы под прозрачной эмалью. Ника задержала одну в пальцах — овальная, с веточкой лаванды под мутноватым стеклом. Красивая. Спокойная. Она положила брошь обратно и закрыла крышку.
— Потом, — сказала себе.
Внизу хозяйка громко разговаривала по телефону. Голоса в старом доме расходились по коридору глухими волнами. Ника спустилась, попросила доступ в подсобку и несколько мешков под мусор. Женщина нетерпеливо махнула рукой.
В подсобке стояли бытовые средства, принесённые кем-то из помощников родственницы. Ника открыла дверцу шкафа и едва не выругалась. Средства были свалены как попало: отбеливатель рядом с кислотным очистителем, спреи без крышек, открытые бутылки, тряпки, губки, мешки. У неё даже глаз дёрнулся.
— Ну конечно, — произнесла она тихо. — Почему бы не хранить всё это ещё и рядом с газовой плитой? Давайте уже сразу костёр разведём.
Она переставила бутылки, проверила составы, отложила опасное отдельно и поднялась обратно. Работала почти до сумерек. Разобрала бумаги. Отмыла пыльный подоконник. Сняла тяжёлые шторы для чистки. Сложила вещи. Старый дом постепенно переставал быть складом забытой жизни и снова становился просто домом. В окно серел вечер. По стеклу ползли длинные тени веток. В воздухе витали пыль, лаванда и лёгкая сырость старых стен.
Усталость пришла внезапно. Не в спину и не в руки — в саму середину груди, как если бы внутри медленно налили свинец. Ника опёрлась ладонью о спинку стула, закрыла глаза на секунду. Перед глазами пульснуло тёмным.
— Так, — сказала она шёпотом. — Ещё немного. Не сдохни красиво посреди чужого антиквариата. Это будет неловко.
Снизу раздался резкий крик.
Не женский — пронзительный, испуганный. Потом кашель. Потом ещё один крик:
— Откройте! Откройте дверь!
Ника сорвалась с места и почти бегом спустилась вниз. В конце коридора, у подсобки, хлопала по ручке молоденькая домработница хозяйки. Девчонка была белее стены, глаза слезились.
— Там… там… — задыхаясь, выдавила она. — Я хотела… пол помыть… и…
Запах ударил в нос раньше, чем Ника поняла словами. Едкий. Химический. Тяжёлый, режущий. Горло мгновенно свело. Глаза защипало.
— Чем ты там поливала? — резко спросила Ника.
— Я… я не знаю… тут уже было… я ещё туда добавила…
— Господи.
Ника рванула её за локоть в сторону, распахнула ближайшее окно. Холодный воздух влетел внутрь. Из-под двери подсобки тянуло таким ядовитым запахом, что даже после первого вдоха в лёгких будто нажали ножом.
— Назад! — сказала Ника хрипло. — Отошла отсюда!
— Там кот! — завыла хозяйка из гостиной, внезапно выскочившая в коридор. — У меня там кот!
— Ваш кот сейчас умнее всех нас, если уже сидит под диваном, — огрызнулась Ника и прикрыла рот рукавом.
Она знала этот запах. Слишком хорошо знала. Несколько лет назад на одном объекте неопытный парень из другой бригады смешал отбеливатель с кислотным средством. Тогда все обошлось кашлем и скорой. Сегодня, видимо, судьба решила проверить, насколько Ника запоминает уроки.
— Вызовите скорую! — крикнула она. — И никого сюда не пускать!
— Кот!
— Да жив ваш кот, если он не идиот!
Она схватила ближайшее полотенце, намочила его под краном, прижала ко рту и дёрнула дверь. Изнутри в лицо дохнуло так, что слёзы выступили мгновенно. В тесной подсобке в полумраке стояли открытые канистры, на полу белели разводы пены. На верхней полке, зажатая между коробкой и банкой, сидела испуганная серая тварь с круглыми глазами.
— Иди сюда, аристократ, — прохрипела Ника.
Кот, конечно, не пошёл.
Лёгкие обожгло. В груди свистнуло. Ника шагнула внутрь, схватила кота обеими руками, прижала к себе, развернулась. На выходе её качнуло. Мир дёрнулся, как картинка на старом телевизоре. В ушах зашумело.
Она вышла в коридор, сунула кота хозяйке и успела сказать только:
— Окна…
Потом вдохнула. Один раз. Неудачно, глубоко, по-настоящему.
Мир сузился мгновенно.
Горло вспыхнуло огнём. В груди будто распахнули раскалённую дверцу печи. Колени подломились. Перед глазами вспыхнули чужие лица — вытянутые, бледные, испуганные. Хозяйка прижимала к груди кота и орала, кажется, уже не о коте. Девчонка плакала. Где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то схватил Нику за плечи. Она не услышала слов — только увидела, как шевелятся рты.
Воздуха не было.
Совсем.
Она пыталась вдохнуть, но лёгкие не слушались. В нос ударил острый запах хлора, мокрого полотенца, пыли, лаванды из старого дома, чужих духов, кошачьей шерсти. Всё смешалось в один тяжёлый, страшный ком. Ника вцепилась пальцами в чью-то руку, пытаясь удержаться на этой стороне сознания.
«Только не так глупо», — мелькнуло у неё с яростью.
«Только не из-за идиотской химии».
«Лена, я же тебе с утра…»
Почему-то стало смешно. Совсем чуть-чуть. Этой чёрной, злой смешной мыслью, которая приходит человеку в самый неподходящий момент.
Она ещё успела подумать о своих цветах на подоконнике. О клубке мягкой серой пряжи, который остался дома на кресле. О матери, которая опять скажет, что кофе — не еда. О том, что завтра надо было привезти землю для гераней. О том, что она так и не разобрала коробку со старой бижутерией на складе.
Потом чья-то ладонь ударила её по щеке — не больно, пытаясь вернуть. Кто-то кричал ей прямо в лицо. Мир всё дальше отъезжал, затуманиваясь по краям. Свет в коридоре расплылся белыми полосами. Ника хотела выругаться, но вместо этого из груди вышел только сип.
И тогда в последние секунды, между жжением в горле и темнотой, она вдруг очень ясно, почти зло подумала:
«Нет. Я ещё не закончила».
Темнота сомкнулась резко, без жалости.

Глава 1.

Глава 1

Сознание вернулось не сразу.
Сначала — ощущением.
Тяжёлым, вязким, неприятным. Как будто её тело лежало не там, где должно, а в каком-то чужом месте, в чужой температуре, под чужим воздухом.
Потом — болью.
Ника попыталась вдохнуть и тут же захлебнулась кашлем. Горло обожгло, лёгкие словно сжались, не давая сделать полноценный вдох. Каждый вдох обрывался, не доходя до конца, и в правом боку кололо так, будто туда вогнали тонкую иглу.
Она зажмурилась.
«Жива».
Мысль пришла быстро. Слишком быстро для паники.
«Значит, не умерла».
Следующая мысль была уже с раздражением:
«Тогда почему мне так хреново?»
Она открыла глаза.
Свет.
Странный.
Не белый. Не ровный. Не электрический.
Он дрожал.
Ника медленно перевела взгляд вверх.
Потолок.
Белёный. Неровный. С трещинами. С пятнами. Ни одной лампы.
— Это что за… — прохрипела она.
Голос был чужой.
Тоньше. Слабее.
Она замолчала.
Медленно повернула голову.
И только теперь увидела комнату.
Не её.
Совсем.
Стены — светлые, но не крашеные, а словно вымазанные известью. У стены — тяжёлый деревянный шкаф, потемневший от времени. Стол — узкий, с кувшином и тазом. На стуле — сложенная одежда. Ткань — плотная, тёмная, без привычных современных линий.
И запах.
Пыль. Дерево. Ткань. Воск. Сухие травы.
Ника замерла.
«Это не больница».
Мысль ударила чётко.
«Это вообще не… мой мир».
— Госпожа… — донёсся шёпот.
Она резко повернула голову.
У кровати стояла девушка.
Молодая. Совсем. Лет шестнадцать-семнадцать. В сером платье, простом, без украшений. Волосы туго убраны. Руки сжаты на груди.
Глаза — огромные.
Испуганные.
— Госпожа… вы… вы очнулись…
Ника нахмурилась.
— Кто ты?
Девушка вздрогнула.
— Я… я Марта… ваша служанка…
Ника уставилась на неё.
Секунда.
Две.
Потом медленно спросила:
— А я кто?
Марта побледнела.
Прямо на глазах.
— Госпожа…
— Я задала вопрос.
Тихо.
Без крика.
Но так, что спорить не хотелось.
— Вы… вы госпожа Элеонора… — прошептала девушка.
Имя ничего не сказало.
Вообще.
Ника закрыла глаза на секунду.
«Отравление».
Логично.
«Галлюцинации».
Тоже возможно.
Она снова открыла глаза.
Комната никуда не делась.
Девушка тоже.
— Зеркало, — сказала Ника.
— Что?..
— Зеркало.
Марта метнулась к столу, схватила небольшое зеркало и подала ей.
Ника взяла его.
Руки были… не её.
Тоньше. Светлее. Пальцы длиннее.
Она медленно подняла зеркало.
И посмотрела.
На неё смотрела женщина.
Молодая.
Лет двадцать пять.
Тонкое лицо. Бледная кожа. Губы сжаты. Глаза — большие, тёмные, но… потухшие. В них было что-то сломанное.
Не её взгляд.
Совсем не её.
Ника долго смотрела.
Потом опустила зеркало.
И сказала спокойно:
— Понятно.
Марта смотрела на неё, как на сумасшедшую.
— Что понятно, госпожа?..
— Что день будет интересный.
Она попыталась сесть.
Тело отозвалось болью.
Сильной.
Она сжала зубы.
— Не двигайтесь! — вскрикнула Марта. — Вам нельзя! Вы упали с лестницы!
Ника замерла.
— Упала?..
— Да… вас… вас столкнули… — прошептала девушка.
Ника медленно повернула голову.
— Что?
Марта тут же побледнела ещё сильнее.
— Я… я ничего не говорила…
Ника прищурилась.
«Так».
Мысль стала холодной.
«Уже интересно».
Дверь распахнулась.
Резко.
Без стука.
В комнату вошла женщина.
Высокая.
Очень.
Выше даже Ники.
Спина прямая. Подбородок поднят. Платье тёмное, строгое, с кружевным воротником. Волосы уложены идеально. Ни одной выбившейся пряди.
Лицо — холодное.
Красивое.
Но жесткое.
За ней вошёл мужчина.
И Ника на секунду… зависла.
Красивый.
Очень.
Чёрные волосы. Чёткая линия челюсти. Тёмные глаза. Высокий. Широкие плечи.
«Ого…» — мелькнуло у неё.
«Вот это у меня муж…»
Она даже на секунду забыла, где находится.
Мужчина стоял у двери, смотрел на неё с лёгким раздражением и скукой.
И тут она увидела взгляд.
И всё стало на свои места.
Холодный.
Пустой.
Сверху вниз.
«А, нет».
Мысль мгновенно изменилась.
«Красивый… но г****».
Женщина подошла ближе.
Остановилась у кровати.
— Наконец-то, — сказала она.
Голос — ровный. Без радости.
Как будто она ждала не пробуждения, а окончания проблемы.
Ника посмотрела на неё.
И спокойно спросила:
— Вы кто?
Тишина.
Марта за спиной тихо ахнула.
Мужчина прищурился.
Женщина замерла.
Лицо вытянулось.
— Что ты сказала? — медленно произнесла она.
Ника чуть приподнялась.
— Я спросила, — повторила она, — вы кто?
И добавила:
— Потому что ведёте себя так, будто вы тут главная.
Марта зажала рот рукой.
Мужчина сделал шаг вперёд.
Женщина выпрямилась ещё сильнее.
— Я, — сказала она, — мать твоего мужа.
Ника повернула голову.
Посмотрела на мужчину.
Он стоял, как статуя.
Красивый.
Высокомерный.
С выражением «я здесь закон».
Она снова посмотрела на женщину.
И улыбнулась.
Медленно.
— Ах, мать мужа… — протянула она. — Значит, свекровушка… которая любит попить кровушки.
Где-то сзади тихо прыснули.
Марта тут же закашлялась, пытаясь скрыть смех.
Лицо женщины стало белым.
— Что?..
— Я просто уточняю, — спокойно сказала Ника.
Мужчина подошёл ближе.
Слишком близко.
— Ты забылась, — тихо сказал он.
Ника подняла на него глаза.
«Красивый».
«Очень».
«Жаль, что дурак».
— Возможно, — ответила она. — Я вообще много чего не помню.
— Тогда я напомню, — сказал он.
И ударил.
Резко.
Без предупреждения.
Пощёчина.
Голова дёрнулась в сторону.
Мир на секунду поплыл.
Щека вспыхнула.
Ника не удержалась — упала обратно на подушки.
В ушах зазвенело.
Тишина.
Потом его голос.
Тихий. Жёсткий.
— Следи за языком, — прошипел он. — Пока ты живёшь в моём доме, ты будешь слушать мою мать.
Ника лежала.
Смотрела в потолок.
Щека горела.
Грудь болела.
Мысли… не разбежались.
Наоборот.
Собрались.
Чётко.
Холодно.
Она медленно повернула голову.
Посмотрела на него.
Потом на женщину.
Потом на Марту.
И вдруг поняла.
Она не знает, где она.
Не знает, кто она.
Но знает одно.
Очень хорошо.
Она здесь — никто.
Хуже служанки.
Её бьют.
Её не уважают.
Её используют.
И в этот момент…
внутри неё медленно поднялось что-то знакомое.
Не паника.
Не страх.
Злость.
Тихая.
Тяжёлая.
Опасная.
Та самая, с которой она когда-то начинала с нуля.
Она снова посмотрела на мужчину.
Уже иначе.
Не как на красавчика.
А как на человека, который только что сделал ошибку.
И очень большую.
— Понятно… — тихо сказала она.
Он нахмурился.
— Что?
Ника медленно улыбнулась.
— Вы не туда попали.
Тишина.
Он не понял.
Женщина прищурилась.
А Ника лежала, смотрела на них и уже точно знала:
они очень сильно ошиблись.
Потому что на этот раз
они напали не на ту.

Глава 2.

Глава 2

— Нам нужно поговорить.
Она сказала это спокойно.
Без крика. Без дрожи в голосе. Без жалобного надлома, которого, видимо, от неё здесь ждали.
Именно поэтому тишина после её слов стала такой плотной, что Ника почти услышала, как у Марты за спиной участилось дыхание.
Зал оказался больше, чем она представляла из дверного проёма.
Не роскошный. Не богатый. Но изо всех сил старающийся казаться лучше, чем есть на самом деле.
Тяжёлые шторы тёмно-зелёного цвета закрывали половину высоких окон. На подоконниках стояли фарфоровые вазы, слишком пышные для этой комнаты и слишком дорогие для остальной обстановки. Ковёр был потёрт у кресел и у камина, но сверху на него заботливо выставили маленький столик с лакированной поверхностью, чтобы гости смотрели не на вытертый ворс, а на блеск полировки. На стенах висели семейные портреты — мужчины с одинаково суровыми лицами, женщины в кружевных воротниках и с поджатыми губами. Рамы были позолочены, но местами позолота облезла, и под ней проступало обычное дерево.
В камине тлели угли. От них шёл не столько жар, сколько запах — древесный дым, горячая зола, лёгкая горечь старой сажи. С воском от свечей, с тяжёлой тканью портьер, с сыростью, которая жила в этом доме, несмотря на огонь, всё смешивалось в густой, неподвижный воздух.
Свекровь стояла у небольшого столика, на котором лежали какие-то письма и серебряный нож для бумаги. На ней было уже другое платье — серо-синее, с тёмной отделкой на манжетах, идеально сидящее на её высокой сухой фигуре. Она держалась так прямо, будто и позвоночник, и совесть у неё были выкованы из стали. Муж стоял поодаль, у камина, одной рукой опираясь на каминную полку. На нём был тёмный жилет, светлая рубашка с жёстким воротником, и вся его красота сейчас выглядела особенно раздражающей: правильный нос, твёрдая линия подбородка, тёмные волосы, красивый рот — и выражение лица, от которого хотелось не вздыхать, а браться за тяжёлую сковороду.
Ника успела подумать: Какая же мерзкая несправедливость природы — давать такие лица таким людям.
Она сделала ещё один шаг в зал, опираясь на палку. Нога немедленно отозвалась болью, но она и бровью не повела. В такие минуты она всегда становилась особенно упрямой. Когда-то эта привычка помогла ей выжить после развода. Потом — вытянуть фирму с нуля. Теперь, видимо, пригодится и в чужом столетии.
Свекровь первой пришла в себя.
— Ты сошла с ума, — произнесла она тихо, но так, чтобы каждое слово резало, как тонкий нож. — Тебе было велено лежать.
— Мне много чего сегодня велели, — ответила Ника. — Но вы, похоже, заметили, что это меня не очень вдохновляет.
Муж оттолкнулся от камина и шагнул вперёд.
— Вернись в комнату.
— Нет.
Он замер, будто не поверил.
— Что?
— Нет, — повторила она так же спокойно. — Во-первых, я уже пришла. Во-вторых, у меня болит нога, грудь и, простите, лицо после вашего воспитательного жеста, так что бегать туда-сюда ради вашего удовольствия я не намерена.
Марта за её спиной тихо втянула воздух.
Свекровь медленно прищурилась.
— Марта, — произнесла она, не отрывая глаз от Ники, — выйди.
Марта дёрнулась. Ника, не оборачиваясь, сказала:
— Нет.
Теперь уже обе пары глаз уставились на неё.
— Что значит «нет»? — спросила свекровь.
— Это значит, что служанка останется. Я плохо стою на ногах. Если ваш сын опять решит блеснуть мужественностью на женщине с травмой, пусть хотя бы будет кому подать мне воду.
У мужа дрогнула щека.
— Ты забываешься.
— Нет. Я, наоборот, начинаю кое-что вспоминать. Например, что мужчины обычно бьют женщин, когда не умеют говорить.
Лицо его потемнело. Ника уже видела такие лица — у клиентов, которые вовремя не платили, а потом начинали кричать, что уборщицы «совсем обнаглели». У бывшего мужа было похожее лицо, когда Ника однажды молча выложила перед ним распечатки с его перепиской и сказала: «Ты или сейчас уходишь сам, или я начну объяснять твоей матери, что именно значит слово “волк” в исполнении мужчины, который не может пришить пуговицу».
Красивые, самодовольные мужчины очень не любят, когда женщины смотрят на них без восхищения.
Свекровь сложила пальцы на серебряной ручке кресла.
— Раз ты так стремишься к беседе, давай не будем тратить время на глупости. Ты упала с лестницы. Тебе нездоровится. Ты говоришь несусветные вещи. И тебе нужен покой.
— Я почти поверила, — сказала Ника. — Особенно после части про покой.
Она огляделась.
— Можно я сяду? Или в этом доме женщины обязаны страдать стоя для улучшения семейной атмосферы?
Муж резко отодвинул кресло ногой. Не из вежливости — скорее, чтобы поскорее прекратить этот разговор. Ника это увидела и именно поэтому села медленно, как будто принимала трон. Палку положила рядом, ладонь на подлокотник, подбородок чуть подняла.
Она чувствовала себя отвратительно. Голова была лёгкой и тяжёлой одновременно. Щека пульсировала после удара. Боль в боку давала о себе знать с каждым вдохом. Но внешне она была спокойна. Этому её научила жизнь: если внутри всё трясёт — особенно важно, чтобы снаружи было тихо.
Свекровь стояла.
Муж тоже.
Их обоих это бесило.
Ника внутренне отметила с почти деловым удовлетворением: Хорошо. Уже что-то.
— Начнём сначала, — сказала она. — Я очнулась в комнате, которую никогда не видела. В теле, которое не моё. С именем, которое мне ни о чём не говорит. Меня называют чьей-то женой, но обращаются хуже, чем с прислугой. После чего ваш сын даёт мне пощёчину. И вы правда ждёте, что я буду вести себя вежливо?
Свекровь посмотрела на неё долгим холодным взглядом.
— Ты всегда была склонна к театральности, Элеонора.
Вот оно. Имя. Элеонора.
Ника машинально примерила его на себя и тут же внутренне фыркнула. Слишком длинное, слишком гладкое, как шелковая ленточка на горлышке бутылки с дешёвым ликёром. Но она кивнула, будто соглашалась.
— Возможно. Но сейчас я говорю серьёзно.
— Сейчас, — мягко сказала свекровь, — ты ведёшь себя как женщина, у которой от жара помутился рассудок.
— Удобная версия, — заметила Ника. — Её вы уже всем рассказали или только начали?
Муж опёрся ладонями на спинку второго кресла, наклонился вперёд и посмотрел на неё с такой смесью раздражения и недоумения, как будто перед ним заговорила мебель.
— Что с тобой происходит?
Ника перевела на него взгляд и почти лениво сказала:
— Вот уж мне тоже ужасно интересно.
Он был из тех мужчин, которые привыкли нравиться. Она видела это не только по лицу, а по тому, как он держал голову, как стоял, чуть развернув плечи, как бессознательно следил за тем, чтобы выглядеть выигрышно даже в злости. Такие мужчины часто искренне уверены, что их красота — это и есть характер.
Ника ещё раз подумала: Ну да, красавчик. Высокий, тёмный, с глазами как у плохой привычки. И такой же полезный, как дорогая фарфоровая ваза в доме, где течёт крыша.
— Ты должна извиниться перед моей матерью, — сказал он.
Ника подняла брови.
— За что именно? Уточните список, пожалуйста. А то у меня сегодня насыщенный день, боюсь что-нибудь упустить.
— Элеонора!
— Нет, вы правда расскажите. За то, что я назвала вещи своими именами? Или за то, что не умерла достаточно удобно?
Он выпрямился.
Свекровь резко сказала:
— Довольно.
Именно она владела этим домом. Не документами, быть может. Не хозяйством в полном смысле. Но ритмом — да. Воздухом — да. Тем, как здесь люди дышат и замолкают, — безусловно. Ника поняла это окончательно в тот момент, когда её сын тут же осёкся и отошёл на полшага назад. Красивый. Грозный. И при этом до смешного мамин.
Вот так, значит, подумала Ника. Внешне — хозяин. По сути — хорошо одетый мальчик, которого отпустили порычать из-за материнской юбки.
Свекровь опустилась в кресло напротив.
Движение было плавным, сухим, почти королевским. Она положила руки на колени. Пальцы у неё были тонкие, костистые, с простым золотым кольцом и тяжёлым перстнем на мизинце. Такие руки не гладят. Такие руки переставляют людей, как чашки на полке.
— Ты хочешь объяснений, — сказала она. — Хорошо. Ты жена моего сына. Ты живёшь в этом доме. Ты содержишься за счёт этой семьи. И в твоём положении разумная женщина обычно проявляет благодарность, а не дурной характер.
Ника не сразу ответила. Смотрела на неё и думала, что вот таких женщин она знала всегда, в любой эпохе. Меняются ткани, свечи, мебель, названия болезней. Но не меняется определённый тип человеческой породы — женщины, которые превращают своё страдание, свой опыт и свою жадность к контролю в инструмент власти над другими женщинами.
— Благодарность, — повторила Ника. — Это вы сейчас о чём? О крыше над головой? Или о возможности быть избитой в кружевном воротнике?
У мужа снова дёрнулась щека.
Свекровь улыбнулась так холодно, что у Ники внутри даже появилось уважение. Не симпатия, нет. Но уважение к масштабу злобы.
— Вижу, ты чувствуешь себя смелее, чем обычно.
— Да, — честно сказала Ника. — Мне самой непривычно.
На секунду в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в камине тихо осыпается зола.
Потом Ника повернулась к Марте.
— Принеси мне чаю.
Марта чуть не подпрыгнула.
Свекровь резко подняла голову.
— Она никуда не пойдёт, пока я не позволю.
Ника спокойно повернула к ней лицо.
— Тогда вы сами мне его принесёте?
Это был удар на ощупь, и попала она точно. Свекровь побелела. Муж шагнул вперёд.
— Ты забываешься окончательно.
— А вы всё повторяете одно и то же, — заметила Ника. — Скажите честно, это семейное? Или вам просто не хватает словарного запаса?
Марта сдавленно кашлянула, уткнувшись в фартук.
Ника не обернулась, но уголки губ у неё дрогнули.
Свекровь произнесла голосом, от которого даже серебряный нож для бумаги на столике будто побледнел:
— Марта. Чай. И закрой за собой дверь.
— Марта останется, — сказала Ника.
— Ты не распоряжаешься в этом доме.
— Правда? А кто тогда я? Жена? Хозяйка? Декоративная тряпка? Хотелось бы ясности.
Марта стояла между ними белая как простыня. Ника увидела, как дрожат у девушки пальцы, и неожиданно для себя почувствовала раздражение уже не только на этих двоих, но и на весь уклад этой комнаты, этого дома, этой эпохи. Всё здесь было построено на дрожащих пальцах тех, кто ниже.
— Иди, — сказала она Марте уже мягче. — И не роняй поднос. Я не хочу, чтобы меня добил не хлор, а фарфор.
Марта моргнула, не поняла половины слов, но уловила тон и почти убежала.
Дверь закрылась.
Теперь они остались втроём.
Ника сложила руки на подлокотниках и медленно перевела взгляд с одного на другого.
— Хорошо. Без свидетелей вам удобнее?
Муж подался вперёд.
— Я не понимаю, чего ты добиваешься.
— А я начинаю понимать, — сказала Ника. — И мне всё меньше нравится.
Свекровь не моргнула.
— Ты намекаешь на что-то конкретное?
— Да. На лестницу.
Тень пробежала по лицу мужа. Совсем лёгкая, но Ника увидела. А ещё увидела, что свекровь не посмотрела на сына. Она не проверяла его реакцию. Значит, либо всё уже обсуждено, либо ей вообще не нужно подтверждение.
— Ты упала, — сказала она.
— Меня толкнули.
— Кто?
— Вот это я как раз пытаюсь выяснить, — ответила Ника. — Пока список короткий. Дом большой, людей мало. Вы оба ведёте себя так, будто моё существование раздражает вас уже не первый день. Так что, честно говоря, простор для фантазии тут небольшой.
Муж выпрямился так резко, что каблук сапога стукнул по полу.
— Ты обвиняешь нас?
— Я делюсь наблюдениями.
— Ты несёшь вздор!
— Конечно. Женщины всегда несут вздор, когда вы не хотите слышать правду.
Он резко отвернулся к камину. Ника увидела, как напряглись мышцы на его шее под воротником рубашки. Красивые мужчины ужасно не любят, когда их не боятся. А он привык, что эта — прежняя, Элеонора — его боялась. Значит, контраст его сейчас одновременно злил и сбивал.
Свекровь между тем смотрела на Нику не мигая.
— Ты стала очень язвительной после удара.
— Возможно, у меня сотрясение и резко улучшился характер.
— Не шути.
— А вы не врите, — ответила Ника.
Тон у неё был всё таким же спокойным. Именно это и действовало. Она хорошо знала по опыту: крик — это подарок для таких людей. Они умеют отвечать на истерику. А вот на спокойствие — хуже.
Свекровь наконец слегка наклонила голову.
— Чего ты хочешь?
Вот. Уже лучше.
— Сначала? Правды. Потом — чаю. Потом, вероятно, покоя. Но с первым пунктом у нас особенно плохо.
— Ты не в том положении, чтобы требовать.
— А вы не в том положении, чтобы меня учить вежливости после того, как ваш сын распускает руки.
— Он поставил тебя на место.
— О, так это у вас семейная педагогика. Боже, как трогательно. А если я не усвою материал, он меня ремнём? Или вы предпочитаете что-то более изысканное — например, столкнуть с лестницы ещё раз?
На этот раз свекровь медленно втянула воздух носом. Её взгляд стал острее. Она была опаснее сына — именно потому, что не теряла самообладания. Муж мог ударить, если его зацепить. Эта могла улыбнуться, договорить фразу и потом тихо отравить человеку целый год жизни.
Ника это понимала и, вопреки разуму, чувствовала почти азарт.
— Ты говоришь вещи, о которых пожалеешь, — сказала свекровь.
— Я уже была замужем за одним самоуверенным красавчиком, — отозвалась Ника. — Теперь у меня иммунитет.
Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Но удержаться не смогла. Муж нахмурился, не поняв. Свекровь, конечно, тоже. И именно это принесло Нике короткое, почти детское удовольствие.
— О чём ты?
— Ни о чём. Просто сравнила пейзаж.
Марта вернулась прежде, чем кто-то успел продолжить. На подносе дрожали чашка, чайник, молочник и маленькая тарелка с сухим печеньем. Ника почти растрогалась: даже в аду женщины всё равно приносят чай.
— Сюда, — сказала она.
Марта поставила поднос на низкий столик рядом.
Чай пах бергамотом, крепко заваренным листом и немного — дымом от камина. Ника взяла чашку. Рука слегка дрогнула, но она удержала. Глоток обжёг губы. Зато тёплая горечь сразу чуть прояснила голову.
— Спасибо, — сказала она Марте.
Та так растерялась от благодарности, что едва не уронила ложечку.
Свекровь всё это видела. И Ника поняла, что каждое её «спасибо», каждое «сядьте», каждое обращение к прислуге будет здесь тоже политикой. Ничего. Она умела жить в системах, где всё — политика.
— Итак, — сказала она, поставив чашку. — Вернёмся к бумаге.
Свекровь на секунду застыла.
Муж медленно повернул голову.
Вот и попала.
Ника внутренне отметила: Хорошо. Даже очень хорошо.
— К какой бумаге? — слишком ровно спросила свекровь.
— Той самой, которую я не подписала до падения, — ответила Ника. — Или вы думали, что служанки глухие?
Марта побелела так, будто её сейчас саму собирались уронить с лестницы.
Муж резко сказал:
— Марта, выйди вон.
Ника не повысила голос.
— Осталась.
Девушка замерла посреди комнаты, беспомощно переводя взгляд с одного на другого.
Ника сделала маленький глоток чая.
— Итак. Что за бумага?
Свекровь улыбнулась.
Ах, как же это была красивая улыбка — тонкая, воспитанная, почти светская. И совершенно ядовитая.
— Пустяки. Дела семейного свойства. Ты плохо себя чувствовала и отказалась в них вникать.
— А теперь чувствую себя достаточно плохо, чтобы очень заинтересоваться.
— Это не твоё дело.
— Если на бумаге стоит моя подпись, то боюсь, как раз моё.
Муж подошёл ближе, навис над ней. Любая другая женщина на этом месте, вероятно, вжалась бы в кресло. Ника только подняла на него глаза и подумала, что, если не знать, какой он внутри, можно было бы наделать очень глупых ошибок. Лицо у него было именно из тех, на которые женщины потом годами списывают собственные унижения: красивое, уверенное, будто обещающее защиту. А потом выясняется, что защищать он может только мать — от того, чтобы мир не перестал крутиться вокруг неё.
— Ты не в состоянии разбираться в делах, — сказал он.
— Тогда удивительно, зачем вам вообще понадобилась моя подпись.
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.
Ника чуть не рассмеялась.
Ну надо же. Даже ответить без мамы не может.
Свекровь поняла, что она увидела. И это её разозлило сильнее, чем любая шпилька.
— Бумага касалась небольшого займа, — сказала она. — Дом требует расходов. Мы действуем для общего блага.
— Какого милого общего блага? — спросила Ника. — Того, при котором вы решаете за меня, а я только киваю?
— Ты жена.
— И что? У жён здесь вместо мозга декоративная вата?
Марта резко опустила голову. На этот раз явно чтобы скрыть улыбку.
Свекровь произнесла ледяным тоном:
— Если бы ты вела себя как жена, подобных разговоров не возникло бы.
— Если бы ваш сын вёл себя как муж, подобных разговоров тоже не возникло бы.
Это уже задело. По-настоящему. Муж шагнул так резко, что чай в чашке дрогнул.
— Ты переходишь границы.
— Интересно, где они у вас проходят? До пощёчины или после?
Ника видела, как свекровь оценивает ситуацию. Эта женщина не любила хаос. Значит, хаос — оружие. Ника это запомнила.
Она поставила чашку. Слишком спокойно для собственного состояния. Голова слегка плыла, и от этого всё вокруг казалось даже чётче: тёмный узор на ковре, складка у манжета свекрови, маленькое пятно воска на серебряном подсвечнике, то, как муж бессознательно поправил рукав после того, как был вынужден отступить назад. Люди всегда выдают себя мелочами.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим, я действительно ничего не помню. Ни дом. Ни вас. Ни зачем мне что-то подписывать. В такой ситуации разумный человек сначала объяснил бы жене, что происходит, а не лез бы к ней с бумагами. Так что либо вы неразумны, либо бумага была выгодна не мне.
Никто не ответил.
Вот так. Точно.
Ника взяла печенье. Сухое, ломкое, сладковатое, пахнущее маслом. Откусила и неожиданно для себя едва не застонала от удовольствия — не потому, что было вкусно, а потому что она со времени того злосчастного дома ничего толком не ела. Организм тут же напомнил о себе урчанием в животе.
Муж услышал. И, о чудо, впервые за весь разговор на его лице мелькнуло не высокомерие, а нечто почти человеческое — то ли удивление, то ли неловкость.
— Ты не ела? — спросил он.
Ника медленно подняла глаза.
— Представьте себе. После того как меня ударили, я была немного занята.
Он отвёл взгляд. Свекровь же, напротив, ещё сильнее собралась.
— Марта, принеси бульон, — сказала она.
Ника едва не расхохоталась от этой внезапной семейной нежности.
— Поразительно. Значит, если достаточно огрызаться, меня здесь даже кормят.
— Ты ведёшь себя недостойно.
— А вы очень достойно морите меня голодом? Потрясающие стандарты.
Через несколько минут Марта принесла поднос с бульоном. Тонкий фарфор, серебряная ложка, запах курицы, кореньев, петрушки и лаврового листа. Горячий пар поднимался вверх, смешиваясь с воском и дымом камина. Ника взяла ложку. Рука дрожала сильнее, чем ей хотелось бы. Но бульон оказался крепким, жирноватым, настоящим — и после третьей ложки мир действительно стал выстраиваться по местам.
Она ела молча.
Свекровь ждала.
Муж стоял с видом человека, которого жизнь оскорбляет уже просто фактом существования других людей.
Ника допила половину и отставила чашку.
— Благодарю, — сказала она Марте, и снова будто короткая искра пробежала по лицу девушки.
— Теперь, — произнесла Ника, — раз уж мы немного смягчили семейную драму супом, я хочу увидеть свои вещи.
Свекровь подняла подбородок.
— Зачем?
— Потому что я не доверяю людям, которые лгут мне в лицо и требуют подпись.
— Ты переходишь все пределы.
— Нет, — тихо сказала Ника. — Я только вышла из комнаты.
Муж вдруг коротко усмехнулся. Ника быстро повернула к нему голову. На мгновение ей показалось, что он тоже не ожидал от себя этой реакции. Улыбка тут же исчезла, словно он испугался собственных губ.
Интересно.
Очень интересно.
Значит, не всё там пусто. Значит, его можно выводить из роли, если бить точно. Но не сейчас. Сейчас он ей ещё был неприятен на уровне инстинкта: слишком быстро бьёт, слишком легко унижает. Такой человек может нравиться только до первого настоящего разговора.
Свекровь уже всё заметила.
Конечно, заметила.
И это её сделало ещё опаснее.
— Твои вещи никуда не денутся, — сказала она.
— Вот как раз это мне и нужно проверить.
— Ты никуда не пойдёшь.
— Наоборот. Очень пойду.
Ника взялась за подлокотники и медленно поднялась. Мир покачнулся. Она сжала челюсть, не позволяя лицу выдать слабость. Палка была рядом, Марта тут же подала её. Ника кивнула, опёрлась и встала прямо.
— Элеонора, — произнёс муж предупреждающе.
— Нет, — сказала Ника. — Вот тут давайте остановимся. Если вы хотите кричать — кричите на портреты. Они у вас тут, кажется, привычные. А меня либо пропускают, либо я устрою вам такой вечер, что весь дом узнает, как именно вы обращаетесь с больной женой. И судя по лицам слуг, им давно не хватало развлечений.
Она блефовала лишь отчасти. Голос у неё и правда был ещё слабоват. Но уверенности хватало за троих.
Свекровь смотрела на неё так, будто мысленно уже выбирала, каким именно ядом её удобнее поить — медленным или быстрым.
— Марта, — сказала Ника. — Веди.
Марта бросила быстрый взгляд на хозяйку. Ника уловила этот взгляд и тут же поняла, насколько здесь всё завязано на позволении. Ни один шаг — без молчаливого разрешения сверху. Прекрасно. Значит, разрешения придётся ломать.
— Марта, — повторила она мягче, — это просьба, не приказ. Но я была бы благодарна.
Последнее слово сделало больше, чем угрозы.
Девушка расправила плечи. Совсем чуть-чуть.
— Да, госпожа, — сказала она и двинулась к двери.
Свекровь не остановила.
Иногда победа — это просто момент, когда тебя не успели остановить.
Коридор за залом был шире и холоднее. Здесь пахло известью, полированным деревом и сыростью из дальних углов. На стенах висели гравюры с охотничьими сценами: люди на лошадях, собаки, олени. Ника шла медленно, опираясь на палку и стараясь не дышать слишком глубоко. Пол под ногами чуть поскрипывал. Где-то дальше тикали часы. Сквозняк тянул из-под дверей так, будто дом не топили толком уже полвека.
— Марта, — тихо спросила она, когда они свернули за угол, — этот дом всегда такой… обиженный на жизнь?
Марта непонимающе оглянулась.
— Госпожа?
— Холодный. Сырой. Слишком много портретов. Слишком мало ума в интерьере.
Марта моргнула, потом вдруг почти незаметно улыбнулась.
— Это дом госпожи Августы, — шёпотом сказала она. — Всё, что здесь есть, ставили по её вкусу.
Так. Значит, свекровь — Августа. Имя подошло идеально. Тяжёлое, как бронзовый подсвечник.
— И давно она здесь хозяйка? — спросила Ника.
— С тех пор как умер старый господин. Тогда господин Генри был ещё молод.
Генри. Ну конечно. Красивому комнатному тирану очень шло это имя.
— А я? — спросила Ника. — Я давно здесь живу?
Марта замедлилась.
— Почти год, госпожа.
Год.
Ника едва не присвистнула. Год. То есть эту бедную Элеонору тут методично превращали в тень не один месяц.
— И всё это время я была… такой? — спросила она, подыскивая слово.
Марта сжала губы.
— Тихой.
Очень вежливое слово. На самом деле, судя по всему, Элеонора была запуганной до состояния коврика у двери.
Они дошли до узкой двери в конце коридора. Марта открыла её, и перед Никой оказалась гардеробная.
Комната была небольшая, с одним высоким окном, затянутым мутноватым стеклом. Вечерний свет ложился на тёмное дерево шкафов, на сложенные стопками покрывала, на коробки, на две дорожные сумки, задвинутые в угол. Отсюда пахло тканью, лавандовыми саше и чем-то затхлым, как пахнут места, где вещи долго лежат без движения.
Ника остановилась на пороге.
Её охватило странное чувство. Не память — пока нет. Но нечто похожее на отголосок чужой жизни: здесь Элеонора пряталась. Здесь молчала. Здесь, возможно, плакала так тихо, чтобы никто не услышал. Ника не любила сентиментальности, но от этой мысли у неё внутри что-то неприятно сжалось.
— Здесь ваши вещи, госпожа, — сказала Марта.
Ника подошла к ближайшему шкафу, открыла дверцу.
Платья.
Тёмные, скромные, добротные, но без намёка на радость. Серый, коричневый, тёмно-синий. Ника провела пальцами по рукаву одного из них. Шерсть. Хорошая. Но фасон — как будто человека заранее решили спрятать.
— Господи, — пробормотала она. — Меня одевали как вдову при живом муже.
Марта тихо кашлянула. Видимо, не поняла, но интонация ей понравилась.
Ника открыла второй шкаф.
Внизу стояли ботинки — крепкие, тяжёлые, не новые. Сверху — коробка с лентами. Почти все тёмные. На полке — шляпки. Одна даже была симпатичной, если бы не унылое перо цвета умершей вороны.
— Это что, всё моё? — спросила она.
— Да, госпожа.
— Меня кто-то очень не любил.
Марта промолчала. Молчание тоже было ответом.
Ника прошла дальше. В углу стояла узкая кушетка, на ней — две подушки и сложенное покрывало. На спинке висел старенький домашний жакет. На маленьком столике у окна лежала шкатулка. Ника открыла её.
Нитки.
Иголки.
Пара пуговиц.
Ножницы.
Она подняла глаза.
— Я шью?
— Немного, госпожа. И… вышиваете иногда.
Интересно. Значит, руки у Элеоноры тоже искали, чем заняться, пока голова пыталась не сойти с ума.
Ника поставила шкатулку обратно и медленно села на кушетку. Нога начинала гудеть. Но останавливаться она не собиралась.
— Марта, — сказала она негромко, — расскажи мне про тётю.
Девушка застыла.
Вот как. Попала снова.
— Про какую тётю, госпожа?
— Не знаю, — ответила Ника, внимательно следя за её лицом. — Давай ты мне расскажешь, а я сделаю вид, что спросила именно про ту.
Марта совсем растерялась.
— Я… я не понимаю…
— Зато я начинаю. Кто-то хотел, чтобы я что-то подписала. Кто-то сделал так, что я полетела с лестницы. Кто-то считает, что я должна молчать и лежать. И при этом, я готова спорить, есть ещё деньги. Или имущество. Или и то и другое. Потому что за просто так людей не спихивают.
Марта смотрела на неё как на ведьму.
Ника усмехнулась.
— Расслабься. В моём времени таких называют женщинами с опытом, а не колдуньями.
Конечно, про время Марта ничего не поняла. Но последнее слово — «опыт» — будто позволило ей выдохнуть.
— У вас… была тётя, госпожа, — шёпотом сказала она. — Мисс Беатрис. Она жила отдельно. В деревне, ближе к побережью. Я её не видела, только слышала. Прошлой зимой пришло письмо. Потом ещё одно. Госпожа Августа велела вам не отвечать.
Ника медленно улыбнулась.
Вот вы и попались, дорогие мои.
— А я?
— Вы… написали одно письмо тайком. Я относила.
Ника посмотрела на неё с новым интересом.
— Так, значит, ты умеешь быть полезной.
Марта вспыхнула.
— Я просто… мне было жаль вас, госпожа.
Вот теперь Ника окончательно перестала видеть в ней только перепуганную служанку. Жалость — опасное чувство в таких домах. За него платят дорого. Значит, у Марты есть не только страх, но и хребет.
— И что было потом? — спросила Ника.
— Потом тётя заболела. Потом… — Марта сглотнула. — Потом пришёл поверенный. А после… вас позвали подписать бумаги. И вы отказались. А через два дня вы упали.
Ника опустила взгляд на свои руки. Чужие, тонкие, с синяком у запястья. Да. Всё складывалось. Некрасиво, грубо, но вполне по-человечески.
— Поверенный приходил сюда?
— Да, госпожа.
— И что за бумаги?
— Я не знаю. Честно. Но госпожа Августа была очень недовольна. Она кричала на господина Генри. Потом они оба долго говорили у неё в комнате. А наутро вас позвали.
Ника кивнула.
Потом подняла голову и оглядела гардеробную ещё раз. Вещи, полки, подушки на кушетке, коробки. Что-то здесь было. Не обязательно сейчас, не обязательно очевидное, но было. Она чувствовала это почти телом — так же, как когда заходила в захламлённую квартиру и с первого взгляда понимала, где у хозяев лежат документы, где спрятаны деньги, а где мусор с характером.
— Марта, — сказала она, — закрой дверь.
Девушка подчинилась.
Ника медленно встала и, морщась от боли, подошла к подушкам на кушетке. Взяла одну, потом вторую. Обычные на вид. Плотные. Тяжёлые.
Очень тяжёлые.
Она замерла.
Пощупала шов пальцами.
На одной стороне ткань была чуть грубее. Словно распарывали и потом зашивали заново.
У Ники внутри всё похолодело уже не от страха, а от той самой охотничьей радости, когда под пальцами наконец нащупываешь правильную нить.
— Ножницы, — сказала она тихо.
Марта тут же подала из шкатулки.
Ника вставила кончик в шов.
— Госпожа… — выдохнула девушка.
— Молчи.
Нитка поддалась.
Ещё.
И ещё.
Пальцы дрожали не от слабости, а от предвкушения. Она раскрыла край подушки, сунула руку внутрь — между перьями нащупала что-то жёсткое, завёрнутое в ткань.
Вытащила.
Небольшой свёрток, обёрнутый старым батистовым носовым платком. Внутри — тонкая тетрадь в выцветшей обложке, несколько сложенных писем и маленький ключ.
Ника смотрела на находку и чувствовала, как по спине медленно, приятно бегут мурашки.
— Ну здравствуй, тётя Беатрис, — пробормотала она.
Марта прижала ладонь ко рту.
— Госпожа…
— Да. Теперь я, кажется, тоже очень недовольна вашей госпожой Августой.
Она открыла первое письмо.
Почерк был чёткий, старомодный, с изящными длинными хвостиками букв.
«Моя дорогая Элли, если это письмо дошло до тебя не через руки твоей свекрови, значит, в доме у тебя всё же есть хотя бы один честный человек…»
Ника медленно выдохнула.
Элли.
Значит, Элеонору хотя бы кто-то называл по-человечески.
Она бегло просмотрела строки. Беатрис писала о своём здоровье, о том, что дела идут неважно, о ферме, которую хотят купить за бесценок соседи, о том, что «тебе, дитя, следует научиться не кланяться тем, кто питается твоим страхом». В последнем письме были почти прямые указания: если с ней, Беатрис, что-то случится, Элеонора должна доверять только мистеру Реймонду Беллу и никому больше. И ни в коем случае не подписывать бумаг, составленных в доме свекрови, не прочтя её дневника.
Дневника.
Вот он.
Ника провела ладонью по обложке. Тёплая. Потёртая. Живая.
— Марта, — сказала она, не отрывая взгляда от тетради, — если в этом доме кто-то ещё полезет на меня с бумагами, я, боюсь, стану очень плохой женой.
Марта вдруг тихо, нервно хихикнула.
Это был первый раз, когда она позволила себе что-то похожее на смех при ней.
Ника подняла голову и посмотрела на девушку. Та тут же испугалась своей дерзости, но в глазах у неё уже светилось что-то новое. Не только страх.
— Ну вот, — сказала Ника. — Начинается нормальная жизнь.
Она открыла дневник.
И поняла, что назад дороги уже нет.

Глава 3.

Глава 3

Элеонора долго сидела на узкой кушетке в гардеробной, держа на коленях тонкую тетрадь в потёртой обложке и не открывая её.
За окном уже густел вечер. Мутное стекло будто съедало свет, оставляя в комнате сероватый полумрак. В этом полумраке особенно чётко проступали мелочи: тёмный шов на распоротой подушке, облачко выбившихся перьев на покрывале, матовый блеск ножниц на столике, узкая рука Марты, вцепившаяся в край собственного фартука.
Надо было радоваться. Надо было сразу читать, хвататься за письма, за ключ, за любую подсказку, которая могла вытянуть её из этого дома.
Но Элеонора — теперь уже Элеонора, и это имя ей предстояло проглотить до конца, без остатка, — сидела и вдруг очень ясно чувствовала не только свою злость, но и чужую жизнь, чужую тишину, чужой страх.
Здесь, в этой крохотной комнате, та другая женщина прятала письма в подушке.
Не в секретере. Не в шкатулке под замком. Не под половицей.
В подушке.
Потому что у неё не было места, которое принадлежало бы ей по-настоящему.
Потому что даже гардеробная, где висели её платья, была не её крепостью, а лишь норой, куда позволяли заползти и помолчать.
Элеонора провела большим пальцем по краю тетради и тихо сказала:
— Бедная ты дурочка.
Марта вздрогнула.
— Госпожа?..
— Не ты, — ответила она. — Другая.
Марта ничего не сказала, но в её глазах мелькнуло понимание. Или ей просто хотелось понимать. В таких домах служанки учатся угадывать по полувздоху, по положению плеч, по тому, как хозяйка закрывает ладонью чашку.
Элеонора наконец раскрыла дневник.
Почерк тётушки Беатрис был ровным, уверенным, без жеманства. Не тот почерк, который учат выводить в пансионе для красоты, а тот, которым пишут люди, привыкшие считать деньги, расписывать расходы, давать поручения и не просить за это прощения.
«Если ты читаешь это, милая Элли, значит, либо я умерла, либо твоя свекровь оказалась не так всесильна, как о себе думает. Во втором случае я, пожалуй, даже не против умереть в хорошем настроении».
Элеонора хмыкнула.
— Уже люблю эту женщину.
Марта заморгала.
— Простите?
— Ничего. Просто впервые за весь день вижу здравый ум.
Она читала быстро, но не поверхностно. Так читают договор, который может спасти жизнь, или переписку, в которой бывший муж вдруг внезапно становится бывшим уже окончательно. В дневнике Беатрис не было слащавости. Ни одной фразы о нежной племяннице, ни одного слова про судьбу и женское смирение. Там были факты.
Ферма под Брайар-Хилл, к северу от маленького прибрежного городка Уэстмор. Несколько пастбищ. Старый каменный дом. Сад с яблонями и грушами. Коровник, который переделали под овчарню. Пять хороших маток, два старых барана, пара молодых ягнят. Козы — особая гордость тётушки, «белые длинношёрстные дуры, капризные как актрисы и вонючие как мужское самолюбие после отказа».
Элеонора фыркнула так неожиданно, что Марта подпрыгнула.
— Госпожа?..
— Всё в порядке. Продолжай бояться тише.
Она читала дальше.
Беатрис писала, что свекровь Августа дважды пыталась убедить её продать ферму «разумным людям». Что за последние месяцы её всё чаще одолевают «мелкие неприятности, похожие на дурно организованный заговор». Что мистер Реймонд Белл, поверенный из Уэстмора, получил подробные указания по завещанию. Что ферма, дом, часть денежных средств и доходы от продажи шерсти и яблок переходят только Элеоноре, урождённой Дэвенпорт, и никому более. Что муж, его родня, кредиторы мужа и вообще любой, кто попытается действовать через него, не получают ни пенса. Что в случае смерти, отказа или исчезновения Элеоноры имущество должно перейти в ведение приюта святой Агнессы — но лишь при условии, что им будет управлять специальный попечительский совет, а не одна настоятельница.
— Ага… — пробормотала Элеонора. — Значит, тётушка никому не доверяла. Умная женщина.
Но дальше было ещё интереснее.
«Если Августа дотянется до тебя раньше, чем Белл, она попытается подсунуть тебе бумаги на заём под залог моего имущества. Возможно, долг уже заранее обговорён. Не подписывай ничего. Если подпишешь — даже будучи в законном праве, останешься нищей дурой при красивом муже. А красивый муж, как ты уже должна была понять, не заменяет ни мозгов, ни хлеба».
Элеонора медленно подняла глаза от страницы.
Вот уж да.
Прямо в сердце.
В другой жизни она тоже слишком поздно поняла, что красивый мужчина с уверенной улыбкой не становится опорой только потому, что природа не сэкономила на скулах.
Там, в современной жизни, всё было обставлено красивее. Не пощёчины — а холод. Не прямой приказ — а бесконечное невидимое «ты должна понимать». Не свекровь с кружевным воротником — а мама, которая звонила каждый день и уточняла: «Ника, ты ведь не собираешься отрывать моего мальчика от семьи?»
Слова менялись. Суть — нет.
И вот теперь, в чужом теле, в чужом веке, она сидела в гардеробной и почти злилась не на них, а на повторяемость мужского и материнского идиотизма.
— Значит, — сказала она тихо, — история у нас старая. Только интерьер поменяли.
— Госпожа? — снова испуганно пискнула Марта.
— Ничего. Разговариваю с судьбой. Она сегодня особенно тупая.
Она перелистнула несколько страниц, нашла перечень расходов и между строк — ещё одну важную вещь. Беатрис не доверяла банкам не только по капризу. В одной из записей она сухо указывала: «Наличные разделены. Часть у Белла. Часть — дома. Если Элли всё же решится бежать, первым делом пусть ищет не в доме, а в сарае за старой давильней. Но до сарая ей сначала нужно доехать живой».
Живой.
Очень оптимистичная родственница.
Элеонора закрыла дневник и посмотрела на маленький ключ. Не от главного входа, конечно. Тот был тонкий, узкий. Скорее от шкатулки, ящичка или дорожного саквояжа.
— Марта, — тихо сказала она, — где мои чемоданы?
— Вон там, госпожа.
В углу стояли две дорожные сумки и один старый саквояж. Кожа потёртая, но крепкая. Металлические уголки сбиты. На ручке — потемневшая от времени тесьма.
Элеонора встала, стиснув зубы, и доковыляла до него. Марта тут же подставила плечо, но она только коротко кивнула — не из гордости, а потому что не хотела лишний раз показывать, как болит нога.
Ключ подошёл не сразу. Она покрутила, прислушалась к тугому металлическому щелчку, открыла крышку.
Внутри лежали аккуратно сложенные вещи: пара простых платьев, чулки, нижние юбки, шерстяная шаль, гребень, молитвенник в потёртом переплёте и маленький мешочек с лавандой. Всё это было уложено так, будто хозяйка в любой момент могла сорваться в дорогу. Или мечтала о ней слишком долго.
Элеонора перебирала вещи молча, пальцы быстро двигались, привычно ощупывая швы, подкладку, карманы. На дне саквояжа ткань ложилась неровно. Она провела по ней ладонью и улыбнулась.
— Ну конечно.
Подкладка была прошита вторым слоем.
Марта снова зажала рот ладонью, когда Элеонора взяла ножницы и аккуратно распорола край.
Под тканью лежал пакет документов, перевязанный тесьмой.
Завещание.
Письмо от поверенного Белла.
Ещё два документа, написанные сухим юридическим языком, который она не любила, но уважала за конкретность. Элеонора быстро пробежала глазами главные строки и поняла главное: тётушка сыграла действительно умно. Ни муж, ни свекровь не могли распоряжаться этим имуществом без её, Элеоноры, личного подтверждённого согласия. Даже если бы она захотела взять заём, это должно было оформляться не здесь и не так. Значит, бумага, которую ей пытались подсунуть, была или мошенничеством, или ловко составленной кабалой.
— Вот теперь, — сказала она тихо, — у нас не просто склочные родственнички. У нас прям полноценная шайка.
Она аккуратно завязала бумаги обратно.
— Марта, у тебя хорошая память?
— Я… стараюсь, госпожа.
— Прекрасно. Тогда слушай и запоминай. Если сегодня ночью я исчезну, ты ничего не знаешь. Если тебя будут спрашивать, ты спала. Если тебя будут бить, плачь громче, но не выдумывай. И главное — ты этих бумаг не видела.
Марта смотрела на неё так, будто одновременно хотела поклониться и упасть в обморок.
— Вы… правда хотите уйти?
Элеонора медленно повернула к ней голову.
— Милая, — сказала она, — меня в этом доме пытались обворовать, запугать, а потом, возможно, ещё и убить. У меня нет здесь ни любви, ни уважения, ни нормальной еды, ни приличных платьев. Я не просто хочу уйти. Я очень хочу уйти.
Марта нервно облизнула губы.
— Но куда?
Элеонора подняла завещание и потрясла им.
— К тётушке. Точнее, к тому, что она мне оставила.
— Но у вас нога…
— А у них наглость, — ответила Элеонора. — И что теперь? Кто-то из нас всё равно должен победить.
Она опустилась обратно на кушетку, разложила рядом дневник, письма, бумаги. Нужно было думать быстро. Быстро — но не суетясь.
Если она попытается бежать прямо сейчас, на одной ноге, в платье, без денег, без еды и без понимания дороги — её поймают через полчаса. Значит, нужно взять всё, что можно.
Еду. Тёплую одежду. Что-нибудь мужское или хотя бы неброское. Деньги. И узнать, когда в доме меньше всего шансов столкнуться со свекровью или мужем нос к носу.
— Марта, кто здесь ложится позже всех?
— Госпожа Августа. Иногда ещё господин Генри, если… — она замялась.
— Если пьёт?
Марта опустила глаза.
— Иногда.
Вот и чудесно. Красавчик с дурным характером и привычкой заливать свою ничтожность чем покрепче.
— А где ключи от задней двери?
Марта моргнула.
— У миссис Прайс, экономки.
— А у миссис Прайс где?
— На поясе днём… а ночью в кухонной кладовой, в жестяной коробке.
— Уже теплее.
Она развернула письмо Белла и нашла точный адрес. Уэстмор. До него, судя по примечаниям тётушки, можно было доехать почтовым экипажем из соседнего городка, а до соседнего городка — добраться либо пешком по старой дороге, либо на фермерской телеге, если поймать кого-то из местных у мельницы.
Значит, сначала выбраться из дома. Потом не попасться по дороге. Потом дожить до утра.
Прекрасный план. Не идеальный, но уже похож на план, а не на отчаяние.
Элеонора подняла глаза на Марту.
— Слушай внимательно. Мне нужна еда, которую можно взять руками и не светить по всему дому запахом. Хлеб, сыр, холодное мясо, яблоки — что там у вас есть. Нужна фляга или бутылка. И нужна одежда, в которой я не буду выглядеть как идиотка, сбежавшая из собственной спальни.
— Мужская? — шёпотом спросила Марта.
— Да. Если найдётся. Не парадная. Простая. Чужая, старая, какая угодно.
Марта сглотнула.
— Это опасно…
— Это всё опасно, — спокойно ответила Элеонора. — Но знаешь, что ещё опасно? Лежать здесь и ждать, пока меня снова позовут подписывать что-нибудь красивое.
Она собрала бумаги обратно в пакет и засунула себе под платье, за корсаж. Неприятно, жёстко, но ближе к телу не придумаешь.
Саквояж закрыла и переставила так, чтобы не было видно свежего разреза в подкладке.
Дневник она завернула в старую нижнюю юбку и спрятала в дорожную сумку. Если схватят сразу, хоть не всё будет при ней. Если повезёт — вернётся за остальным позже. А если не повезёт, значит, и дорожная сумка пропадёт не зря.
— Госпожа… — Марта нервно теребила фартук. — А если вас остановят?
— Тогда я сделаю то, что умею лучше всего.
— И что же?
Элеонора усмехнулась.
— Буду разговаривать так, что они сами пожалеют, что меня заметили.
Она не успела додумать дальше, потому что в коридоре раздались шаги.
Не тихие. Не служаночьи.
Уверенные.
Тяжёлые мужские.
Элеонора едва успела бросить ножницы обратно в шкатулку и опустить крышку саквояжа, как дверь распахнулась.
Генри.
Он остановился на пороге, окинул гардеробную взглядом и нахмурился.
На нём уже не было жилета. Рубашка на груди чуть расстёгнута, волосы как будто проведены рукой назад небрежно, но с попыткой остаться красивым даже в раздражении. Вечерний свет, падавший из коридора, ложился на его лицо так выгодно, что любая дурочка могла бы решить, будто перед ней романтический герой. Элеонора же увидела только поджатый рот и привычку смотреть как хозяин на то, что считает своей вещью.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он.
Элеонора подняла на него глаза.
— Поразительно. Меня тоже этот вопрос мучает с самого утра. Но если ты о гардеробной — кажется, роюсь в собственных вещах. Ужасное преступление.
Он вошёл внутрь и закрыл за собой дверь.
Марта побледнела.
Элеонора почувствовала, как та напряглась, но даже не повернула головы.
Генри смотрел на неё внимательно. Уже не с откровенной злостью, как раньше. Теперь в его взгляде было что-то другое — почти настороженность.
— Ты очень изменилась, — сказал он.
— После того как меня чуть не убили? Да. Люди иногда становятся капризными.
— Никто не пытался тебя убить.
— Тогда отлично. Значит, в этом доме просто скользкие лестницы и плохие люди.
Он подошёл ближе.
— Ты ведёшь себя странно.
Элеонора откинулась на спинку кушетки, будто у неё была тысяча удобств, а не чужая нога и ноющий бок.
— А ты повторяешься.
Он молчал несколько секунд.
— Выйди, — коротко бросил он Марте.
Марта дёрнулась.
Элеонора спокойно сказала:
— Останься.
Генри перевёл взгляд на служанку.
— Я сказал: выйди.
И тут Элеонора увидела, как легко страх возвращается в чужое тело. Не в её сознание — нет. В мышцы. В память кожи. От звука мужского приказа спина сама хотела чуть согнуться, подбородок — опуститься.
Ах вот как, Элеонора прежняя. Тебя ломали не только словами.
Она медленно выпрямилась.
— Генри, — сказала она тихо, — не кричи на мою служанку. Ты ещё не заслужил право распоряжаться тем, что мне хотя бы немного помогает.
Он буквально застыл.
Потом его лицо стало жёстче.
— Твою служанку?
— Да. А ты думал, она твоя? Удивительно, сколько всего мужчины готовы присвоить, если им вовремя не дать по рукам.
Он шагнул ближе.
— Ты нарываешься.
— А ты всё надеешься, что угроза заменит тебе личность.
На секунду Элеонора увидела в нём того другого мужчину — из своей прошлой жизни. Не внешне. Внутренне. Та же привычка сначала давить голосом, потом делать шаг ближе, потом говорить про «неблагодарность» и «границы». Та же уверенность, что женщина обязана смягчиться, если мужчина красив и недоволен.
Именно в эту секунду что-то в ней окончательно щёлкнуло.
Ника — с её фирмой, кофе, джинсами, острым языком — не исчезла. Но держаться за это имя внутри стало бессмысленно. Ника осталась там, где пахло хлоркой и дешёвым автоматным кофе. Здесь, перед этим красавчиком с гнильцой, перед свекровью с глазами удава, перед домом, полным тяжёлой старой злобы, ей нужно было другое имя.
Элеонора.
Хорошо.
Пусть будет Элеонора.
Но не та, которую они привыкли ломать.
Она смотрела на Генри и уже не переводила про себя каждую фразу на язык «как бы ответила Ника». Ответ был её собственный. Новый. И в то же время знакомый до злости.
— Знаешь, что самое забавное? — сказала она тихо. — Я смотрю на тебя и понимаю, что мне опять достался красивый мужчина без позвоночника. Это, должно быть, проклятие рода.
Он не понял половины слов, но уловил тон.
— Что ты сказала?
— Что ты очень стараешься выглядеть страшным. Правда. Почти убедительно. Если не замечать, как ты сначала смотришь на мать, прежде чем подумать.
Удар пришёл бы мгновенно, не успей Марта ахнуть.
Генри вскинул руку.
Элеонора поднялась раньше, чем сама успела испугаться. Боль полоснула по ноге, но она всё-таки встала, опираясь на палку, и посмотрела ему в лицо так близко, что он, похоже, не ожидал.
— Только попробуй, — сказала она почти шёпотом. — И я сделаю всё, чтобы в этом доме знали: хозяин бьёт больную жену не от силы, а от того, что мать не научила его держать себя в руках.
Его рука замерла в воздухе.
На лице впервые за всё время мелькнуло не высокомерие, а нечто похожее на растерянность.
Элеонора увидела это — и внутренне усмехнулась.
Прекрасно. Значит, не такой уж он и смелый, когда добыча смотрит в ответ.
Генри медленно опустил руку.
— Ты… не в себе.
— Да ладно? А я-то думала, прозрела.
Он стоял ещё секунду, тяжело дыша, потом резко отвернулся.
— Мать права. У тебя жар и бред.
— Конечно. Всё, что вам неудобно, у женщин сразу жар и бред. Скажи, а если я завтра начну читать договоры вслух, вы позовёте священника или врача?
Он обернулся.
— Какие договоры?
Элеонора молчала.
Пауза была короткой, но плотной. И этого хватило.
Генри резко шагнул к саквояжу.
Марта пискнула.
Элеонора, сама не ожидая от себя такой злости, ударила палкой по крышке раньше, чем он успел коснуться ручки.
Звук вышел звонкий.
Он остановился.
— Не смей, — сказала она.
Очень тихо.
И, наверное, впервые по-настоящему серьёзно.
Лицо Генри изменилось. Он уже не выглядел ни красавчиком, ни хозяином, ни грозным мужем. Только человеком, который внезапно понял, что добыча вооружилась.
— Ты рылась в вещах, — процедил он.
— В своих вещах, — уточнила Элеонора. — Трудно поверить, знаю.
— Ты нашла что-то?
— Нашла здравый смысл. Теперь учусь с ним жить.
Он смотрел на неё долго. Потом вдруг улыбнулся.
Плохо. Нехорошо.
— Осторожнее, Элеонора. Ты думаешь, раз очнулась и начала бросаться словами, всё переменилось? Нет. Ты всё ещё в этом доме. Всё ещё моя жена. Всё ещё зависишь от нас.
Вот. Суть.
Ей даже легче стало.
— А теперь, — сказала она спокойно, — послушай меня ты. Я вижу тебя насквозь. Ты не хозяин. Ты мальчик при своей матери, которому дали красивый подбородок и разрешили играть в мужскую власть. И если думаешь, что этого достаточно, чтобы я снова тебя испугалась — плохие новости. Мне уже попадался такой типаж. Он тоже был уверен, что женщина останется рядом, если у него хорошее лицо и дрянной характер.
Он побледнел. Потом покраснел.
— Ты забываешь, с кем говоришь.
— Нет. Это ты всё время забываешь, с кем.
Элеонора кивнула на дверь.
— А теперь уходи. Или позови мать. Мне уже даже интересно, кого из вас двоих я презираю больше.
Он стоял ещё секунду, будто сам не верил, что его выставляют из комнаты.
Потом развернулся и вышел.
Дверь захлопнулась так, что задрожал крючок на стене.
Марта обмякла прямо на месте.
— Господи… господи… господи…
— Не надо так часто, — сказала Элеонора, медленно опускаясь обратно на кушетку. — А то он подумает, что ты молишься за него. Не стоит. Это неблагодарная инвестиция.
Марта уставилась на неё круглыми глазами, а потом вдруг прыснула. Сразу испугалась собственного смеха и закрыла рот обеими ладонями.
Элеонора посмотрела на неё и почувствовала почти тёплое удовлетворение.
Страх можно не только ломать. Иногда его достаточно чуть-чуть высмеять.
— Так, — сказала она, переводя дыхание. — У нас мало времени. После такого разговора либо придёт Августа, либо они решат подождать до ночи и сделать что-нибудь особенно умное. Что, кстати, вряд ли у них получится. Поэтому — работа.
Она отдала Марте список.
Хлеб. Сыр. Яблоки. Холодное мясо. Маленький нож, если найдётся. Бутылку воды. Платок. И — если можно — старые брюки и куртку кого-нибудь из работников, не слишком вонючие и не слишком великие.
Марта кивала так быстро, будто от этого зависела не только её судьба, но и спасение империи.
— А обувь? — спросила она.
Элеонора посмотрела на свои ботинки и поморщилась.
— Да. Мужские сапоги, если есть. Или крепкие башмаки. Только не новые. Новые трут.
Марта почти выбежала.
Элеонора осталась одна.
Теперь, когда движение затихло, боль вернулась сразу со всех сторон. Нога ныла тяжёлой тупой волной. Бок тянуло на каждом вдохе. Голова слегка кружилась. Но поверх боли жило совсем другое чувство — ясность.
Она встала, подошла к окну. Мутное стекло искажало двор, но кое-что видно было. Низкое небо. Сырая земля. Чёрные ветки деревьев. Крыша сарая. Кухонное крыльцо. Если выйти задней дверью и обойти дом по тёмной стороне, можно добраться до хозяйственных построек почти незаметно. Дальше — либо садом к изгороди, либо прямо к дороге.
Ей хотелось смеяться.
Вот до чего дошла, Ника… нет, Элеонора.
Ещё неделю назад максимум её авантюрности заключался в том, чтобы купить себе дорогие духи без повода и съесть пирожное в машине, не доезжая до дома.
А теперь она планировала ночной побег из дома в начале века, на одной ноге, в краденых штанах.
Жизнь всё же очень любит юмор. Особенно чёрный.
Она повернулась, взглянула на своё отражение в маленьком зеркале на стене.
Лицо было бледное. Щёка всё ещё чуть краснела после удара. Волосы выбились, лежали тёмными прядями у висков. Глаза — не Никины прежние, но уже и не той Элеоноры, что смотрела на неё утром с зеркала потухшим зверьком.
— Ну что, — сказала она своему отражению, — будем знакомы. Я — Элеонора. И мне, кажется, очень надоело здесь жить.
Она произнесла имя вслух — и почувствовала, как оно ложится на место. Не как чужое. Как рабочее. Как одежда, которую сначала надеваешь нехотя, а потом понимаешь: сидит отлично, если правильно подпоясать.
Дверь тихо скрипнула.
Вернулась Марта.
С лицом заговорщика и свёртком под мышкой.
На руках у неё висела старая коричневая куртка, явно мужская. В другом свёртке — тёмные брюки и рубаха. Под фартуком она прятала хлеб, кусок сыра, яблоки и завёрнутое в ткань холодное мясо.
— Сапоги не нашла, — шёпотом сказала она. — Только башмаки кучера. Они большие, но лучше, чем ваши.
— Ты чудо, — ответила Элеонора.
Марта вспыхнула так, будто ей сделали предложение.
Они переодевались быстро. Элеонора стянула платье, морщась от боли, натянула рубаху, потом брюки. Куртка оказалась тяжёлой, пахла овчиной, конским потом и дымом, но зато скрывала фигуру. Марта туго перемотала ей грудь куском полотна и поверх этого завязала шарф. Волосы убрали под плоскую кепку, найденную в кармане куртки.
Когда всё было закончено, Элеонора снова посмотрела в зеркало и хмыкнула.
— Ну… если в темноте, после двух рюмок и с жалостью к человечеству, за мальчишку я, пожалуй, сойду.
— Госпожа…
— Не госпожа. Если нас кто-то увидит — я твой двоюродный брат с очень неудачной жизнью.
Марта нервно закивала.
Бумаги Элеонора завернула в ткань и пристегнула к поясу под рубахой. Дневник сунула за пазуху. Еду разложила по карманам и маленькому узлу. Башмаки и правда были велики, пришлось набить носы тряпками.
— Ключ, — сказала она.
Марта вынула из кармана связку.
— Украла?
— Взяла… — прошептала девушка, и на лице у неё было такое выражение, будто она только что продала душу дьяволу.
— Горжусь тобой.
Они выждали ещё с полчаса. Самые длинные полчаса вечера.
Где-то внизу хлопали двери. Раздавались шаги. Потом голоса стихли. Дом медленно погружался в ту особую ночную жизнь, когда дневная власть кажется ещё страшнее оттого, что скрип половиц слышен на весь коридор.
Наконец Марта выглянула за дверь, прислушалась и кивнула.
— Сейчас.
Элеонора взяла палку. Потом подумала и отставила.
Нет. С ней она будет слишком заметна. Придётся терпеть.
Первые шаги дались с трудом. Нога горела. Зато адреналин делал своё дело — тело двигалось.
Они шли по заднему коридору, мимо буфетной, мимо лестницы для слуг, вниз, к кухне. Здесь пахло иначе: дрожжевым хлебом, остывшим супом, луком, золой, мокрым деревом, кислым молоком. Живой запах дома, не парадный. В кухне никого не было — только на длинном столе остывали миски, и где-то в углу тихо посапывал кот.
— Он-то хоть умный, — шёпотом сказала Элеонора. — Прячется молча.
Марта чуть не хихикнула, но зажала рот.
Кладовая была за кухней. Жестяная коробка стояла на полке между банками с мукой и мешочками крупы. Марта дрожащими пальцами открыла крышку.
Ключ от задней двери оказался длинным, чёрным, чуть ржавым.
— Идеально, — прошептала Элеонора.
Они уже почти добрались до выхода, когда сверху раздался голос.
Женский.
Августа.
— Марта!
Обе замерли.
— Марта, где ты?
У Марты лицо стало белым.
Элеонора посмотрела на неё быстро и жёстко.
— Иди, — одними губами сказала она. — Сейчас же.
— Но…
— Иди. Скажешь, что искала тёплую воду. Что угодно. Если будешь рядом со мной — нас поймают обеих.
Марта сглотнула, слёзы уже стояли в глазах.
— А вы?..
— А я, — тихо сказала Элеонора, — наконец займусь собой.
Она толкнула девушку к лестнице для слуг, а сама прижалась к стене в тени, у самой двери.
Шаги сверху стали ближе.
— Марта!
— Я здесь, госпожа! — дрогнувшим голосом отозвалась девушка.
— Где тебя носит?
Голос Августы становился всё отчётливее.
Элеонора сунула ключ в замок. Металл скрипнул так громко, что у неё сердце на секунду подпрыгнуло к горлу.
Повернулся.
Щёлкнул.
Она медленно приоткрыла дверь.
В лицо пахнуло ночью. Сырой, холодной, настоящей.
Где-то в доме Августа уже спускалась вниз. Марта бормотала что-то про воду и простыни. Ещё секунда — и всё.
Элеонора выскользнула наружу, закрыла дверь без звука, прижалась спиной к холодному камню стены и впервые за весь день вдохнула по-настоящему свободно.
Воздух пах мокрой землёй, дымом из трубы, навозом, прошлогодней листвой и далёкой водой.
Ника… нет. Элеонора.
Элеонора стояла под чёрным небом в чужих башмаках, в слишком большой куртке, с больной ногой, с чужим дневником за пазухой и украденным у собственной кухни куском сыра в кармане.
И была свободна.
Пока ещё ненадолго. Пока ещё страшно. Пока ещё не до конца. Но всё же.
За домом скрипнула ставня. Где-то залаяла собака. В окне наверху мелькнул свет.
Она пригнулась и, стиснув зубы, двинулась вдоль стены к сараям, туда, где темнота была гуще.
Сзади остался дом.
С его потёртыми коврами, позолотой, облезшей до дерева, с холодным взглядом Августы, с красивым лицом Генри и пустотой за этим лицом.
Элеонора не обернулась.
Ни разу.
Потому что если женщина однажды уходит из такого дома — ей не надо смотреть назад. Там не любовь. Там привычка жрать её жизнь с серебряной ложки.
Она шла медленно, почти ковыляя, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в бедро и ребра, как башмаки цепляют сырую землю, как ветер лезет под кепку, принося запах дыма и весенней ночи.
У калитки сада она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание.
И тихо, почти с нежностью, сказала в темноту:
— Ну что, Элеонора. Не на ту напали.