Не Наша Вина

Глава 1.

Артём

Тишина в салоне машины после долгих месяцев разлуки казалась мне хрустальной и звенящей. Её нарушил только лёгкий скрежет помады и мой собственный голос, прозвучавший тише, чем я планировал.

— Может, к чёрту это всё? — Вполголоса предложил я, закидывая очередную удочку и украдкой наблюдая за женой. Она вдохновенно поправляла макияж в свое зеркальце на пассажирском сидении. Моё внимание, как всегда, притянули её губы — ровный, безупречный алый контур. Как же я люблю этот цвет. Это первое, что я видел, возвращаясь, даже в своих мыслях.

— Нет, Тёма, — её ответ прозвучал спокойно и рассеянно, словно отзвук. Вся её концентрация была отдана стрелкам на веках. — Это важно для Нины.

— А, ну если для Нины… — из меня вырвалась короткая, сухая усмешка. В ней прозвучало всё моё давнее, глухое раздражение.

— И для меня важно, Артём! — наконец, она оторвалась от зеркала, и её взгляд не укоризненный, а скорее уставший от необходимости объяснять очевидное, встретился с моим. Я в этот момент резко выруливал на левую полосу, и асфальт под колёсами взвыл. — Нина — моя лучшая подруга. И, кстати, твоя родственница.

— Она не моя родственница, — сказал я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидал. — То, что Нина — племянница людей, ставших мне приёмными родителями, не делает нас семьёй. Они — да, моя семья. Она — просто их родственница. Больше ничего.

— Всё, любимый, хватит, — её голос смягчился, стал бархатным, убедительным. Она повернулась ко мне, и по салону, будто луч света, ударила её улыбка. Та самая, лучезарная и безоружная, от которой у меня всегда слабели колени. — У меня сегодня такое хорошее настроение. Не порти его, ладно?

— Родная, — начал я, стараясь, чтобы в голосе звучала не обида, а логика. — Давай посчитаем. Как часто нам выпадает шанс провести вечер вдвоём, без наших шумных, любимых детей?

Я посмотрел на неё, пытаясь поймать и удержать её взгляд в полумраке салона.

— Отвечу: редко. Вопиюще редко. И после трёх месяцев командировки, я мечтал только об одном — остаться наедине с тобой. И когда я говорю «наедине», я имею в виду не старый, пропахший пивом и тоской кабак, где Нина будет делиться с залом своей «надорванной душой». Я имею в виду тишину, горизонтальную плоскость и никого, кроме нас. Вот и всё.

— Я понимаю, Тём, честное слово, понимаю, — в её голосе впервые зазвучали нотки раздражения, хрупкие, как тонкий лёд. С лёгкостью, которой я всегда втайне восхищался, она закинула ноги на торпедо. — Но я дала слово. Ещё месяц назад, когда ты был еще в командировке. Кто ж знал, что ты вернёшься на неделю раньше?

— А я этому факту несказанно рад… — прошептал я и, не в силах удержаться, потянулся к ней. Преодолел расстояние между сиденьями, чтобы коснуться губами её щеки. Кожа была тёплой и гладкой.

Моя Лиля. Если она и ангел, то только в моих самых сокровенных мыслях. В реальности она была живой, яркой, порывистой фурией, которая даже после десяти лет брака притягивало меня с силой гравитации. Всё в ней — от выбившихся из небрежного пучка прядей пшеничных волос до упрямого подбородка — вызывало во мне смесь безумной нежности и острого, неутолимого физического желания. Она была высокой, стройной, с такой линией ног, что дух захватывало. Да, я был под каблуком. И носил это звание с гордостью, потому что этот каблук принадлежал женщине невероятной, с острым умом, как бритва, и с чувством юмора, спасавшим меня в самые мрачные дни. За ней нужно было тянуться, и в этой погоне я чувствовал себя по-настоящему живым.

— И я рада, Тёмочка, — её шёпот был горячим и шипящим, как пар из-под крышки. — Но я обещала, что приеду и поддержу её. Пойми же. В конце концов…

Она сделала паузу, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Каждый раз, когда ты возвращаешься, я бросаю все свои дела, меняю планы, отменяю встречи! Ты же это прекрасно знаешь. А тут — один вечер. Всего один. Для близкого мне человека. И ты ведёшь себя, как обиженный пятилетний мальчишка!

Я сдался. Молча, с лёгкой, капитулянтской улыбкой покачал головой и свернул на заснеженную стоянку заведения «Бородашвили». Вывеска, потрёпанная ветрами, мигала тусклым жёлтым светом. Фасад не сулил ничего, кроме скудной попытки выглядеть «аутентично». Что ж. Ладно.

Я сделал глубокий вдох. Если это важно для неё, значит, будет важно и для меня. Пусть даже в глубине души я знал, что это ложь.

— Не уверен, что Нина ждёт там именно меня… — пробурчал я уже себе под нос, глуша двигатель.

— Что? — переспросила Лиля, толкая дверь.

Я вышел, обходя машину, и застыл, поражённый. Моя жена, на восьмом месяце беременности, в последний месяц зимы, была в короткой куртке, которая едва прикрывала её округлившийся живот. Тонкий свитер и полоска обнажённой спины над поясницей джинс вызывали во мне приступ чистой, животной паники. Сердце ушло в пятки.

— Лиля, — мой голос прозвучал сдавленно, но твёрдо. — Какого… хрена ты снова в этой куртке? Ещё сантиметр, и твоя попа станет общественным достоянием. А на улице, милая моя, на секундочку, февраль. Минус пятнадцать.

Я протянул руку, чтобы помочь ей выбраться, но она, как всегда, отмахнулась от меня с тем самым, знакомым до боли жестом — лёгким, пренебрежительным, будто смахивая пылинку. Раньше это бесило, а сейчас я знал, что это её способ отстоять своё право на автономию, даже в мелочах. И в этой её непоколебимости была часть той силы, за которую я её любил.

Глава 2.

Артём

Мы стали спускаться по крутой, узкой лестнице вниз, в подвал, от которого тянуло сыростью и старой древесиной. Этот спуск внезапно погрузил меня в воспоминания. Такие же резкие, поворотные и ведущие в полумрак.

Я не могу сказать, что Нина мне не нравится. Совсем наоборот. В подростковом возрасте, в тот странный период между детством и взрослостью, мы были очень близки. Я всегда считал её забавной и даже чуть восхищался: странноватой, да, со специфическим, часто ускользающим от меня чувством юмора и невероятной, почти пугающей чувствительностью. Эдакий аленький цветочек, ранимый до дрожи. При этом она была самым искренним человеком из всех, кого я знал. В ней не было ни капли фальши. Мы здорово проводили время, когда она приезжала на каникулы: бегали с удочками на речку, гоняли мяч во дворе до темноты, а потом валялись в гостиной перед телевизором, деля попкорн и смеясь над дурацкими комедиями.

Всё испортилось в тот миг, когда я впервые поймал на себе её взгляд. Не просто дружеский, а щенячий, полный обожания, такого чистого и беззащитного, что у меня внутри всё сжалось. Дальше — хуже. Её чувства перестали быть тайной. Она старалась быть везде, где был я. Узнавала, что я люблю, и при встрече готовила эти блюда. Смеялась над моими самыми плоскими и даже бесцеремонными шутками, и в этой её готовности раствориться было что-то давящее, удушающее. Мне хотелось выпрыгнуть из собственной кожи потому, что я не мог ответить ей взаимностью и ненавидел себя за это.

Я никогда не хотел её ранить. Но она буквально не оставляла выбора. Она была слишком милой, наивной, доверчивой. А меня, как на зло, всегда тянуло к противоположности — к женщинам сложным, с характером, с огоньком и даже с долей здоровой стервозности. К тем, кого нужно завоевывать, а не тем, кто сам безропотно ложится к ногам. Нина же в семнадцать всё ещё коллекционировала наклейки с поп-звёздами, и этот разрыв между нашими мирами казался пропастью.

Поэтому я начал избегать её. Резко, грубо, всеми силами. Чтобы не мучить ни её, ни себя. И, казалось, получилось. Пока однажды она не приехала в гости со своей новой лучшей подругой из университета. С Лилей.

Я был повержен с первой секунды. Не её розовыми на тот момент волосами, не яркой помадой или татуировками — хотя и это било в глаза. Меня сразил бесовский блеск в её взгляде, смесь дерзости, ума и какого-то дикого, живого веселья. А когда в разговоре проступил её цепкий, острый ум, сочетавшийся с природной харизмой и искромётным юмором, — я понял: всё. Это она. Моя женщина. И никакая другая мне больше не нужна. Когда мужчина находит свою, он не отпускает. Поэтому я немедленно занял всё её пространство и время, не оставляя шансов ни конкурентам, ни сомнениям. Да, я кожей чувствовал на себе взгляд Нины — печальный, полный немого укора. Но подонком себя от этого не ощущал. Так бывает. Сердцу не прикажешь. И своему, и чужому.

В итоге я женился на Лиле. Как же иначе? Она моя — от кончиков волос до пальцев ног. А про Нину… Я позволил себе забыть. Стереть её из памяти, как будто мы и не были когда-то почти друзьями, как будто не делили одно детство. Так было проще. Для меня…

— Любимый, вот наш столик, — голос Лили вырвал меня из водоворота прошлого. Она тяжело опустилась в кресло из красного, слегка потертого бархата. — Боже, я, кажется, насквозь промерзла. И минуты не прошло!

— А ты представь, если бы мы шли дольше в этой… твоей курточке, — проворчал я, но уже без злости, машинально оглядывая зал. Интерьер представлял собой причудливую смесь грузинского застолья и дешёвого кабаре: тёмное дерево, бархат, тусклые зеркала в золочёных рамах. — Место, прямо скажем, на любителя. Пахнет борделем и старыми надеждами.

— Перестань ворчать, сапог, — Лиля лучезарно улыбнулась, сбрасывая с плеч ту самую короткую куртку. — Налей-ка лучше жене чаю, замёрзла жутко.

— Откуда тут уже чай? — удивился я, видя на столе дымящийся фарфоровый чайник и тарелку со свежей, румяной сдобой.

— Нина позаботилась. Заранее заказала для нас.

— Ну, разумеется, — не смог я удержаться от лёгкого, едкого тона.

— Артём! — она шикнула на меня с внезапной яростью, от которой я инстинктивно поднял руки в жесте капитуляции. — Сил моих больше нет! Хватит!

В этот момент со сцены раздался голос, знакомый до боли, хотя я и не слышал его много лет.

— Привет, Москва! — он прозвучал в микрофон низко, чуть хрипловато и невероятно уверенно. По моей спине пробежали мурашки. — Как настроение?

Зал ответил громовым, немного пьяным рёвом. Лицо Лили озарилось такой счастливой, гордой улыбкой, что на миг мне стало стыдно за своё ворчание. Она смотрела куда-то поверх моего плеча, прямо на сцену, с обожанием, которое обычно доставалось только мне и нашим детям.

— Какие вы всё-таки хорошие, — мягко, с коротким, смущённым смешком, ответила Нина. — Я тоже рада вас видеть. Что ж, может, начнём? Иначе зачем мы здесь…

Её слова потонули в новом витке аплодисментов и одобрительных возгласов. Свет в зале медленно погас, погрузив пространство в напряжённую, звенящую тишину. Затем единственный луч прожектора разрезал темноту и упал на неё. Я до сих пор сидел вполоборота, не желая смущать её своим присутствием. Пусть думает, что я не смотрю. Пусть не фальшивит от нервов.

И тогда раздались первые ноты. Чистые, глубокие, вибрирующие звуки фортепиано. Они не плыли, а струились, как тёплый мёд, заполняя собой каждый уголок зала, обволакивая, затягивая. Я замер. А потом резко, почти против воли, повернул голову к сцене.

Глава 3.

Нина

Два месяца спустя

Я только начала нарезать яблоки для шарлотки. Тонкие, почти прозрачные дольки ложились на разделочную доску, как солнечные блики, когда трель телефона разорвала уютную тишину воскресного полудня. Звук был резким, неестественным в этой атмосфере домашнего покоя. В доме витал густой запах ванильного теста и корицы, а зелёный чай с облепихой, подаренный старшей сестрой, струил в воздух терпкие ягодные нотки. Луч солнца, пробивавшийся сквозь занавеску, золотил кружащуюся в чашке пыль.

— Слушаю, — ответила я нейтрально, сжимая телефон влажными от яблочного сока пальцами. Опасалась навязчивых мошенников, чьи голоса в последнее время звучали всё наглее.

— Нина Сергеевна Элоева? — прозвучал на том конце слегка растерянный, молодой голос. Незнакомый.

— Да, я. А кто спрашивает?

— Вас беспокоит классный руководитель Алёны Смирновой — Анастасия Михайловна. — В паузе послышался нервный вздох. — Я звоню, потому что вы указаны как контактное лицо для экстренной связи у Алёны, сразу после мамы и папы…

Ледяная игла беспокойства вонзилась мне под ребро.

— С Алёной всё в порядке? — перебила я, уже вскакивая с табурета и оглядывая комнату суматошным взглядом.

Где я сбросила те спортивные легинсы? Толстовка валялась на спинке кресла, и я набросила её на себя. Вечно всё разбрасываю, никак не научусь порядку.

— Да, Нина Сергеевна, с Алёной всё хорошо. — Учительница словно поймала мою панику и поспешила успокоить. — Я звоню узнать, не знаете ли вы, кто сегодня должен забрать её из школы? Уроки закончились почти час назад, а за ней никто так и не пришёл.

Тишина в трубке на мгновение стала густой, как сироп. Я услышала за спиной тиканье кухонных часов.

— Алёну всегда забирает мама, — скорее для себя проговорила я, глядя в окно на пустынную улицу. — Она не звонила? Не писала?

— Нет, к сожалению. Я пыталась до неё дозвониться и сама, и через Алёну, но тщетно. Телефон не отвечает.

Внутри что-то ёкнуло и оборвалось.

— Странно… — слово повисло в воздухе, беспомощное и пустое.

В голове не было ни одной разумной догадки, только белый шум нарастающей тревоги. — Я заеду за Алёной и сама попробую её найти. Но мне понадобится минут тридцать-сорок. Я за городом.

— Хорошо, Нина Сергеевна. Алёна подождёт со мной в кабинете.

— Спасибо. Передайте ей, что тётя Нина уже выехала. Скоро будет.

Я повесила трубку, и тишина в доме внезапно стала гулкой, давящей. Запах шарлотки теперь казался приторным, почти удушающим. Я ураганом пронеслась по первому этажу, сгребая в охапку первый попавшийся спортивный костюм. Пальцы предательски дрожали, не слушались, когда я пыталась завязать шнурки на кроссовках. Куда ты пропала, Лиля? Вопрос бился в висках навязчивым, пугающим ритмом. Вспомнилось её бледное лицо на том концерте два месяца назад, её жалобы на лёгкое головокружение на прошлой неделе, её шутка: «Чувствую себя, как хрустальная ваза, которую все боятся уронить». Тошнотворная волна леденящего страха подкатила к горлу. Я глубоко, с усилием вдохнула, заставляя лёгкие работать. Соберись. Не сейчас. Нужно забрать Алёну.

Выскочив на крыльцо, я резко вдохнула холодный апрельский воздух. Он обжёг лёгкие, но прочистил мысли. Мой новый «Ниссан-Жук стоял у калитки. Я завела его, не дожидаясь, пока прогреется хрипящий двигатель, и резко вырулила на пустынную загородную дорогу, оставляя за собой клубы белого пара. По пути снова и снова набирала номер Лили. Короткие гудки, переходящие в голосовую почту, звучали как издевательство. «Абонент временно недоступен».

Моя лучшая, единственная Лиля. Она не могла просто так забыть. Не могла. Алёна — уже третьеклассница, ответственная, ждёт маму у школы каждый день в одно и то же время. График не поменялся за эти три года. К этому часу она обычно уже забирала и младшего, Илью, из садика. Мысли скакали, цепляясь за любые версии. Может, авария? Нет, не думай о плохом. Может, резко стало плохо? Сердце сжалось в ледяной комок. Решила позвонить их соседке Ксюше — приятной, спокойной женщине, которая иногда выручала Лилю.

— Ксюш, привет, это Нина, — начала я сбивчиво, притормаживая перед поворотом направо. — Ты не в курсе, где Лиля? Она на телефон не отвечает, а время уже… — голос дрогнул. — И Алёну, и Илью давно пора забирать.

— Привет, Нин. — В голосе Ксюши сразу установилась та же тревожная нота. — Не-а, я Лилю сегодня не видела. Больше скажу: я уже забрала Илюху вместе со своим Максом. Время вышло, а их никого нет. Ни Артёма, ни Лили. Стояла, ждала у садика минут десять. Заходила к ним, а дом закрыт, машины нет. Так что, Илья пока у нас, играет в Лего.

Сердце упало куда-то в кроссовки. Значит, это не забывчивость. Это что-то серьёзное.

— Спасибо, Ксюш, огромное. Не знаю, что случилось… — я попыталась вставить шутку, но получился лишь жалкий, сдавленный звук. — Алёну заберу и сразу заеду за Ильёй.

— Конечно. Держись, Нин. Может, всё просто. Может, связь где-то пропала…

— Может быть, — солгала я, потому что уже знала — нет. Не просто так.

Припарковавшись у калитки школы, я на минуту осталась в машине, закрыла глаза, прижав ладони к лицу. Внутри всё дрожало. По коже бегали мурашки. Древний, животный страх, тот, что сидит в каждом, кто по-настоящему любит, поднимался из самой глубины, сжимая горло. Где ты? Ответь. Пожалуйста. Я бессознательно потеребила цепочку на шее — маленький кулон в виде ноты, подарок Лили. Сначала Алёна. Остальное потом.

Глава 4.

Всю оставшуюся часть вечера мы ничего не слышали. Ни от Лили, ни от Артёма. Тишина в доме стала густой, почти осязаемой, давя на уши. Я открыла справочник и, сжимая в пальцах карандаш, который то и дело норовил выскользнуть, методично обзвонила все больницы в радиусе пятидесяти километров. Каждый новый отказ, каждое «такого пациента у нас нет» отзывалось в груди глухим ударом. На каком-то звонке мой телефон просто захлебнулся и погас — села батарея. Я поставила его на зарядку и, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, смотрела в темноту, где редкие фонари рисовали жёлтые круги на асфальте.

Мне нужно было держать лицо. Для Алёны и Илюши. Я придумала игру, мы лепили из пластилина, я включила им мультики, подложила подушки, накрыла пледом. Их доверчивые головки скоро склонились друг к другу, дыхание стало ровным. Они заснули под титры четвёртого подряд мультфильма, завернувшись в один плед, как два птенца в гнезде. А я осталась сидеть напротив, глядя на экран, где беззвучно бегали весёлые зверюшки, и не видела ничего. Только её лицо. Только её смех. Мне двадцать восемь, но в этот момент я чувствовала себя потерянным, испуганным ребёнком, который ждёт в тёмной комнате, боясь пошевелиться.

И тогда раздался звонок.

Резкий, пронзительный, он врезался в тишину, как нож. Я подскочила так быстро, что стул грохнулся на пол. Сердце колотилось где-то в горле. На дисплее — «Лиля». Словно гром среди ясного неба. Волна дикого, животного облегчения захлестнула меня, и тут же её сменила ярость. Ну овца! Ну погоди же ты у меня…

— Лиля! — я рявкнула в трубку, едва успев поднести её к уху. Голос сорвался на хрип. — Ты где, чёрт тебя дери?! Я места себе не нахожу, ты…

— Здравствуйте, — прервал меня ровный, безжизненный голос. Он звучал так, будто доносился из-за толстого стекла. — Вас беспокоит заведующий реанимационным отделением больницы имени Склифосовского — Лев Павлович. Вы Нина Элоева?

Мир вокруг замедлился. Звуки ушли, осталась только эта ледяная, отстранённая интонация.

— Я… — язык заплетался. Где-то в глубине сознания уже забилась, заверещала крошечная, отчаянная мысль: Нет-нет-нет, только не это. Лиличка, нет… — С Лилей всё в порядке? — выдохнула я, и это прозвучало как молитва.

— Нина Сергеевна, она попала в аварию.

В ушах зазвенело. Я почувствовала, как подкашиваются ноги, и судорожно ухватилась за край стола. Челюсть начала предательски дёргаться мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы хлынули сами собой, горячие и солёные, заливая лицо. Воздуха не хватало. Комната поплыла. Лиля. Я без тебя не смогу. Ты же знаешь. Ты же всё знаешь.

— С ней… с ней всё хорошо? — прошептала я, уже зная ответ. Зная по этому тону, по этой профессиональной, убийственной нейтральности.

— Вы можете подъехать? — спросил голос. Этот простой вопрос рассек меня, как хирургический скальпель, холодный и точный.

Мой опыт, мой проклятый опыт общения с системой, тут же подсказал: по телефону правды не узнаешь. Им нет дела до того, что твой мир в эту секунду рушится, что ты сходишь с ума со скоростью реактивной ракеты. Их обязанность — проинформировать. Сострадание в должностную инструкцию не вписано.

— Я… — я обвела паническим, затравленным взглядом гостиную. Дети. Спящие дети. Их мирные лица под мягким светом ночника. — Я еду. Скажите… скажите Лиле, что я скоро буду. Скажите, чтобы она держалась.

— Направляйтесь сразу в отделение реанимации, когда приедете. Вас проводят.

— Хорошо.

Он положил трубку. Короткий, окончательный щелчок.

Я опустилась на пол, на колени, прижала сведённые судорогой руки к груди, скрючилась, будто пытаясь свернуться в крошечный, недоступный миру кокон. Из глубины рвался наружу крик — немой, разрывающий горло, крик раненого зверя. Но я закусила губу до крови, заглушая его, давя в себе. Нельзя. Дети спят. Нельзя их пугать.

Соберись. Соберись, тряпка! — яростно прошептала я себе, утирая лицо рукавом. С Лилей всё хорошо. С ребёнком тоже. Это просто несчастный случай. Недоразумение. Я всегда накручиваю, я с детства паникёрша. Я пыталась в это верить. Отчаянно, истово верить.

Нужно позвонить. Дрожащими пальцами я набрала номер Ксюши.

— Нина, всё в порядке? — она ответила сразу, и в её голосе была та же, знакомая теперь тревога.

— Ксюш… — голос сорвался, предательски задрожал. — Приди, пожалуйста. Дети спят. Мне… мне надо срочно ехать. Только что звонили… из больницы.

Я замолчала, пытаясь проглотить ком, вставший в горле. Рыдания, рваные и беззвучные, всё же вырвались наружу, сотрясая грудь. Всё моё напускное спокойствие рухнуло, как карточный домик, обнажив голый, животный ужас.

— Сказали, что Лиля попала в аварию. Мне нужно к ней. Сейчас.

— Господи… Конечно, милая, я уже выхожу. — В её голосе послышалась решимость, та самая, что появляется у людей в настоящей беде. — Ты уже звонила Артёму?

— Да, — я схватилась за голову, чувствуя, как накатывает новая волна — уже не страха, а бессильной, ядовитой ярости. — Он на полигоне. Не отвечает.

Чёртов Артём Смирнов. Которого никогда нет рядом, когда он так отчаянно нужен. Кровь из носа нужен. Привычное, годами копившееся раздражение вспыхнуло белым огнём. Я привыкла заботиться обо всём. Возить Лилию к врачам, когда она носила под сердцем сначала Алёнку, потом Илью. Сидеть с его дочерью в травмпункте, когда та сломала руку, качая её на коленях и рассказывая сказки. Учить его сына кататься на велосипеде, бегая рядом и держа за седло. Решать тысячу бытовых вопросов, быть тем самым «надо позвонить Нине», когда что-то ломалось, терялось, требовалось срочно. Я брала на себя львиную долю его обязанностей, его отцовских и мужних долгов, каждый раз, когда он уезжал. И вот сейчас, когда он нужен больше всего на свете, — лишь холодное «абонент вне зоны действия сети». Просто нет. И всё.