Не Наша Вина

Глава 1.

Артём

Тишина в салоне машины после долгих месяцев разлуки казалась мне хрустальной и звенящей. Её нарушил только лёгкий скрежет помады и мой собственный голос, прозвучавший тише, чем я планировал.

— Может, к чёрту это всё? — Вполголоса предложил я, закидывая очередную удочку и украдкой наблюдая за женой. Она вдохновенно поправляла макияж в свое зеркальце на пассажирском сидении. Моё внимание, как всегда, притянули её губы — ровный, безупречный алый контур. Как же я люблю этот цвет. Это первое, что я видел, возвращаясь, даже в своих мыслях.

— Нет, Тёма, — её ответ прозвучал спокойно и рассеянно, словно отзвук. Вся её концентрация была отдана стрелкам на веках. — Это важно для Нины.

— А, ну если для Нины… — из меня вырвалась короткая, сухая усмешка. В ней прозвучало всё моё давнее, глухое раздражение.

— И для меня важно, Артём! — наконец, она оторвалась от зеркала, и её взгляд не укоризненный, а скорее уставший от необходимости объяснять очевидное, встретился с моим. Я в этот момент резко выруливал на левую полосу, и асфальт под колёсами взвыл. — Нина — моя лучшая подруга. И, кстати, твоя родственница.

— Она не моя родственница, — сказал я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидал. — То, что Нина — племянница людей, ставших мне приёмными родителями, не делает нас семьёй. Они — да, моя семья. Она — просто их родственница. Больше ничего.

— Всё, любимый, хватит, — её голос смягчился, стал бархатным, убедительным. Она повернулась ко мне, и по салону, будто луч света, ударила её улыбка. Та самая, лучезарная и безоружная, от которой у меня всегда слабели колени. — У меня сегодня такое хорошее настроение. Не порти его, ладно?

— Родная, — начал я, стараясь, чтобы в голосе звучала не обида, а логика. — Давай посчитаем. Как часто нам выпадает шанс провести вечер вдвоём, без наших шумных, любимых детей?

Я посмотрел на неё, пытаясь поймать и удержать её взгляд в полумраке салона.

— Отвечу: редко. Вопиюще редко. И после трёх месяцев командировки, я мечтал только об одном — остаться наедине с тобой. И когда я говорю «наедине», я имею в виду не старый, пропахший пивом и тоской кабак, где Нина будет делиться с залом своей «надорванной душой». Я имею в виду тишину, горизонтальную плоскость и никого, кроме нас. Вот и всё.

— Я понимаю, Тём, честное слово, понимаю, — в её голосе впервые зазвучали нотки раздражения, хрупкие, как тонкий лёд. С лёгкостью, которой я всегда втайне восхищался, она закинула ноги на торпедо. — Но я дала слово. Ещё месяц назад, когда ты был еще в командировке. Кто ж знал, что ты вернёшься на неделю раньше?

— А я этому факту несказанно рад… — прошептал я и, не в силах удержаться, потянулся к ней. Преодолел расстояние между сиденьями, чтобы коснуться губами её щеки. Кожа была тёплой и гладкой.

Моя Лиля. Если она и ангел, то только в моих самых сокровенных мыслях. В реальности она была живой, яркой, порывистой фурией, которая даже после десяти лет брака притягивало меня с силой гравитации. Всё в ней — от выбившихся из небрежного пучка прядей пшеничных волос до упрямого подбородка — вызывало во мне смесь безумной нежности и острого, неутолимого физического желания. Она была высокой, стройной, с такой линией ног, что дух захватывало. Да, я был под каблуком. И носил это звание с гордостью, потому что этот каблук принадлежал женщине невероятной, с острым умом, как бритва, и с чувством юмора, спасавшим меня в самые мрачные дни. За ней нужно было тянуться, и в этой погоне я чувствовал себя по-настоящему живым.

— И я рада, Тёмочка, — её шёпот был горячим и шипящим, как пар из-под крышки. — Но я обещала, что приеду и поддержу её. Пойми же. В конце концов…

Она сделала паузу, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Каждый раз, когда ты возвращаешься, я бросаю все свои дела, меняю планы, отменяю встречи! Ты же это прекрасно знаешь. А тут — один вечер. Всего один. Для близкого мне человека. И ты ведёшь себя, как обиженный пятилетний мальчишка!

Я сдался. Молча, с лёгкой, капитулянтской улыбкой покачал головой и свернул на заснеженную стоянку заведения «Бородашвили». Вывеска, потрёпанная ветрами, мигала тусклым жёлтым светом. Фасад не сулил ничего, кроме скудной попытки выглядеть «аутентично». Что ж. Ладно.

Я сделал глубокий вдох. Если это важно для неё, значит, будет важно и для меня. Пусть даже в глубине души я знал, что это ложь.

— Не уверен, что Нина ждёт там именно меня… — пробурчал я уже себе под нос, глуша двигатель.

— Что? — переспросила Лиля, толкая дверь.

Я вышел, обходя машину, и застыл, поражённый. Моя жена, на восьмом месяце беременности, в последний месяц зимы, была в короткой куртке, которая едва прикрывала её округлившийся живот. Тонкий свитер и полоска обнажённой спины над поясницей джинс вызывали во мне приступ чистой, животной паники. Сердце ушло в пятки.

— Лиля, — мой голос прозвучал сдавленно, но твёрдо. — Какого… хрена ты снова в этой куртке? Ещё сантиметр, и твоя попа станет общественным достоянием. А на улице, милая моя, на секундочку, февраль. Минус пятнадцать.

Я протянул руку, чтобы помочь ей выбраться, но она, как всегда, отмахнулась от меня с тем самым, знакомым до боли жестом — лёгким, пренебрежительным, будто смахивая пылинку. Раньше это бесило, а сейчас я знал, что это её способ отстоять своё право на автономию, даже в мелочах. И в этой её непоколебимости была часть той силы, за которую я её любил.

Глава 2.

Артём

Мы стали спускаться по крутой, узкой лестнице вниз, в подвал, от которого тянуло сыростью и старой древесиной. Этот спуск внезапно погрузил меня в воспоминания. Такие же резкие, поворотные и ведущие в полумрак.

Я не могу сказать, что Нина мне не нравится. Совсем наоборот. В подростковом возрасте, в тот странный период между детством и взрослостью, мы были очень близки. Я всегда считал её забавной и даже чуть восхищался: странноватой, да, со специфическим, часто ускользающим от меня чувством юмора и невероятной, почти пугающей чувствительностью. Эдакий аленький цветочек, ранимый до дрожи. При этом она была самым искренним человеком из всех, кого я знал. В ней не было ни капли фальши. Мы здорово проводили время, когда она приезжала на каникулы: бегали с удочками на речку, гоняли мяч во дворе до темноты, а потом валялись в гостиной перед телевизором, деля попкорн и смеясь над дурацкими комедиями.

Всё испортилось в тот миг, когда я впервые поймал на себе её взгляд. Не просто дружеский, а щенячий, полный обожания, такого чистого и беззащитного, что у меня внутри всё сжалось. Дальше — хуже. Её чувства перестали быть тайной. Она старалась быть везде, где был я. Узнавала, что я люблю, и при встрече готовила эти блюда. Смеялась над моими самыми плоскими и даже бесцеремонными шутками, и в этой её готовности раствориться было что-то давящее, удушающее. Мне хотелось выпрыгнуть из собственной кожи потому, что я не мог ответить ей взаимностью и ненавидел себя за это.

Я никогда не хотел её ранить. Но она буквально не оставляла выбора. Она была слишком милой, наивной, доверчивой. А меня, как на зло, всегда тянуло к противоположности — к женщинам сложным, с характером, с огоньком и даже с долей здоровой стервозности. К тем, кого нужно завоевывать, а не тем, кто сам безропотно ложится к ногам. Нина же в семнадцать всё ещё коллекционировала наклейки с поп-звёздами, и этот разрыв между нашими мирами казался пропастью.

Поэтому я начал избегать её. Резко, грубо, всеми силами. Чтобы не мучить ни её, ни себя. И, казалось, получилось. Пока однажды она не приехала в гости со своей новой лучшей подругой из университета. С Лилей.

Я был повержен с первой секунды. Не её розовыми на тот момент волосами, не яркой помадой или татуировками — хотя и это било в глаза. Меня сразил бесовский блеск в её взгляде, смесь дерзости, ума и какого-то дикого, живого веселья. А когда в разговоре проступил её цепкий, острый ум, сочетавшийся с природной харизмой и искромётным юмором, — я понял: всё. Это она. Моя женщина. И никакая другая мне больше не нужна. Когда мужчина находит свою, он не отпускает. Поэтому я немедленно занял всё её пространство и время, не оставляя шансов ни конкурентам, ни сомнениям. Да, я кожей чувствовал на себе взгляд Нины — печальный, полный немого укора. Но подонком себя от этого не ощущал. Так бывает. Сердцу не прикажешь. И своему, и чужому.

В итоге я женился на Лиле. Как же иначе? Она моя — от кончиков волос до пальцев ног. А про Нину… Я позволил себе забыть. Стереть её из памяти, как будто мы и не были когда-то почти друзьями, как будто не делили одно детство. Так было проще. Для меня…

— Любимый, вот наш столик, — голос Лили вырвал меня из водоворота прошлого. Она тяжело опустилась в кресло из красного, слегка потертого бархата. — Боже, я, кажется, насквозь промерзла. И минуты не прошло!

— А ты представь, если бы мы шли дольше в этой… твоей курточке, — проворчал я, но уже без злости, машинально оглядывая зал. Интерьер представлял собой причудливую смесь грузинского застолья и дешёвого кабаре: тёмное дерево, бархат, тусклые зеркала в золочёных рамах. — Место, прямо скажем, на любителя. Пахнет борделем и старыми надеждами.

— Перестань ворчать, сапог, — Лиля лучезарно улыбнулась, сбрасывая с плеч ту самую короткую куртку. — Налей-ка лучше жене чаю, замёрзла жутко.

— Откуда тут уже чай? — удивился я, видя на столе дымящийся фарфоровый чайник и тарелку со свежей, румяной сдобой.

— Нина позаботилась. Заранее заказала для нас.

— Ну, разумеется, — не смог я удержаться от лёгкого, едкого тона.

— Артём! — она шикнула на меня с внезапной яростью, от которой я инстинктивно поднял руки в жесте капитуляции. — Сил моих больше нет! Хватит!

В этот момент со сцены раздался голос, знакомый до боли, хотя я и не слышал его много лет.

— Привет, Москва! — он прозвучал в микрофон низко, чуть хрипловато и невероятно уверенно. По моей спине пробежали мурашки. — Как настроение?

Зал ответил громовым, немного пьяным рёвом. Лицо Лили озарилось такой счастливой, гордой улыбкой, что на миг мне стало стыдно за своё ворчание. Она смотрела куда-то поверх моего плеча, прямо на сцену, с обожанием, которое обычно доставалось только мне и нашим детям.

— Какие вы всё-таки хорошие, — мягко, с коротким, смущённым смешком, ответила Нина. — Я тоже рада вас видеть. Что ж, может, начнём? Иначе зачем мы здесь…

Её слова потонули в новом витке аплодисментов и одобрительных возгласов. Свет в зале медленно погас, погрузив пространство в напряжённую, звенящую тишину. Затем единственный луч прожектора разрезал темноту и упал на неё. Я до сих пор сидел вполоборота, не желая смущать её своим присутствием. Пусть думает, что я не смотрю. Пусть не фальшивит от нервов.

И тогда раздались первые ноты. Чистые, глубокие, вибрирующие звуки фортепиано. Они не плыли, а струились, как тёплый мёд, заполняя собой каждый уголок зала, обволакивая, затягивая. Я замер. А потом резко, почти против воли, повернул голову к сцене.