(не)настоящая Княжна

Пролог

Голосистая Кора

Он подошел ко мне сзади. Шаги его были тихими, едва слышными. Как всегда. Почему я не заподозрила ничего раньше? Я усмехнулась понимая, что ответ на этот вопрос прост до ужаса. Я просто была влюблена. Я просто дышала этим человеком, ждала от него того же. Я просто болела Климом.

— Вернулся?

— Да.

— Проваливай, — вновь усмехнулась, продолжая замешивать тесто.

— Ты же любишь меня? — неуверенно пробормотал муж.

Надо же, видимо, поездка домой была тяжелой. В груди шевельнулось желание накормить любимого, улыбнуться ему и рассказать об очень важной новости. Но это желание пришлось задушить, как и необходимость накричать на него, устроить скандал со слезами и полноценной истерикой. Но нельзя. Да, я не аристократка, но унижаться до подобных сцен не стану.

— Я тебя любила. Я тебе верила. Я была готова умереть за тебя. А ты… Ты лгал. Теперь все прошло. Бесследно, — слова давались тяжело, поэтому звучали отрывисто.

Каждое из них — гвоздь, вбитый в крышку гроба моей любви к Климу.

— Но я ведь лучшее, что могло с тобой произойти, — тихо процитировал он слова, которые в день нашей свадьбы произнесла я.

И вновь его голос звучал без прежней уверенности. Не было больше в нем той силы, которой я некогда покорилась. На секунду усомнилась в своем решении, но тут же выгнала из головы любые сомнения. Он лгун. И я должна его прогнать, несмотря на боль в сердце, жгучую и всепоглощающую.

— Нет. Ты самая страшная моя ошибка, Клим. Самая страшная.

— Если я сейчас уйду, то больше не вернусь. Просто не смогу, — и снова усталость в его голосе возрождает мою неуверенность. Как же хочется подойти и прижаться к любимому, как хочется рассказать ему о том, что скоро все изменится в нашей жизни, увидеть радость в его глазах... Но гордость и чувство долга сильнее этих эгоистичных желаний. Пусть уходит. Пожалуйста, пусть он уйдет!

— Я тебя об этом и прошу, — новая усмешка, горькая, болезненная. Я, действительно, хочу, чтобы он ушел, я очень хочу, чтобы этот момент кончился, как можно скорее.

— Хорошо. Прости меня, Кора. Прости, если сможешь.

— Уходи.

По щекам покатились слезы. Но я продолжала замешивать тесто для пирога, который съем сама. Тихо закрылась за ним дверь. Послышался лай собаки и бранные ругательства разъяренного мужа. Я так и не сказала ему, что у меня в утробе уже живет его дитя. Я так и не сказала ему, как сильно люблю. Так и не сказала...

Глава 1. Пепел у порога

— Мамуль, я вернулась, — оповестила о своем возвращении ждущую меня маму. Сегодня продажа совершенно не шла. Такое ощущение, что столичные снобы вдруг разорились все разом. Каждый самовлюбленный индюк проходил мимо, совершенно игнорируя меня и мамины соленья. Это немного испортило мое настроение, которое еще утром было до безобразия хорошим.

— Ну, наконец-то! Я уже хотела бежать к Калебу, отправлять его на твои поиски... Хороший он всё-таки мальчик. Ты бы пригляделась, — в который раз пеняла на мою глупость мама.

Каждый раз тетушка Кора, как назвал ее Калеб, заводила одну и ту же песню, которая мне уже порядком надоела, несмотря на то что у мамы красивый голос.

Я помнила, как мама пела по вечерам. Её голос был немного хрипловатый, не слишком чистый, но в нём было столько тепла, что стены дрожали от нежности. Она всегда садилась у окна, когда солнце клонилось к закату, и пела — как будто звала кого-то. Я тогда не понимала, кого именно. Теперь догадываюсь. Возможно, себя прежнюю.

Только голос достался мне от нее. В остальном, как говорит мама, я похожа на отца. Тот же взгляд обсидиановых глаз, тот же прямой нос, те же высокие скулы. В деревне часто поговаривали, что лицо у меня слишком породистое, но не удивлялись — все знали и помнили моего папу, были знакомы с ним при жизни. А я не знала о родителе ничего, кроме того, что безумно на него похожа. Мама не любит о нём говорить.

— Мамочка, пожалуйста, не начинай. Я знаю, что Калеб хороший. Я знаю, как тебе бы хотелось, чтобы он пришел ко мне свататься. Я знаю все твои слова наизусть. И ты совершенно права. Но я его не люблю, — картинно развела руками, показывая, что ничего с этим поделать не могу.

Мои слова были не совсем правдивыми, однако и не лживыми. Я люблю Калеба, хоть и не так, как он меня. Правда, и сказать, что равнодушна к этому парню, я не могла.

Калеб был моим первым союзником и первым предателем. Мы с ним убегали в лес, придумывали тайные общества, писали друг другу закодированные записки и обменивались глупыми обетами. Но однажды он назвал меня ведьмой, приворожившей его с первой встречи. Сказал это шёпотом, но с такой уверенностью, что я не смогла смотреть ему в глаза целый месяц. Тогда я впервые ощутила, как яд проникает в дружбу.

Теперь я чувствовала, как мысли одна за другой ускользают, словно вода сквозь пальцы — беспомощно и без следа.

— Эх, доченька, натерпишься ты в жизни со своей любовью. Ты знаешь, что это такое? Это болезнь, Аника. Любовь — это та же чахотка, только тяжелее. Болезнь, которая парализует твое сознание и твой разум, несравненно опаснее. Она подчиняет твое тело и твою душу. Мужчина, который будет способен властвовать над твоей душой, станет твоим повелителем. Вот что такое любовь — безропотное подчинение одной из сторон. Если бы ты дала шанс Калебу, то болен был бы он. Но ты хочешь заболеть сама.

Я грустно улыбнулась в ответ, решила не продолжать наш извечный спор. Мама считала любовь болезнью, она повторяла это каждый раз. А потом плакала. Тихонечко, чтобы я не слышала. Но я слышала, считала ее слезы, и на душе становилось противно. Будто я виновата в ее горе, будто я отца у нее отняла. Первое время старалась не напоминать маме о слове “любовь”, но она все равно плакала.

Я вошла в свою комнату и уставилась в окно. Наш дом стоял на пригорке, поэтому вид был замечательным. Особенно ночью, когда небо уже налилось тьмой, но звезды горят ярко, и Луна светит, озаряя дорогу путникам. Как-то начинаешь сразу задумываться над тем, что сейчас на небо смотрит кто-то еще. А оттуда, с горящих звезд, за нами наблюдает папа. И снова я слышу мамины рыдания, словно она реагирует на мысли о погибшем любимом.

— Создатель, если ты меня слышишь, прошу, сделай так, чтобы мама больше не плакала.

Я просила об этом каждую ночь, но не верила, что это возможно. Горе моей матери настолько огромно, что она отвергла больше десятка женихов, которые приходили к Голосистой Коре свататься. Они были готовы взять ее в жены и воспитывать меня. Но мама отказалась. Она решила вечность хранить отцу верность. Такая преданность вызывала у меня уважение, но маму было жаль. С каждым днем она выглядела все старше, и теперь женихи к ней не ходили. Хотя старой мама еще не была, в ее возрасте вдовы выходят замуж и даже рожают детей, если осмелятся.

Тряхнув головой, выгнала все мысли и улеглась в постель. Баню сегодня не топили, поэтому пришлось обойтись без вечерних водных процедур, что не помешало мне уснуть.

***

— Я люблю тебя, Ани, — серьезно заявляет знакомый голос.

— Я люблю тебя, Ани, — повторяет он, серьёзно, тихо, почти шепчет, и от этого звучит особенно близко, будто прямо под кожей.

Я знаю — это сон. Где-то на краю сознания живёт ясность: это не может быть правдой, Калеб не может стоять вот так, с раскрытым сердцем, и смотреть на меня, будто весь мир — это я. Но всё остальное — настоящее. Особенно мои чувства. Сердце глухо срывается с ритма, воздух вдруг становится вязким, а дыхание застывает в горле.

Его взгляд — такой, каким он никогда не смотрел в реальности.

Не дружеский, не ласковый, не… непривычный. В нём — глубина, опасность, признание. Он будто ждёт не ответа — выбора. И я вижу его по-новому: плечи, силуэт, решительность в линии подбородка, сжатые губы, сдержанная ярость и невероятная сила. Я ведь всегда знала, что он умеет драться, что никогда не уступал никому и ни в чём. Но раньше мне казалось, что он сдаётся мне. Что это — уступка из нежности. Теперь я вижу: он не сдавался. Он ждал.

Мы стоим напротив друг друга, не касаясь, и он снова ждёт. Ждёт, что я тоже скажу что-то. И, может быть, я бы сказала. Если бы не этот страшный, пронзительный, невыносимо нежный момент — когда я понимаю: это не наяву.

Меня вырывает наружу, будто из воды — судорожный вдох, вспышка резкой реальности. Я открываю глаза. Сердце всё ещё стучит так, словно хочет догнать то, что потеряло во сне.

Глава 2. Без выбора

Иногда сны не отпускают даже после пробуждения. Они, как влажный след от ладони на стекле, остаются на грани видимого, мешая дышать. Я не сразу поняла, что не сплю. Всё вокруг будто заволокло туманом, звуки глушились, как в воде. Воздух в доме пах пылью, старым деревом и сушёной травой — но внутри меня ещё дрожало то странное чувство, которое оставило ночное видение. Меня разрывало на две части.

— Я не люблю его, — тихо сказала я, стараясь не смотреть на маму.

Я знала, что уже поздно. Отец Калеба — староста нашей деревни. Он не примет отказ, поэтому Калеб не спрашивал меня о согласии, он просто знал, что я не смогу отказать. Понимание этого вывело меня из состояния печали, я вновь вскинулась и нашла взглядом жениха, принимающего поздравления от родных. К счастью, он на меня не смотрел, поэтому заметить злобный взгляд не мог. Я усмехнулась и взглянула на маму. Как я могла не видеть в нем этой силы и... гнили?

— Я не выйду за него. Сбегу, уеду, утоплюсь. Но он меня не получит.

Она не сразу ответила. Она отстранилась, как будто между нами пролегла трещина.

— Почему? — спросила мама, но не удивлённо — скорее устало, будто знала ответ заранее, но всё же надеялась, что услышим что-то другое.

— Он всё рассчитал. Загнал меня в ловушку, из которой, как он думает, выбраться невозможно. А я не люблю его, поэтому найду выход. Ты права, мама, я хочу заболеть. И если мне суждено, я готова умереть от этой болезни, — мои слова звучали тихо, но от этого не менее решительно. Мама просто кивнула мне, принимая ответ. Я знала, что она хочет отговорить меня, хочет объяснить, что Калеб сделает меня счастливее, но не стала. Она решила поддержать меня, дать возможность набить шишек.

Несколько секунд мама смотрела в окно, будто искала там поддержку — в небе, в ветвях, в пустоте. Потом вернулась ко мне взглядом и кивнула. Лицо её оставалось бесстрастным, но глаза... глаза выдали всё. В них была боль. Страх. И гордость. Я поняла: она хочет спорить, хочет объяснить, убедить, умолять. Но не будет. Она даст мне сделать свой выбор. Даже если он её пугает до дрожи.

— Улыбайся и делай вид, что счастлива. Я помогу тебе сбежать.

Весь день прошел в плясках, танцах и веселье. Калеб сиял, даже не пытаясь скрыть свою радость, отчего мне становилось не по себе — он радуется победе или моему согласию? Мне почему-то казалось, что он смакует свою власть, настроение падало всё ниже, но улыбка приросла к губам. Односельчане сбежались на радостные крики, теперь гуляли всем миром. Пили, кричали, желали большого количества детей. После этих слов обычно грубо гоготали парни, а Калеб старался на меня не смотреть. Бабушки читали частушки, перешептывались, не видно ли у меня выступающего живота. Из-за спешной помолвки пошел слух, что я беременна.

Стиснув зубы, я вытерпела и это.

— Ох, Анишка, наконец-то ты одумалась! — с притворной радостью в голосе воскликнула Марийка, прильнув ко мне так, будто мы с детства делили подушку. При этом она бросила выразительный взгляд в сторону моего «жениха», и её ресницы затрепетали, как ветряная мельница в бурю.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. В этот момент, по всем правилам, я должна была ощутить ревность. Или обиду. Или хотя бы что-то похожее на укол собственничества. Но нет. В душе только вспыхнула обжигающе горячая злость. Злость на него. На них. На весь этот фарс, который разыгрывали вокруг меня, не спрашивая, хочу ли я вообще участвовать в спектакле.

— Вот именно, столько лет парня мучила! — поддакнула Тина

О, она всегда громче всех смеётся над шутками Калеба и раз в три дня «случайно» роняет перед ним носовой платок.

— Бедный Калеб, — проворковала очередная из его бесчисленных поклонниц.

Голос её звучал сочувственно, как будто речь шла о каком-то великом страдальце, чью любовь затоптали в грязь.

Да уж, бедный он, несчастный. Загнанный в угол... мной, конечно. Ведь это я, по их мнению, столько лет водила его за нос, кормила надеждами, строила глазки, а теперь — вот оно, раскаялась, образумилась, сдалась, наконец-то обратила внимание на страдальца. Он же только и делал, что бедняжка — любил. А теперь, наконец, дождался. На его улице праздник. Цветы, каравай, невеста под венец.

А что он поставил меня в безвыходное положение, воспользовался своим положением, давлением отца, общественного мнения, моим страхом — это, конечно, не считается. В его мучениях, как водится, виновата я. Вертихвостка. Тварь неблагодарная.

Я улыбнулась. Не потому что хотела. Потому что так было нужно. Потому что в этой деревне твоё лицо — это твой доспех. Улыбка — твой меч. И если ты покажешь хоть трещинку — в неё обязательно кто-то воткнёт жало.

Но я знала: я найду выход. Даже если мне придётся разорвать корни этой лжи ногтями.

Какая странная вещь — свобода. Когда она есть, её не замечаешь. А когда её отнимают — она начинает болеть.

Глава 3. Наставления матери

До самого заката длилось всеобщее веселье, но только солнце ушло за горизонт, мама разогнала гостей, не позволив даже Калебу задержаться. Хотелось спросить, почему она не выгнала всех раньше, но я понимала, что того требовали правила приличий, которые за сегодняшний день я прокляла не меньше семисот раз.

— Иди спать, разбужу на рассвете, вещи тебе соберу сама, — устало улыбнулась мама, подталкивая меня к спальной комнате. — Ну иди же, тебе нужно выспаться!

Усталость сморила меня, и я уснула сразу после того, как наскоро вымылась в баньке, которую мама предусмотрительно заставила растопить одного из бравых ребят-гостей, и улеглась в прохладную постель.

***

Сон пришёл не сразу — тягучий, как мед, и густой, как туман в низинах. Он затянул меня незаметно, без границ, без начала. Сначала было просто ощущение — будто я иду куда-то, где никогда не была, но всё кажется странно знакомым. Будто уже жила здесь когда-то. Или видела это место в другом сне.

Вот — молодой паренёк с веснушками и в залосненном кафтане. Он ловко раздаёт листовки купцам на въезде в город, перекрикивая шум телег и лязг упряжи. Его голос звонкий, уверенный, в нём чувствуется азарт — словно он ставит на что-то важное. «Только в нашей таверне — лучшие пироги и самая горячая медовуха!» — кричит он, и я чувствую, что он говорит правду. Или, по крайней мере, хочет, чтобы это было правдой.

Я двигаюсь дальше — мимо чистых, вылизанных улочек. Камни мостовой теплеют солнцем, а по бордюрам вальяжно разгуливают коты: толстые, ленивые, с надменными мордами, будто они здесь настоящие хозяева. Один из них встречается со мной взглядом, и в его янтарных глазах вдруг вспыхивает что-то слишком разумное — как будто он знает, кто я. Я отвожу глаза.

Дальше — таверна. Уютная и тёплая на первый взгляд. Массивные скамьи и столы из потемневшего дерева, такая же стойка. Всё отполировано временем и руками. За стойкой — девушка с распущенными волосами. На ней тонкая сорочка, из-под которой белеет кожа, и длинный фартук, который она небрежно подправляет, не скрывая себя, а наоборот — как будто выставляя напоказ. В её позе нет ни стыда, ни флирта — только уверенность. Она знает, кто она. И знает, что на неё смотрят.

Посреди зала стоит высокая колонна. На ней — старые, пожелтевшие листы. Это портреты разыскиваемых. Я подхожу ближе. Грубые рисунки углём, небрежные подписи: «опасен», «вооружён», «поймать живым или мёртвым». Но один из портретов выделяется. Он будто... живой. На нём — мужчина с угольно-чёрными глазами. Взгляд нарисован с пугающей точностью. Эти глаза смотрят прямо в меня. Не на меня — в меня. Будто выискивают слабости. Будто вытаскивают наружу страхи, о которых даже я сама старалась забыть. Я чувствую, как в груди поднимается что-то ледяное. Представляю, каково встретить этот взгляд вживую — и в животе всё сжимается. Этот человек опасен. Настоящий хищник.

По залу расселись мужчины — пузатые, с массивными кольцами на пальцах-сардельках. Их глаза мелкие, шальные. Купцы пьют, жуют, хохочут. Но каждый посматривает на колонну. На портрет. И каждый — быстро отводит взгляд.

В дальнем углу, в тени — наёмники.

Я узнаю их сразу. Не по одежде — по движениям. Они сидят не так, как остальные. Никакой расслабленности. В их жестах — напряжение. В их взглядах — оценка обстановки. Я помню таких с ярмарки, где продавала соленья вместе с мамой. Они не смешивались с толпой. Никогда. Их отличала манера держать себя, особая, невидимая граница, которую никто не пересекал.

Я хотела отвернуться — и не смогла. Сон будто держал меня. Я знала, что вот-вот произойдёт что-то важное. И в этом месте, в этой таверне, среди этих людей, кто-то уже начал игру, ставки в которой — чужие жизни.

И тогда мужчина с угольного портрета вдруг... моргнул. Только один раз. Этого хватило, чтобы я проснулась — мокрая от пота, с бешено колотящимся сердцем, будто действительно сбежала из ловушки.

***

— Вставай, Аника, солнце восходит.

Памятуя, что сегодня по традиции жених должен забрать меня, дабы показать Духу Рода, я встала без лишних разговоров. Поговаривают, что раньше Духи Рода, действительно, являлись, чтобы благословить молодых. Но всем известно, что магия, если и была когда-то, то давно ушла из нашего мира.

Второпях умылась, надела приготовленный мамой короткий сарафан и штаны под него и вышла к матери. На обеденном столе лежал рюкзак, битком набитый продуктами и всякими мелочами, коих было немало, если я хорошо знаю свою родительницу. К слову, она сейчас неуловимо преобразилась, будто стала выше ростом, но тоньше, изящнее, при этом в каждом ее движении виделась сила.

— Я знала, что ты не будешь сидеть в глуши всю жизнь, — улыбнулась мама немного грустно, — И, по правде говоря, я устала ждать этого дня. Кровь твоего отца сильна, она и взыграла в тебе. Ты не станешь покоряться Калебу, поэтому сейчас ты уйдешь.

Мама выдержала недлинную паузу, которой хватило на то, чтобы в моей голове вихрем пронеслись сотни мыслей. Что за кровь у моего отца? Почему она так сильна? Кем он вообще был? Куда я пойду? Почему мама раньше не рассказала, что я должна уйти? Откуда она об этом знает? И... Да много вопросов было, а ответы приходить не спешили.

— В рюкзаке немного еды, одежды и деньги, которые ты заработала. Там же диплом о школьном образовании, — удивила меня мама в очередной раз.

О каком образовании? Я ведь дома грамоте училась, ну и самостоятельно, когда в библиотеку ходила.

— Откуда диплом?

— Наш престарелый библиотекарь решил, что твои труды не должны пройти без награды. Буквально за несколько дней до смерти принес диплом, заверенный в столице. Всё, хорошая моя, не перебивай маму. Денег хватит на несколько недель, пойдешь в Костырево, там и заработать ещё можно и идти сравнительно недалеко. Прости, кобылу не дам, она у нас приметная, Калеб быстро найдет. Дольше пары месяцев в Костырево не оставайся, твой жених станет тебя искать, туда тоже не забудет наведаться. Потом поезжай в Мирабили, постарайся, заработать столько, чтобы хватило на обучение и жизнь в столице. В Мирабили ты легко затеряешься. Через год, когда срок помолвки пройдет, сможешь вернуться, но до этого времени даже не думай писать или приезжать. Есть вопросы?

Глава 4. Лесная живность

Лес был слишком тёмным, слишком шумным и слишком живым. Ветки шептались между собой, как старухи на завалинке, корни вылезали наружу, будто нарочно — чтобы запутать ноги. Казалось, сама земля пытается остановить меня, то ли предостеречь, то ли поиграть. Я злилась. Не потому, что сбилась с дороги — а потому что мир вокруг словно знал, что я боюсь, и наслаждался этим.

— Ку-ку, ку-ку, надоело уже. Кукушки спать в это время должны! — проворчала я, в очередной раз оступившись и подвернув ногу.

— Сама ты кукушка! — вдруг раздалось откуда-то сверху. Голос — хрипловатый, насмешливый, совсем не птичий. — И никому я ничего не должна!

Я резко подняла голову, сердце гулко бухнуло где-то в груди.

— Кто… кто ты? — спросила я осторожно, чуть пятясь назад.

Ладонь судорожно сжала край плаща.

— Кто-кто... кикимора в пальто!

И прежде чем я успела среагировать, с дерева справа что-то свалилось.

Нет, не что-то. Кто-то. Странная старушка — в длинном, мятом пальто и с пучком седых волос, похожих на гнездо. Она приземлилась на ноги слишком ловко для своего возраста и тут же выпрямилась, уставившись на меня с ехидным прищуром.

— Кикимор не бывает, — пробормотала я, больше для себя, чем для неё, делая шаг назад.

Пальцы похолодели. В животе — неприятное, сосущее ощущение. Как я не заверещала — ума не приложу!

— Сказала ведьма, — хмыкнула она, криво улыбаясь, и шагнула ко мне.

— Эй, стой! — вскинула я руку, словно щит. — Ну-ка, не подходи! Вдруг ты… умалишённая?

— Сама ты умалишённая! — отрезала она.

— Я-то? Да не я же незнакомым людям заявляю, что я кикимора! — я пыталась сохранить иронию, но голос предательски дрогнул.

— Потому что ты не кикимора. Ты — ведьма. Чистой воды ведьма! — теперь в её голосе звучало что-то почти восторженное.

Будто я только что сдала вступительный экзамен в союз нечисти.

— Да ну тебя! Я тороплюсь! — буркнула я, сдерживая дрожь и начиная её обходить по дуге. Старалась не смотреть ей в глаза.

— Куда торопишься, дурёха? К водяному в объятия?

Я остановилась.

— В смысле? — нахмурилась, уже начиная злиться. — Какому ещё водяному?

— Там, куда ты идёшь, болото, — сказала она, крутанув пальцем у виска. — Тебе в другую сторону.

Я замерла. Слова вроде бы безумные — но сказаны с таким спокойствием, с такой уверенностью, что захотелось проверить. Но я всё ещё не могла переварить, что разговариваю с бабушкой, считающей себя кикиморой… а теперь — ещё и меня ведьмой.

— Болото, водяной, кикимора… — пробормотала я. — Что за бред?

— Бред? — фыркнула она. — Бред — это ведьма, которая в нечисть не верит!

— Сама ты ведьма! — сорвалось с меня. Голос резко взвизгнул, предательски. Я снова рванула в обход, стараясь не показать, что в ногах дрожь.

— Кикимора я, а ты — дура! — в сердцах крикнула она мне вслед.

— Ой, всё! — отмахнулась я и добавила шагу. — К водяному, так к водяному! Мне и с ним поболтать несложно!

— Ну и иди! — выкрикнула она. — Скатертью тебе дорожка, ведьмина дочка! Дура!

— Сама ты дура! — огрызнулась я и, поддавшись внезапному порыву, схватила с сырой земли шишку. Не думая — кинула в неё.

— Ай! — взвизгнула она. — Кикимора я, не целься!

— А я — ведьма, помнишь?! — рявкнула я и почти побежала прочь, чувствуя, как внутри пульсирует злость, растерянность... и странное, совсем не смешное предчувствие.

***

Еще полчаса я шла, поминутно ускоряя шаг, а потом остановилась. В голове звучал голос 'кикиморы', а перед глазами до сих пор стояла скрюченная старуха в пальто. Недалеко послышался шелест листьев, а где-то вновь тревожно закуковала моя новая знакомая.

— Что, очередная потеряшка? — пробасил голос прямо над ухом.

Как ошпаренная я отскочила от высокого мужика повышенной волосатости. Мужик тянул ко мне когтистые лапы, смотрел будто я жаркое, запеченное в горшочке, и, вообще, выглядел странно.

— Дай-ка, угадаю! Ты леший? — спросила, делая шаг назад, а потом ещё шаг.

И ещё парочку...

Вдруг дотянется? А мне этого не нужно, я этого не хочу, у него вон какие когти — насквозь проткнуть может, а я даже испугаться не успею.

— Да! Леший в самом расцвете сил, между прочим, — многозначительно заметил он, играя лохматыми бровями и делая шаг вперед. Испугаться я все-таки успела, а еще успела понять, что кикимора была права.

— А я дура!

— Зачем же так самокритично, потеряшка? — поймав меня за руку, хозяин леса попытался меня обнять.

Но не тут-то было. Я громко завопила, стараясь привлечь чьё-нибудь внимание, и получилось ведь! Откуда-то сзади послышался нестройный хор истошных воплей и громкое “ку-ку”, а потом на лешего кто-то набросился. Стала ли я ждать окончания схватки, чтобы поблагодарить спасителя или спасителей? Нет конечно!

Глава 5. Разбойники, разбойники, разбойники

Со скоростью, которой могли бы позавидовать лучшие атлеты королевства, я рванула туда, где, по моему весьма шаткому мнению, должна была проходить дорога. Ветки хлестали по лицу, в волосы цеплялись иглы сосны, ноги скользили по мху и мокрым корням, но я не останавливалась. Сердце стучало в висках так громко, что заглушало здравый смысл. Я бежала, как загнанный зверь, не оглядываясь, не думая, не дыша. Лёгкие горели, рот пересох, в груди поселился горячий, пульсирующий комок страха — но я продолжала.

Я не заботилась о том, что могу привлечь внимание. Если за мной и была погоня, пусть — я хотя бы не сдамся без бега. Каждый шаг казался вечностью. Ветви цепляли одежду, как будто лес не хотел меня отпускать. Я спотыкалась, падала, вставала, снова неслась вперёд. Надежда — глупая, упрямая, но моя — толкала вперёд.

Наконец, среди ритма собственных шагов я услышала ржание лошадей. Настоящее. Живое. Впереди, за стеной кустарника. Я выдохнула с облегчением и рванула туда с удвоенной скоростью, прорываясь сквозь колючки, будто рождённая для побега.

Я выскочила на дорогу, задыхаясь, растрёпанная, с лицом, испачканным землёй и ветками в волосах. Но облегчение сменилось холодом уже через секунду. Как только я подняла глаза — захотелось, чтобы меня сожрал леший. Или чтобы кикимора утащила в болото. Или даже… да, даже Калеб сейчас выглядел бы приемлемо.

— Смотри, какая фифа, Ржавый, — проговорил один из мужчин, ухмыляясь. У него была лысина, блестящая от пота, и отвратительно липкий взгляд. — Губки бантиком, бровки домиком, а ножки-то, ножки! Загляденье просто, а, Ржавый?

Я застыла, всё внутри оборвалось, но снаружи я держалась — лицо каменное, руки по швам, как у солдата. Страх поднимался медленно, как вода в старом колодце.

— Та ну, тощая какая-то, — брезгливо поморщился рыжий с густой неопрятной бородой. Он вытирал руки об собственную рубаху, не стесняясь. — Мне не нравится.

— А мне нормас, — прищурился лысый, тот, что и заговорил первым. — Такая дичь в лесу не каждый день бегает.

Я стояла посреди дороги, вся такая наивная, растерянная, запыхавшаяся — в их глазах, наверное, картинка мечты. А в моей голове звенело только одно: назад, к лешему. К кикиморе. К Калебу. Куда угодно, только не здесь.

Но показать страх — значит подписать себе приговор. Я знала это. С наёмниками было бы проще: у них есть правила. Кодекс. Даже если ты им безразлична — у них есть границы. А у таких, как эти, не было ничего. Ни чести, ни страха, ни границ. Только жадные руки и сальная улыбка.

— Ребят, давайте так: я вас не видела, вы меня — тоже. Разойдёмся миром? — произнесла я самым спокойным голосом, на который была способна. В горле пересохло, пальцы дрожали.

— Конечно, разойдёмся, красавица! — хохотнул лысый. — Вот только перед этим чуть-чуть поговорим. Совсем чуток. Иди ко мне, Кронг не обидит! Кронг хороший!

Он сделал шаг вперёд. В его глазах плясало развесёлое, мерзкое пламя.

— Зря ты так, Кронг, — протянула я, напрягаясь всем телом. — Вон Ржавый меня сразу признал. А ты всё ещё не смог.

— Кого это он в тебе признал? — насторожился Кронг. Голос изменился — в нём промелькнуло сомнение. Он отступил на шаг, и мне этого хватило.

Я резко нагнулась и со всей силы пнула валявшийся у ног камень. Больно ударила пальцы, но неважно — адреналин перекрывал боль. Камень, как по заказу, угодил прямиком в лысину Кронга.

— Ай, твою ж…! — заорал он, хватаясь за голову.

Я уже развернулась и рванула обратно в лес, не оборачиваясь. В ушах бил пульс, дыхание стало резким, резаным. Каждое дерево было укрытием, каждый куст — спасением. Я слышала за спиной ругань, может, даже шаги, но не останавливалась. Ни за что.

Ветви били по щекам, я снова падала, поднималась, продиралась сквозь густую чащу. Земля уходила из-под ног, в легких горело, но я продолжала бежать. Я не знала, догоняют ли меня, не знала, сколько сил осталось — только одно: если я остановлюсь, то проиграю.

Я убежала. Я не знаю, как, каким чудом, но убежала. Лес принял меня обратно. Спрятал. Закрыл.

Еще долго я не могла остановиться. В висках гремели удары сердца, дыхание с каждой минутой сбивалось сильнее, а ноги начали ныть, моля о пощаде. Только тогда я решила сделать привал. Пройдя еще немного вглубь леса, набрала лапника и устроила себе постель. Развела костер, предварительно отрыв яму для него, и вытащила из запасника немного хлеба да тушенки. Поела, попила и на боковую легла. Спать было жутко неудобно. Я, конечно, привыкла спать в лесу. Мы с Калебом часто ходили в поход и на пикник в лес, там и ночевали, но земля была сырой, поэтому полноценного сна я не получила.

— Ладно, хватит прохлаждаться, — зажевав ещё одну булку, затушила костер и дальше пошла. Обычно разведением костра и обустройством спальных мест занимался именно Калеб, поэтому я с этим справлялась с трудом. Но справилась, мы с девчонками часто видели, как Калеб разбивает лагерь.

Глава 6. Ясны очи

Я дошла. На ватных, сбитых в кровь ногах, с дыханием, больше похожим на свист проколотого меха, но всё-таки — дошла. Передо мной раскинулся Костырево. Не столица, конечно, но и не наша глухомань. Город казался огромным, шумным, живым и… равнодушным. И это последнее — нравилось мне больше всего.

Костырево дышал — тяжело, полно, сытно. Из его уличных закоулков тянуло жареным луком, копчёной рыбой, прелыми яблоками и дымом из труб. Город пах людьми — усталыми и грубыми. Пах возможностями и пылью.

Я стояла на въезде, будто у порога чужого дома, не зная, впустят ли меня. Передо мной сновали телеги, запряжённые тощими лошадьми, торговцы выкрикивали свои предложения на перебой, мальчишки бегали, толкаясь, а бабы с корзинами продавали горячие пирожки, ругаясь при этом друг на друга.

Я сжала кулаки. Нет, не от злости — от того, чтобы не разрыдаться. Столько дней пути. Столько страха, боли, холода. Столько бессонных ночей с мыслями, от которых хотелось выть. Я не упала. Не свернула назад. Не вернулась к Калебу.

Мои ноги гудели от боли, голова кружилась от жары, а желудок намекал, что пора бы что-нибудь туда кинуть — желательно не лепешку, не шишку и не траву. Но я улыбнулась. Улыбнулась всерьёз, впервые за последние дни. Пусть всё болит, пусть одежда в пятнах и пыли, а волосы спутаны — я в городе. Я живая. И я начну с чистого листа.

Пусть Костырево пока не знает, кто пришёл к нему в лохмотьях, — он ещё узнает.

— В трактире "Ясны очи" всегда самая вкусная еда, самые низкие цены и самые красивые разносчицы! — кричал паренёк лет пятнадцати, ловко размахивая связкой бумажных листовок.

Он подскакивал к каждой телеге, к каждому новоприбывшему, протягивая листок с гордостью, будто вручал личное приглашение от самого короля.

На нём был поношенный кафтан, но лицо светилось энтузиазмом, а голос звенел так звонко, что даже лошади оборачивались. Я инстинктивно притормозила. Было в этом парне что-то правильное — как в раскалённом пламени, что зовёт, но обжигает.

Здраво рассудив, что трактир, способный позволить себе такую рекламу, скорее всего, стабильно зарабатывает, я направилась именно туда. Богатое заведение — сильный хозяин. Сильный хозяин — стабильная работа. А стабильность мне сейчас была важнее мечты о свободе.

Через каждые сто шагов — ещё один парень с листовками, кричащий ту же фразу тем же бодрым голосом. Это только укрепило мою уверенность: я иду куда надо.

Город шумел, пел, дышал жаром и пылью. Костырево было совсем не похоже на Грибово: тут не пахло дымом из печек, здесь не знали всех в лицо. Лица мелькали, менялись, торопились — и никто не смотрел тебе в глаза. Свобода. И одиночество.

Когда я подошла к таверне, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая вывеску багряным. На вывеске сияло: "Ясны очи", выжженное ровными буквами. Двери были широкие, тёмные, даже на вид они провоняли пивом и копчёной рыбой.

Я вошла.

Тишины не было. Никогда. Где-то гремела кружка о кружку, кто-то спорил о политике или картах, кто-то смеялся слишком громко. Воздух был густой — от дыма, запаха мяса и глотков дешёвого вина.

Я подошла к стойке — массивной, тёмной, с потёртыми углами и липкой поверхностью, будто вековая история гостей прилипала к пальцам. За стойкой стояла девушка. На ней была тонкая, почти прозрачная сорочка и длинный фартук. Волосы — светлые, почти белые, прямые, до талии. Губы — вызывающе алые, как будто только что выкрашены ягодным соком. Она лениво вытирала кружку, даже не глядя на меня.

Я почувствовала себя грязной. Буквально. После дороги, сна в сарае и беготни по лесу с кикиморами и разбойниками, я, конечно, не выглядела как образец чистоты. Но сейчас это ощущалось особенно остро. В её позе была привычная скука тех, кто знает себе цену и, возможно, не стесняется её называть.

Заметив, что я на неё пялюсь, она повернула голову и смерила меня взглядом — сначала ленивым, потом чуть внимательнее.

— Чего желаешь? — спросила она.

Голос низкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой. Словно у женщины, которая много курит и много говорит.

— Могу я переговорить с хозяином трактира? Мне работа нужна. У вас есть вакансии?

Её губы скривились в лёгкой усмешке. Она уже отворачивалась, но последнее слово остановило её. Взгляд стал чуть жёстче. Кажется, «вакансия» показалась ей чем-то чужеродным, почти оскорбительным.

Библиотека. Спасибо тебе, родная. Благодаря тебе я знала, что слово «вакансия» означает свободное место работы. Но в деревне так не говорили. Там спрашивали: «Кого ищете?» или «Нужны ли вам руки?» Только мама и библиотекарь понимали меня без перевода. Остальные — либо смеялиcь, либо злились. Так что приходилось ломать речь под деревенский говор, который мне не нравился совершенно.

Но я уже не в Грибово. Теперь я имела право говорить, как хочу. Так что я задрала подбородок чуть выше и развернула плечи. Вот так вот! Да, от меня воняет, потому что я давно в пути. Но я ничем не хуже местной работницы, понятно?!

— Подожди здесь, — коротко бросила девушка и скрылась за занавеской вглуби трактира.

Я осталась одна. Огляделась. В углу спали какие-то подвыпившие дядьки. За столом у окна спорили двое — один жестикулировал ножом. Где-то наверху громко шлёпнула дверь и раздалась матерная тирада. Я не брезговала общением с такими людьми, в деревне каждый мужик больше разговаривал матом, чем обычным языком. Но там все знали, чья я дочь. Там я была в безопасности. А тут любой мужик может оказаться опасностью.

Мне захотелось выйти. Просто развернуться и уйти, пока не поздно. Но я осталась. Потому что пути назад не было: мама строго настрого запретила возвращаться раньше, чем через год. Если за этот год мы с Калебом не поженимся, то я снова буду свободна, и у его семьи не будет претензий. Потому что Духу рода он меня ещё не представил. Лазейка в традициях в кои-то веки сыграла мне на руку…

Через пару минут появилась сама хозяйка — высокая, дородная, с тяжёлым взглядом. Или трактирщик — было трудно сказать, потому что за ней, тяжело ступая, вышел лысоватый мужчина в испачканном фартуке.

Глава 7. Сон с Калебом

— Я был уверен, что она не сможет сбежать от меня! — голос Калеба звучит ярко, резко, будто удар.

Я смотрю на него — не своими глазами. Вижу всё будто со стороны. Калеб стоит напротив, напряжённый, будто готов сорваться с места в любой момент. Лицо перекошено, губы сжаты в тонкую злую линию, глаза сверкают опасным блеском. Даже его ноздри раздуваются по-звериному. Это не тот Калеб, которого я знала. Не тот, с кем выросла. Не тот, кого… кто мне был дорог. Этот — чужой. Пугающий.

— Иногда женщины преподносят нам сюрпризы, — звучит спокойный, почти ледяной голос.

Он принадлежит его отцу. Сильный, уверенный, властный. Тот самый человек, который держит деревню в железной хватке. И который сейчас смотрит на сына без особых эмоций, как на досадный сбой в плане.

— Я прямо сейчас отправляюсь на её поиски! — взрывается Калеб, делая шаг вперёд, как будто собирается ринуться в погоню, не дожидаясь рассвета. — Найду. Силой притащу в храм и заставлю стать моей женой! Я с самого детства ждал дня, когда она станет моей! Я не стану упускать её теперь, когда она стала так красива… когда я наконец понял, почему влюблён в неё с самого начала!

Он почти кричит. В голосе — ярость, обида, одержимость. Он не просто злой — он вне себя.

— Нет, сын, — отрезает его отец. Говорит чётко, сухо, без капли сомнения. — Как мы и договаривались: ты поедешь в столицу, снимешь жильё, устроишься, а потом вернёшься и будешь искать свою ненаглядную. Тогда хоть силой тащи её, хоть на коленях умоляй — твои дела. Но сейчас ты должен успокоиться.

Пауза. Калеб тяжело выдыхает, опускает плечи, будто потерял бой, но внутри всё ещё бурлит.

— Наверное, ты прав… — сдавленно признаёт он, а затем неожиданно смеётся. Громко. Грубо. Почти зло. Смех отдает угрозой, отголоском чего-то, что уже не остановить. — Она всё слышит… Пусть знает, что я её не отпущу.

И в этот момент — словно кто-то выдернул меня из этой сцены.

***

Я проснулась резко — будто меня вытянули из глубины, вытащили за волосы из чёрной воды. В груди — тяжесть. Горло пересохло. Лоб мокрый от холодного пота, под сердцем пустота.

Тело дрожит. Веки слипаются от недосыпа, но я не могу ни заснуть, ни встать. Просто лежу и смотрю в темноту, пытаясь отогнать послевкусие сна. Сна, который не казался сном. Калеб… его лицо… его голос…

Неужели это и впрямь могло быть правдой?

Я чувствовала, как в груди медленно нарастает паника, как сердце стучит всё громче, будто отбивая тревожный ритм. Казалось, стоит пошевелиться — и реальность хлынет из сна, затопит, как вода через трещину в лодке.

Сон… не был просто сном. Он был слишком ярким. Слишком живым. Слишком... настоящим.

Я заставила себя дышать медленно, глубоко. Ритмично. Пальцы сжались в одеяле — как якорь. Я зацепилась за этот жест, за это ощущение ткани под пальцами, чтобы не позволить страху съесть меня.

Минут через десять, может, пятнадцать — стало немного легче. Дыхание выровнялось. Сердце уже не билось, как подстреленная птица. Я свернулась калачиком, подтянув ноги к груди, и, наконец, провалилась в сон. Без снов. Без образов. Без слов. Просто темнота. И в этой темноте я была в безопасности.

Пусть ненадолго. Но хотя бы на остаток ночи.

Утром я была вынуждена проснуться с первыми лучами солнца — не потому, что выспалась или мне приснился вдохновляющий сон, а потому что в дверь моего чердачного «апартамента» кто-то буквально колотил кулаком. И не кто-нибудь, а сам господин Иругн, живое воплощение раздражённого утра.

Проморгавшись, я села, потерла лицо и устало подумала, что шанса выспаться у меня, видимо, не будет в ближайшие… никогда. Вдохнула запах дерева, пыли и вчерашнего ужина — чердак дышал этим странным ароматом. Потом встала и натянула на себя оставленное вчера Рикой безобразие: платье из дешёной ткани, на полразмера меньше моего, с оборками, которые у Рики выглядели нарядно, а на мне — как комедия с плохим финалом. В довесок — ленточки для волос, такие же, какие она вплетала в свои светлые локоны. Я старалась уложить их в косы так, чтобы хоть немного походить на приличную работницу, пока из-за двери продолжалась тирада Иругна.

Он ворчал, как скисшее молоко. Ругался на то, что я "вечно не вовремя", что "новенькие думают, будто здесь курорт", и всё в том же духе. Я слушала, вплетая ленточку, и вдруг поняла, что он начал повторяться. Всё, можно открывать.

— Одевалась я, — буркнула я, распахивая дверь. — Пора за работу?

Он даже не ответил. Просто зло метнул в меня взгляд, развернулся и зашагал вниз — сначала по лестнице к гостевым комнатам, потом в зал. Ноги у него топали, как у обиженного вельможи.

Я вздохнула, поправила косу, сдержала зевок и побрела следом. Внизу пахло пустотой и заливным светом — солнце щедро разливало утро по деревянным столам. Было тихо. Только в кухне кто-то брякнул посудой. Но я знала — через пару часов зал наполнятся до краёв: купцы, торговцы, те, кто решил начать день с похмелья и претензий.

— Вымой зал, помоги поварихе, — начал Иругн, не оборачиваясь. — К этому времени клиенты на завтрак начнут подтягиваться. Рика, объясняй новенькой, вводи в курс дела и пусть работает нормально. Я ей ту же зарплату, что и тебе, обещал, — он брезгливо сплюнул и удалился в свой кабинет.

А мы с Рикой остались стоять, как две школьницы перед первым уроком.

Рика — красавица с ангельскими локонами и подозрительно искусной улыбкой — только пожала плечами и пошла за тряпкой. Я двинулась следом. Убирались мы молча: сначала каждую щель, потом окна, потом стойку. Через час всё блестело, а я уже знала, что у лавочницы-травницы стоит купить златокорень, что кузнец Кудряш склонен к рукоприкладству, особенно по пятницам, и что в третьем доме от площади живёт ведьма. Ну, или травница, в зависимости от степени суеверности рассказчика.

Глава 8. Будни

Жизнь потекла спокойно и размеренно, как вода в глубокой реке — с виду тихо, а под поверхностью крутится течение. С утра и до позднего вечера я носилась по просторному залу трактира, разносила тарелки с похлёбкой, кружки с элями, заваренные травы для тех, кто утром приходил отпаиваться после бурной ночи. Поднос в руках, поднос на плече, голос — звонкий, движения — быстрые, глаза — в оба. И не потому, что боялась. Просто не хотелось опозориться. Я пришла сюда не прятаться, а жить. Хоть и ненадолго.

Сначала было тяжело. Всё болело: ноги, спина, руки. Пальцы не разгибались от тяжёлой посуды. Словно я не работала, а воевала с посудой и едой. Вставать приходилось затемно — ещё петухи не кукарекали. А спать — на чердаке, в обнимку с крысами и сквозняком. Уложиться на доски, подложить под голову узел с одеждой и стараться не шевелиться, чтобы не слышать, как скрипит всё тело — это стало рутиной. Но я не жаловалась. Уж лучше чердак и труд — чем золочёная клетка рядом с Калебом. Здесь хоть боль была моя, а не подаренная чужой властью.

С наступлением вечера, когда трактир наполнялся не только купцами и путниками, но и местными — завсегдатаями, торговками, подмастерьями и даже случайными ворами, — я пела. Не всегда, конечно.

В первый вечер господин Иргун хмурился, смотрел на меня с подозрением, как будто я собиралась завыть, как кот под дверью. Я видела, как он оценивает меня — прикидывает, не распугаю ли я его клиентов своими деревенскими частушками. Но стоило мне открыть рот и начать — не своим голосом, а маминым. Я пародировала её манеру, точно копировала интонации, ту самую щемящую хрипотцу, с которой она когда-то пела у окна. И всё — Иргуна словно подменили.

Он ни разу не прервал мои песни. Только вставал у дальней стены, опирался на бочку и слушал. Иногда даже подстукивал пальцами по дереву в такт.

Мне такие вечера дарили крылья. Голос освобождал — я будто становилась другой, легче, выше. В эти мгновения я не была служанкой, не была беглянкой. Я была собой. Настоящей.

Постепенно я начала подмечать детали. Смотреть. Слушать.

Я наблюдала за местными. У каждого — свои привычки, свои маршруты по трактиру. Тот всегда садится у печи. Этот требует, чтобы мёд в кружке подавали с мятой. А вот тот, что с косой бородкой, делает вид, что не замечает девиц, а потом обязательно уронит монету — и будет смотреть, как ты наклоняешься. Я училась. Запоминала. Черпала из этих наблюдений крупицы жизни Костырева, и через них — королевства.

Больше всего я любила слушать чужаков. Путники приносили в трактир запахи дальних дорог, пыль, жар песков, соль морей и, главное — истории. Не те, что рассказывают у костра для смеха. А настоящие. Говоря между делом, они раскрывались. Я слушала, молча подливая эль или накрывая стол, и ловила в голосах горечь, боль, усталость. У них был особый взгляд — блуждающий, как у тех, кто давно ищет и всё никак не найдёт. Кто-то терял дом. Кто-то — честь. Кто-то — самого себя. И это пугало. Потому что я понимала: я среди них.

Работа шла. Тяжело, но ровно. Господин Иргун сиял, как новая монетка. Он шёл по залу, потирая руки и поглядывая на гостей, как фермер — на жирных кур. Иногда хмыкал довольно и подбрасывал пару серебряных монет на стойку. А однажды даже выдал:
— Ладно, упрямая ты девчонка. Вот тебе ещё золотой. Не за красоту, а за то, как работаешь.

По городу ходили слухи, что Иргун с братом промышляют кое-чем незаконным. Кто-то шептал, что они возят товар без пошлины. Кто-то — что за ночь могут распродать целую бочку чужого пойла, а на утро сделать вид, что всё легально. Были и более мрачные слухи: о пропавших подмастерьях, о связи с ночными группировками. Но доказательств не было. А город — молчал. В этом было что-то липкое, тревожное, и, пожалуй, я уже тогда должна была насторожиться. Но вместо этого просто продолжала работать. Мне нужно было накопить. Много.

Мамины деньги я берегла. Десять золотых, что она положила в рюкзак, пахли лавандой и домом. Я знала, как трудно их было собрать. В деревне такая сумма — целое состояние. А у меня оно лежало на дне сумки в старом холщовом мешочке. Я почти не прикасалась к ним. За пару месяцев у Иргуна я заработала ещё шесть. Чаевые тратила на еду, тёплую накидку, немного ткани и бинты. На всякий случай. Кто знает, когда снова придётся бежать?

Каждую ночь, забираясь на свой чердак, я перебирала в голове планы. Уйти? Остаться? Спрятаться получше?

Я жила — между работой и страхом, между мечтой и настороженностью. Вроде бы — дышала. Вроде бы — свободна. Но всё равно слушала внутри себя тот самый тихий голос, который шептал: «Это не конец. Это только передышка. Не расслабляйся».

И я не расслаблялась.

Глава 9. Слёзы

Я смотрела на Рику — обычно бойкую, язвительную, сияющую, как медная монета, — и не узнавала. Она сидела в кресле, будто вросла в него, плечи опущены, голова склонена, в руках — грязный платок и комочек льда, которым она то и дело прижимала к распухшему глазу. Губы дрожали. На лице — ни капли косметики, а в глазах — ни намёка на обычную уверенность. Только слёзы. Горькие, злые, униженные.

И я не знала, что сказать.

Обычно она первая шутит, первая подбадривает, первая встречает утро с насмешкой. А сейчас — молчит. Просто молчит и всхлипывает. И это молчание било по ушам сильнее крика.

— Вон, — коротко бросил Иругн, не глядя на нас.

Голос у него был усталый, раздражённый, как у человека, который хочет не разбираться, а забыть. Мы с поварихой переглянулись — и подчинились. Разговор с ним — дело гиблое. Вопросы тоже ни к чему не приведут. По крайней мере, сейчас.

Мы вышли из его кабинета. Я оглянулась на Рику, которая осталась сидеть там одна. Закрывая дверь, чувствовала себя предательницей. Но не могла остаться — не при его тоне, не при том взгляде.

А ведь всё началось вчера вечером. Как всегда, под конец недели Иругн послал Рику с каким-то поручением. Что именно — неизвестно. Она никогда не вдавалась в подробности, только отмахивалась и шутила. А сегодня вернулась… в таком виде. В слезах. В изорванном платье. С лицом, на которое смотреть больно.

Повариха лишь стиснула зубы и шмыгнула носом, глядя на неё. Сказала, что разносчица ничего не говорит — значит, дело серьёзное. И я чувствовала, что это правда. Что случилось нечто ужасное.

Я стояла, вжавшись в стойку, когда из зала донёсся грубый, натужный голос:

— Нас кто-нибудь обслужит?!

Ага. Вот он — голос разума. Точнее, его отсутствия. Постоянный клиент. Мужик с вечно замасленной рубашкой, вспотевшим лбом и любовью к дешёвому пиву и вобле. От него пахло, как из бочки с квашеной капустой, но он приходил каждый вечер, словно был частью интерьера. Я до сих пор не понимала, откуда у него деньги, чтобы ежедневно сюда ходить. И не хотела знать.

Не ответив, я просто направилась на кухню, молча, как тень. Достала кружку, налила пива из бочки, у которой кран скрипел, как умирающая мышь. Сняла с верёвки одну из вобл — повариха вешала их туда сушиться, и теперь они уныло болтались, будто ждали, когда их выберут.

Я отнесла заказ без слов. Толстяк тоже не удосужился сказать ни спасибо, ни чего-нибудь ещё — просто положил монету и уткнулся в кружку, словно больше ничего на свете не существовало.

И тут… в зал вошли двое.

Всё стихло. Вплоть до капель, падающих в раковину на кухне.

Я подняла глаза — и сердце у меня ухнуло. Плащи. Капюшоны. Высокие фигуры. Движения, в которых не было ни спешки, ни суеты. Только точность. Холодная, расчётливая точность.

Наёмники.

Говорили, что они приходят из закрытого королевства, куда простым смертным путь заказан. Что они живут по кодексу. Что не имеют родины, семьи, ничего — кроме приказов. В основном — слухи. Но даже слухов хватало, чтобы по спине пробежали мурашки.

Они подошли к свободному столику, скинули капюшоны. Один из них — со шрамом на щеке. У второго — высокий лоб, острые скулы, карие глаза. Братья, наверное. Или просто… одинаково опасные.

Я сглотнула. Коленки подогнулись, руки вспотели. Схватила со стола пивного клиента тканную салфетку и начала нервно её мять, как будто это могло защитить.

Соберись. Сейчас нельзя дрожать. Нельзя показывать страх.

Сделала глубокий вдох. Выровняла спину. Подошла. Шла ровно, как учили книги: чеканя шаг, будто с достоинством. А внутри — кошки рвали сердце.

— Приготовьте две комнаты. Горячие ванны. Пока будете заниматься этим — мы пообедаем, — сказал один из них, спокойно, без малейшего интереса. Как будто я была просто частью мебели.

Я кивнула, стараясь не показать, как пересохло в горле. Уловила движение второго — он слегка повернулся.

— Из еды… Просто принесите свежего жареного мяса, — велел он так же спокойно.

Ни один не посмотрел на меня. И в этом — было самое страшное. Безразличие. Как к ветру. Как к стене. Полное отсутствие даже человеческого внимания.

Я тут же отвернулась и поспешила на кухню, передала заказ дрожащим голосом. Повариха хмыкнула, но, к счастью, промолчала.

Обед был готов быстро — мясо, хлеб, вино. Я отнесла всё, стараясь не встречаться с их взглядами. Наёмники ели молча. Потом, так же молча, поднялись на второй этаж.

Я выдохнула, как будто досидела до конца казни.

Они ушли. А я осталась. С колотящимся сердцем, с дрожью в пальцах и ощущением, что что-то было… не так. Очень не так.

Но день продолжался.

Я продолжала носить тарелки. Слушала комплименты, которых не хотела. Терпела сальные шуточки. Притворялась, что не замечаю взглядов. А внутри всё ещё чувствовала тревогу. Прислушивалась к звукам. И боялась, что эти двое вернутся. Не за едой. Не за комнатами. А за кем-то конкретным. Или за чем-то.

Но остальной день прошёл тихо.

Ничего странного больше не происходило. Только сердце почему-то всё ещё не хотело успокаиваться.

Глава 10.  Поворотный момент

День выдался тяжёлый. Жаркий, шумный, с бесконечным потоком гостей, каждый из которых считал своим долгом пролить на меня пиво, соус или хотя бы пару бестактных замечаний. Я мечтала только о тени, кружке воды и пятнадцати минутах тишины, когда меня окликнули. Голос Рики сорвался с потолка, как капля жирной капустной похлёбки:

— Ани, обслужи третий столик!

Я только вздохнула. Не потому, что было трудно — я привыкла. А потому, что именно в такие, казалось бы, обычные дни случается что-то… нехорошее. И я, как ни странно, уже чувствовала, что тень от этого дня затянется до самого вечера.

— Бегу, — пробормотала я, дожёвывая остатки отбивной — единственного блюда, которое здесь готовят так, чтобы желудок не начинал писать завещание. Горячая, жирная, пересоленная, но… съедобная. А в трактире это уже повод для радости.

Я только собиралась встать, как голос, грозный, как зимний град по черепичной крыше, раздался из-за двери.

— Рика, обслужи третий столик сама. Аника, иди сюда.

О, это уже не шутки. Так девушек из наших зовут только в двух случаях: либо кто-то умер, либо меня хотят отправить к его брату. Я вздохнула, вытерла руки и пошла к Иругну, распахнув дверь в его кабинет — тёмную, душную, тесную каморку, пахнущую прелыми бумагами, жиром и чем-то трудно определимым. Возможно, амбициями, похороненными лет десять назад.

— Что-то случилось? — нахмурилась я, сдерживая раздражение и мысленно прощаясь с обеденным отдыхом.

Он сидел за столом, нависая над ним, как коршун над дохлой мышью, и разглядывал свёрток. В грязноватую ткань было завёрнуто что-то, напоминающее по форме сундучок. Я сразу почувствовала, как внутри зашевелилось старое-доброе любопытство — то самое, которое я уже два месяца безуспешно пыталась утопить под грузом благоразумия. Оно забилось, как рыбина, силясь выскользнуть наружу.

Но я его придушила.

Нет. Сейчас не время. Сейчас — деньги, выживание и как можно более незаметная жизнь. Я и так слишком долго задержалась в Костырево. Если Калеб действительно меня ищет — а он наверняка ищет — то вскоре дойдет и до этого городка. Надо двигаться. А для этого — нужны средства.

— Случилось. Мне нужно, чтобы ты сходила к моему брату. Помнишь его?

— Помню. И я никуда не пойду, — скрестила руки на груди, вперлась взглядом в его лысину и стояла, как скала.

Внутри всё, конечно, дрожало, но снаружи — никаких признаков страха или беспокойства.

Брат Иругна... Ха. Этот тип заслуживал отдельной главы в учебнике по мерзости. Даже сам господин трактирщик предпочитал не встречаться с ним лично. Обычно отправлял Рику — девчонка бойкая, стерпит. Но в последний раз она вернулась с синяком под глазом и губами, сжатыми до белизны. На мои расспросы лишь покачала головой.

Слухи, которые вились вокруг «уважаемых братьев», были липкие, как мед с червями. Встревать в их делишки я не собиралась ни при каких обстоятельствах!

— Пять золотых, Аника, — сказал Иругн, словно выстрелил.

— Наплевать на деньги. Не хочу пугать посетителей синяками на лице, — ответила я сухо, и почти повернулась, чтобы уйти. Но, конечно, он не сдался.

Любопытство вскрикнуло, заёрзало. Жадность же просто обвила меня руками и прошипела на ухо: «Пять золотых, глупая, пять! Этого хватит, чтобы уехать далеко». Разумность устало подтвердила: «Столица. Работа. Новый старт». Только интуиция — моя верная, истеричная интуиция — орала, как полоумная: «Не ходи! Беда!»

— Аника, ты можешь за один вечер заработать почти двойной месячный оклад.

— Господин Иругн, — я повернулась обратно, — я сказала, что не пойду к вашему брату за жалкие пять золотых. Вы меня услышали. Дальнейший разговор будет излишним.

Он сжал губы, прищурился, потом хмыкнул:

— Ты точно не аристократка? А то тут ищут одну...

— Зачем аристократке работать разносчицей в трактире? — отрезала я. — И вообще, господин Иругн, не меняйте тему. Если у вас ко мне больше нет вопросов — я пойду работать. Там посетителей полон зал, — солгала я, с безупречным выражением лица. В зале было полтора купца и старик, заснувший в лжице пива на столе.

— Уволю.

— Тогда я перейду работать в трактир Сары. А вместе со мной уйдёт половина ваших клиентов.

— С чего бы им уходить?

— А вы думаете, они приходят ради ваших пирожков, в которых мука худшего сорта, чем в деревенском амбаре? Или, может, ради вашего разведённого пойла? Нет. У вас останутся путники, которым вы делаете скидки. А вот все местные будут у Сары. Потому что они приходят слушать, как я пою.

Он молчал. Но я видела, как ходит у него в горле. Видела — он считает. Считает убытки. Считает, сколько потеряет. Я ударила туда, куда нужно.

— Аника, сходи к Улиру, по-человечески тебя прошу, — голос стал почти мягким. Почти.

— Зачем?

— Просто отнеси ему этот свёрток. И всё. Больше я от тебя не требую.

— Вы вообще можете требовать от меня только быстрого разноса тарелок клиентам. Не собираюсь я идти через полгорода, чтобы передать вашему брату сомнительный свёрток.

— Сомнительный? Почему сомнительный-то?! Обычный свёрток, — развёл он руками. — Тебе просто нужно его отнести. Вот и всё.

Я молча покачала головой.

— Демоница! Даю шесть золотых!

— Ни за что.

Он стиснул зубы так, что аж подбородок дрогнул.

— Значит, будем торговаться, демоны тебя пожри!

Глава 11. Жадность девушку сгубила

Я резво перебирала ногами, проклиная свою жадность, любопытство и здравый смысл. Услышав про десять золотых, обещанные Игурном, они сговорились. Теперь я шла под дождем, бережно прижимая к груди сверток, который очень хотелось открыть. Но делать этого я не стала, лишние проблемы мне ни к чему.

На улице было безлюдно, интуиция с новой силой вопила об опасности, но потяжелевший от приобретенных десяти золотых, казалось, рюкзак заставлял идти дальше. Разрываемая на части сомнениями я все-таки дошла до нужного дома.

Это здание разительно отличалось от остальных. Все вокруг было серым и одинаковым, но при этом аккуратным и довольно милым. Этот же дом кричал красками. Зеленый, красный и фиолетовый цвета с желтым и оранжевым узором... Дом был по-настоящему безобразным, я даже поморщилась от подобного безвкусия. Даже наш с мамой деревенский домик, который мы собственноручно расписывали красками, выглядел лучше. Он тоже был ярким и кричал, что не похож на другие. Но в сравнении с этим убожеством наша небольшая избушка была прекрасна.

Я постучала в дверь, надеясь, что мне никто не откроет. Но надежды разрушились, когда Улир лично решил встретить гостью.

— О, ты ведь новенькая? — открыв дверь, сверкнул лысиной высокий мужчина. Е

го глаза непонятного цвета, широкий подбородок и грубые черты лица вызывали у меня какое-то отторжение. И дело даже не в уродстве, Улир не блистал красотой, но и безобразным не был. Я даже не знаю, чем он блистал, кроме большого количества монет в кошельке и той самой лысиной. И именно это отсутствие чего-то, что могло бы сделать его особенным, отличить от остальных, отталкивало меня, как церковник отгоняет нечисть. Странным так же было то, что братья были совершенно не похожи. Игурн — низенький мужчина с пронзительно голубыми глазами и забавной козлиной бородкой — отличался жадностью, любовью к громким скандалам и портовой руганью. Его брат не отличался ничем, был абсолютно лысым, высоким и тихим. Поэтому я боялась его, а не начальника. Не знаю, чего можно ожидать от такого тихого человека, таких я в жизни встречала мало.

— Да. Игурн велел передать это вам, — я протянула сверток мужчине, стараясь не поднимать взгляд.

Страх явно плескался в моих глазах. Не хотелось чтобы кто-то его видел.

— Ну, иди, — усмехнулся мужик, забирая свёрток. Усмешка у него вышла странная — будто он знал что-то, чего я не знала. И знал давно.

Я стояла секунду, глядя, как его пальцы цепко обхватывают свёрток. Любопытство, до последнего скребшееся внутри, выло, как голодный зверь. Оно тянуло за язык, подталкивало задать хоть один вопрос — что это, что внутри, зачем ему это, почему именно я? — но я промолчала. Слишком поздно. Слишком опасно.

Развернулась и ушла, не прощаясь, не оборачиваясь. Мне не хотелось видеть его лицо ещё раз.

Шла быстро, почти бежала, сжимая под подбородком полы плаща, который давно промок и теперь лип к телу, как вторая кожа. С каждым шагом одежда казалась тяжелее, и каждый порыв ветра будто специально пробирался под ткань, царапая холодом по мокрой спине.

“Сейчас — только добраться до Сары, — вбивала я себе в голову, будто ритм марша. Печь, тёплая еда, постель. Высохнуть. Отогреться. Переждать. И утром в путь до столицы”.

Трактир Сары стоял в самой глубине города. Чтобы попасть к нему, пришлоссь пройи через “потерянный квартал”, как его называли местные. Туда редко забредали праздные гуляки. Старые дома, облупленные вывески, узкие улочки, пахнущие гарью и помоями. Здесь жили те, кого не в городе. Здесь у каждого было прошлое, о котором не спрашивали, и имя, которое не повторяли дважды. И именно здесь я чувствовала себя почти… в безопасности.

Я уже сворачивала в переулок, ведущий к трактиру, когда это случилось.

Сначала — я услышала шаги. Чёткие, выверенные, быстрые. Не пьяная походка, не праздная прогулка. Это шли люди, которые знали, куда идут. И зачем.

Они появились внезапно — как грозовая туча на пустом небе. Высокие, в плащах, под которыми явно прятали оружие. Их движения были точными, стремительными. Не колебались, не петляли — как охотничьи псы, что учуяли след. Я сразу поняла: кого-то ищут. И не для беседы.

Первым порывом было — спрятаться. Сжаться, раствориться в тени, юркнуть в подворотню. Но было поздно. Один из них уже поймал меня взглядом, и я поняла: они меня заметили. И не просто заметили — оценили. И идут ко мне.

“Спокойно. Дыши. Не показывай страха. Они как волки — учуют, разорвут.”

— Господа? — голос мой звучал ровно.

Даже удивительно. Только пальцы дрожали, сжимающие плащ. Всё моё тело было натянуто, как струна. Всё нутро кричало: беги. Но ноги стояли, как вкопанные.

Иногда мне кажется, что я читаю свою жизнь, как книгу. Переворачиваю страницы, зная, что где-то впереди — глава, которую не переживу. Но остановиться — значит перестать быть собой. Значит позволить кому-то дописать мою историю за меня.

Один из наёмников резко замедлил шаг, вскинул голову, губы его тронула тень усмешки:

— Нашли!

Его голос прозвучал так, будто он только что выиграл крупную ставку.

— Это не она, — выплюнул второй, хмуро, резко, зло.

Я вздрогнула. Эта злость явно относилась не ко мне — но ощущение было такое, будто я виновата. В том, что не та. В том, что не оправдала ожиданий. В том, что… вообще попалась на глаза.

— Да как не она? Шон, это же точно Княжна! Посмотри! И лицо, и рост, и волосы — один в один!

— Посмотри внимательнее, олух, — рыкнул второй, которого, судя по всему, звали Шон. — Глаза другие.

Я молчала. Дыхание стало медленным, вязким. Мозг судорожно пытался анализировать, спасать, строить планы. Бесполезно.

— Но похожа ведь, — не унимался первый. — Может, это она… просто изменилась? Глянь сам! Очень похожа ведь на…

— На кого? — не выдержала я.

Нет, я поняла, что ищут некую Княжну. Но кто это? У нас князей сроду не водилось! Что это, прозвище какой-то воровки?