Не оглядывайся

Глава 1. Вернулся

– Ясос*, Стефáни! С возвращением!

– Ясос, ясос! Спасибо, тëтя Эуфими́я!

По залитой октябрьским солнцем улице на окрание Сухуми шагал высокий смуглый парень в солдатской форме. На первый взгляд, за два года здесь почти ничего не изменилось. Хотя нет, Георгий Чача срубил-таки засохший абрикос у ворот и посадил на его месте вьющуюся розу. Красиво будет... лет через пять. Иракли Георгадзе зачем-то покрасил дом в канареечно-желтый цвет.

Заглянув во двор к другу детства Алéкси Антóниу, парень заметил суетливого дымчато-серого пуделя. Странно, ведь Алекси всегда хотел немецкую овчарку...

– Лекс, выходи! – крикнул Стефанос, войдя в калитку.

В ответ в сараюшке в дальнем углу двора что-то взорвалось, пудель подскочил вверх на метр и залился визгливым лаем, через дверь хлипкой постройки вырвались клубы разноцветного дыма, а следом вывалился всклокоченное существо в закопчëных очках.

– Цыц, шавка, а то мяснику сдам! - ломким тенорком рявкнуло существо на пуделя.

– Ого, вот это салют в честь моего возвращения!

– Стеф! Обалдеть! Ты насовсем или на побывку?!

– Насовсем, насовсем, – парень обнял друга так, что тот запищал.

– Полегче ты, вояка!

– А ты всë такой же худосочный, как я погляжу.

– Всë как всегда, дружище: мать даёт деньги на обед в институте, а я покупаю на них всякую химическую дрянь.

– Как дом-то не спалил, Менделеев...

– Мать обезопасилась: в сарай выгнала со всеми реагентами, – засмеялся Алекси. – Если взорву эту халупу, сказала, – даже к лучшему, не придётся на снос тратиться. Ты куда сейчас?

– Да зайду домой, поднимусь к отцу, поздороваюсь и в гражданское переоденусь. Только приехал, увидал у тебя во дворе вот это серое недоразумение и решил заглянуть.

– Сеструха выклянчила за все пятёрки в прошлом учебном году.

– А овчарка как же?

– Э-э-э... – удручëнно махнул рукой друг, – мать сказала "только через мой труп"...

Родной дом встретил тишиной и прохладой. На входной двери с внутренней стороны – отметины от козлиных рогов. Напоминание о том, какую картину застал здесь отец, вернувшись сиротой из казахстанской ссылки**. В подвале жили свиньи, на первом этаже – козы, на втором – куры абхаза Наги Смыра. Сам хозяин живности занял справный дом соседей-греков, Павлидисов. Те как сгинули во время депортации – так никто о них и не слыхал. У Ксенакисов же домишко был попроще, и его предприимчивый Нага приспособил под хлев и курятник.

Глядя на глубокие выбоины – козёл у Смыра славился злобным норовом и крепостью рогов, – Стефанос вспомнил: не раз за чарочкой домашнего вина хохочущий дедушка Нага рассказывал о дне возвращения отца, словно хороший анекдот. Как распахнул тогда с ноги Александрос дверь новоиспечённого соседа, как оправдывался Нага, что занял дом лишь для того, чтобы уберечь от других претендентов до возвращения законных хозяев, как Александрос не верил, стучал кулаком по столу и кричал страшным голосом, суля Наге все кары небесные за вероломство. И как вышла из соседней комнаты дочка Наги, испуганно взглянула огромными янтарными глазами на шумного гостя, и Александрос осëкся, умолк и почувствовал: сердце срывается в пропасть. Никогда не встречал он прежде такой красоты и костьми теперь готов был лечь, лишь бы заполучить златоокую Хиблу в жëны. А повеселевший – ведь обошлось же без драки – абхаз тем временем метнул на стол бутылку чачи, велел дочке собрать закуски и позвал домочадцев праздновать знакомство с соседом. Оставил ночевать у себя, а наутро Александрос обнаружил себя вместе с Нагой и его сыном на строительстве сараюшки для соседской живности, и сосед панибратски называл его на абхазский манер Сандрó, а Хибла, накрыв мужчинам обед в саду, поймала горящий взгляд грека, смущëнно покраснела и, закрыв лицо рукавом, убежала.

Свадьбу сыграли через два месяца, когда переселили скотину и так же сообща привели в порядок дом Ксенакиса. Только эти следы от рогов бодливого козла оставили, то ли в знак того, что нет на свете ничего вечного, то ли как напоминание о том, что на любого забияку найдётся своя дверь.

Отсмеявшись, Нага и Александрос обычно вздыхали, наливали по чарке и молча поминали: один – дочь, другой – жену, погибшую от перитонита, когда Стефаносу только-только стукнуло тринадцать. Хибла сперва терпела странную боль, списывая на женское недомогание, а когда стало ясно, что это совсем другое, до больницы довезти уже не успели...

Желая подшутить над отцом, парень несколько раз громко топнул и заблеял козлиным фальцетом.

– Кого ещё там чëрт принëс?! – раскатисто донеслось со второго этажа.

– Солдата на постой пустишь, хозяин? – хохотнул Стефанос.

Наверху что-то упало, а следом послышались торопливые шаги отца, и вот он уже спустился по лестнице, бормоча: "Ну наконец-то, бездельник ты этакий". Оглядел сына с ног до головы, криво усмехнулся и приветственно ткнул кулаком в плечо:

– Перерос, отца перерос! Как посмел?!

– Твои метр с кепкой грех не перерасти! – не остался в долгу сын.

– Ха! Вызов мне бросаешь, мелкий?

– А давай. На кулаках или на руках?

– На руках!

Отец и сын, сев за стол, сцепились правыми руками и с минуту кряхтели, стараясь завалить один другого.

– Хорош бодаться, забияки! – раздался голос от двери.

Мужчины как по команде обернулись и увидели вошедшего с неизменной бутылкой домашнего вина дедушку Нагу.

– Неожиданно! – расхохотался Стефанос.

– Да чего тут неожиданного, – парировал дед. – Тëтка Эуфимия сказала тëтке Иликó, тëтка Илико – тëтке Ганне, тëтка Ганна – мне, а я уж только того и ждал.

– Быстрее телеграфа сработали, ничего себе...

– Так это же наше местное ТАСС – Трепливое Агенство Старых Сплетниц. Ну, что стоите! Мелкий бегом переодеваться, а ты, Сандро, организуй нам хорошей еды.

– Ты пришёл в дом к бездетному холостяку, ну откуда у меня еда, да ещё и хорошая, – проворчал отец, однако достал с полки ещё тëплый кукурузный хлеб и завёрнутый в марлю круг свежего сулугуни, от запаха которого рот Стефаноса тут же наполнился голодной слюной.

Глава 2. Те же и Марика

– У нас гости, Герман? – спросила женщина и, близоруко прищурившись, скользнула взором по лицам сидящих за столом.

– Да, милая, соседи наши зашли. Знакомься, Стефанос! Это моя дочь Зои, – радостно сказал Герман, беря малышку на руки. – А жену представлять не буду, ты с ней дольше моего знаком.

Девочка заулыбалась, загули́ла и радостно цапнула отца за бороду. А женщина, услышав имя гостя, вздрогнула и напряглась. Теперь она в упор смотрела на Стефаноса, а тот, не замечая пристального взгляда, с любопытством рассматривал малышку.

Хоть по статистике в паре у блондина и брюнетки с большей вероятностью родится брюнетка, Зои была из меньшинства. Цветом волос, глаз и кожи она была вся в славянскую породу Германа. Но особенное внимание привлекала её совершенно белая чëлка. Уже изрядно захмелевший Стефанос потянулся, чтобы потрогать эти странные волосы, но не успел: его остановила, ухватив за запястье, женская рука с тонкими длинными пальцами.

– Не смей.

Голос, до того напевный и нежный, зазвенел сталью, мгновенно воскресив узнаванием воспоминания и забытые чувства. Стефанос понял, кто эта женщина – мать Зои и жена Германа.

Десять лет они учились в одном классе и чуть ли не с рождения он водил дружбу с близнецами Ангелакисами, еë старшими братьями. Спроси его кто угодно, он ответил бы, что более мерзкого существа, чем Марика Ангелаки, представить невозможно. Бесила ли она его? О да. Сказать по правде, он иногда жалел, что она девчонка и нельзя её избить хорошенько. Когда в детстве они с близнецами и Алекси Антониу не принимали эту надоедливую гадину в игры, она орала и плакала до тех пор, пока не прибегала Афина и не отвешивала подзатыльники всем без разбору мальчишкам. Когда стали старше – мелкая заноза шпионила за ними и докладывала матери, если забавы братьев и их друзей принимали опасный, но такой притягательный оборот. Например, когда они мастерили парашют из простыни и собирались испытать его в прыжке из окна второго этажа, готовились сбежать на Северный полюс или договаривались жечь на свалке карбид.

В раннем подростковом возрасте, когда у большинства детей возникает противоречивое стремление отличаться от всех и при этом травить непохожих, Стефанос, разумеется, выбрал мишенью невыносимую соседку. Марика вызывала у него только одно желание – дразнить и унижать, но никогда, никогда не оставалась в долгу. Он кричал ей вслед "мощи!", потешаясь над её худобой, – она в ответ издавала горловой клокочущий звук и орала "павлин!", намекая на то, что голос у него рано сломался и не звучит так хорошо, как раньше. На "заучку" она отвечала "резонаторноголовым", а на "слепую курицу" – мудрëным словом "парасхи́т", вычитанным ею в какой-то девчачьей книжке. И тут же во всеуслышание поясняла, что парасхит переводится как неприкасаемый. Она показушно брезговала приближаться к нему, утверждая, что от него воняет, а он в отместку хватал еë за шею, запихивал насекомых ей за шиворот, прятал очки, выдергивал волоски из макушки, намереваясь набрать ни много ни мало – тысячу штук. В общем, делал всë то, на что взрослые в школе обычно говорят девочке "Да он просто влюбился в тебя, вот и лезет". Но он не был в неё влюблён, нет. Разве можно любить врага? Он ненавидел еë, и при встрече старался выплеснуть эту ненависть на ту, что её вызывала.

Шестой класс подарил им Германа Романовича Шумского, молодого учителя литературы и русского языка из Москвы. Поговаривали, был он из профессорской семьи, но отказался от места в столичной школе, ринувшись в самое пекло многоязычья: многие из его учеников по-русски начали учиться говорить только в семь лет. Очень скоро ребята за глаза стали звать москвича просто Германом. Сперва просто предметник, два года спустя он получил классное руководство именно в их классе. Учитель изо всех сил старался сдружить детей, придумывая для этого походы, викторины, вечера музыки и поэзии. Подростки, с которыми раньше никто ничего подобного не устраивал, сперва отнеслись к его затеям настороженно. Но потом, поняв, что всë это от души, интересно, с юмором и всерьёз, а главное – не для галочки, втянулись и сами стали подбрасывать учителю идеи для новых "классных приключений", как совместно окрестили их они. На этом фоне противостояние Стефаноса и Марики стало как-то особенно заметным.

Герман был не из тех, кто мог бы отмахнуться и сказать "он влюбился". Заметив как-то раз Марику плачущей в уголке после очередного таракана за шиворотом, подошëл и стал расспрашивать. На следующей перемене поговорил со Стефаносом. О чëм был разговор – знали только они. Но с той поры Стефанос почти перестал цепляться к однокласснице. Тем более, что девушки стали интересовать его совсем с другой, восхитительной и волнующей стороны. Одно только не давало ему покоя – навязчивая идея о коллекции волосков. Он продолжал исподтишка её реализовывать, а девочка не спешила жаловаться классному руководителю. Стеснялась.

Тысячу волосков Стефанос так и не насобирал. Девчонка пропала на всë лето и два месяца девятого класса. Герман на классных часах говорил что-то про болезнь и даже организовывал коллективное письмо в больницу. Но, честно говоря, Стефаноса не интересовало, куда именно подевалась Марика. Целое лето никто не мешал ему и его друзьям наслаждаться жизнью. И это было незабываемо.

Но в ноябре девушка вернулась, и вместе с ней вернулся охотничий азарт. Почуяв развлечение, Стефанос пересел за вторую парту, чтобы оказаться позади своей жертвы, и на алгебре, пока все были заняты разбором заковыристой задачи, протянул руку и дёрнул со всей силы за одиноко торчащий волосок. Он ожидал, что девчонка вскрикнет, как обычно, и можно будет посмеяться над тем, как её будет отчитывать училка. И совершенно опешил, когда в его руке вместо одного волоска оказалась вся шевелюра одноклассницы. Некстати взглянувшая в их сторону математичка налилась свекольным цветом и хватала ртом воздух, словно рыба. А Ангелаки медленно повернула голову, с каменным лицом встала, забрала из рук растерянного Стефаноса парик и вернула на совершенно лысую голову. В этот момент ему показалось, что время остановилось, и на свете существует только это: обтянутая гладкой с голубоватыми прожилками кожей макушка, смешные уши и – за толстыми линзами очков – полные тоски и слëз глаза, лишëнные ресниц. И только теперь он разглядел, что бровей у Марики тоже не было. Как в методичке "Симптомы лучевой болезни", которую недавно показывал им физрук на уроке начальной военной подготовки. Подросток потянулся потрогать безбровый лоб, но тонкая рука остановила его.