Не открывай дверь дьяволу

Глава 1

Я уверенно шагаю к своему новому особняку в этом гадком городишке на трех островах. Камни мостовой отполированы дождями и каблуками до скользкого блеска, в воздухе висит запах рыбы, тины и человеческой нищеты.

Особняк — подарок, если так можно назвать наглое указание Левиафана «освоиться на новом месте». Высокий, угрюмый, с остроконечными шпилями, похожими на клыки. Он стоит на самом краю третьего острова, и с его террасы открывается великолепный вид на болотистые просторы и темный лес. Что ж, по крайней мере, соседей будет мало.

За моей спиной бесшумно следует Сильван. Его присутствие я чувствую не шагами — их нет, — а тихим сгущением тени. Он несет мой дорожный чемодан. Не тот, что с платьями, а другой. Маленький, черный, окованный сталью. В нем — мой личный набор для чаепития. Странное дело верно? Вампирам не нужен чай, но я его до сих пор обожаю.

— Вы снова ворчите про себя, госпожа, — его голос доносится сзади, ровный и лишенный интонаций, как стук капель по камню.

— Я не ворчу, — огрызаюсь, не оборачиваясь. — Я констатирую факты. Это место пахнет отчаянием и селедкой. Идиотские мосты, идиотские кареты. Три острова, чтобы почувствовать себя в ловушке со всех сторон.

— Как будет угодно, — отзывается Сильван. Его любимая фраза, когда он считает, что я капризничаю.

Массивная дубовая дверь особняка поддается ему без единого скрипа. Внутри пахнет пылью, воском для полов и ожиданием. Просторный холл, лестница, ведущая в темноту второго этажа. Все прилично, богато и бездушно.

Я сбрасываю плащ прямо на пол, и он тут же бесшумно исчезает — подхваченный Сильваном, который уже поставил чемодан на мраморный столик.

— Осмотреть дом, приготовить покои, нанять приличную прислугу, не склонную к лишним вопросам, — перечисляю я, прохаживаясь по холодному полу. — И найти местную библиотеку. Мне нужно хоть какое-то развлечение в этой дыре. Фолианты по архитектуре мостов, что ли. Или трактаты о разведении болотных комаров.

— С библиотекой может возникнуть сложность, моя госпожа, — Сильван не двигается с места, его руки в черных перчатках сложены за спиной. — Здешний правитель, барон, славится своей… скажем так, практичностью. Искусство его интересует лишь как инвестиция.

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как в уголках губ играет раздраженная усмешка.

— Ты хочешь сказать, что здесь нет ни одной приличной книги?

— Я хочу сказать, что потребуется время, чтобы найти то, что заслуживает вашего внимания.

Вздох. Драматичный, театральный, каким я позволяю себе вздыхать только перед ним. Это начало долгой, скучной эпопеи обустройства. Не охота, не интриги, а обои и слуги. Отвратительно.

— Иди, — говорю я, махнув рукой. — Начинай эту каторгу. Я… осмотрю сад. Если он, конечно, есть в этом болоте.

Сильван кланяется, скользя в сторону служебных дверей, а я прохожу вглубь дома. Окно в конце коридора манит тусклым светом. Открываю его — и вижу не сад, а запущенный парк, плавно перетекающий в мрачный, почти черный лес. И между голых деревьев, на краю поляны, стоит старая, полуразрушенная мельница. Обычная картина для этих краев. Но что-то цепляет взгляд. Движение. Или его отсутствие. Тень. Белая тень.

Я щурюсь, позволяя зрению стать острее, пронзить вечерние сумерки. На пороге мельницы неподвижно стоит фигура. Худой, почти прозрачный мальчишка в грязных лохмотьях. Его волосы — неестественного, снежного белого цвета. Он не суетится, не пытается спрятаться. Нагло смотрит на особняк. Смотрит на меня.

И в его бледных, розоватых глазах нет ни капли того страха, к которому я давно привыкла. Ни восхищения, ни ужаса. Только тихое, изучающее любопытство, как у лесного зверька, увидевшего незнакомую, но не опасную птицу.

Это так неожиданно, что я замираю. Мой взгляд, обычно заставляющий людей отводить глаза и молиться, разбивается о его спокойную отстраненность.

Я чувствую, как уголок моего рта сам собой приподнимается. Скука отступает, уступая место острому, живому интересу. В этом гадком месте, среди болот и вонючей рыбы, я нашла нечто куда более занятное, чем библиотека.

Не отрывая от него взгляда, я медленно оборачиваюсь.

— Сильван! — мой голос звучит в тишине особняка звонко и властно. — Отмени все планы на вечер. У нас появилось куда более интересное дело.

Через мгновение Сильван бесшумно возникает в дверном проеме, как будто был там всегда. На его лице — привычная маска спокойствия.

— Принеси мне все, что можно узнать об этом городе, — говорю я, не отводя взгляда от темнеющего леса, где растворилась белая тень. — Архивы, слухи, отчеты о налогах, даже сплетни прачек. Особенно — о его окраинах. О тех, кто здесь живет… и о тех, кого здесь предпочитают не замечать.

Он делает едва уловимый кивок, который означает «будет исполнено», и так же беззвучно растворяется в полумраке коридора, оставляя меня наедине с тишиной нового дома.

Я медленно поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж. Дерево ступеней поскрипывает под моими каблуками — единственный звук, нарушающий гнетущую тишину. Здесь пахнет еще сильнее — пылью, старым деревом и чужими жизнями, которые когда-то здесь текли. Мне предстоит перебить этот запах своим — ладаном, сушеными травами и холодным камнем.

Глава 2

К утру особняк преображается. Нельзя сказать, что он стал светлее или уютнее — нет, он все такой же мрачный, готический, с высокими потолками, в которых гуляет сквозняк. Но теперь он не грязный, а стерильно чист. Каждый паркетный квадратик сияет воском, оконные стекла искрятся, пропуская слабый рассвет, и даже паутины в углах, похоже, решили, что им здесь не место. Пахнет теперь не плесенью, а хвоей, воском и холодным камнем. Сильван, должно быть, не смыкал глаз всю ночь, превращая заброшенное поместье в безупречную декорацию. Мне давно не нужно спать по ночам, но мой слуга лишь сорок лет назад был обращен в вампира и до сих пор имеет эту глупую человеческую привычку.

Он появляется в дверях будущей библиотеки как раз тогда, когда я заканчиваю осматривать свои владения. В руках у него не чаша с кровью, как обычно поутру, а аккуратная папка из темной кожи и стопка местных газет, которые выглядят жалко и кустарно.

— Утренние сводки, моя госпожа, — произносит он, кладя бумаги на единственный пока что стол в комнате. Его голос ровный, но в глазах — легкая усталость, та самая, которую он никогда не позволит себе показать открыто. Он провел ночь не только в уборке. — И кое-что более… важное.

Я подхожу к столу, отодвигая газеты. «Голос Островов», «Торговый Вестник». Заголовки кричат о росте цен на зерно и новых налогах на мостовой переход. Скучно и предсказуемо. Но вот папка…

Открываю ее. Внутри — не официальные доклады, а что-то гораздо ценнее: переписанные от руки заметки, выписки из судебных архивов, судя по всему, добытые нелегально, отчеты о «недостачах» в городской казне, списки кораблей, приходящих в порт под странными флагами, и уходящих с пустыми трюмами, но оставляющих в портовых счетных книгах жирные суммы. Имена, даты. Все аккуратно систематизировано почерком Сильвана, острым и безошибочным.

— Барон Эдгар Вильгельм фон Хольт, — медленно произношу я, пробуя на вкус имя правителя этого болота. — Судя по всему, он не просто «практичен». Он гнилой насквозь.

— Хищения из городской казны носят систематический характер, — подтверждает Сильван, стоя чуть поодаль. — Он искусно маскирует их под расходы на «благоустройство» и «оборону от речных пиратов». Пиратов, к слову, никто никогда не видел. Зато видели новые яхты в его личном владении.

Я перелистываю страницу. Следующий раздел. Работорговля. Под видом «трудовых контрактов» и «погашения долгов» сюда свозят людей с окраин. Их «распределяют» по домам знати или на опасные работы — в каменоломни на дальнем острове, на очистку сточных канав. Смертность высокая, но барону все равно — поток не иссякает.

И наконец — самый циничный раздел. Проституция. Не уличная, нет. Речь о сети «салонов» под покровительством самого барона, куда поставляют самых красивых девушек и юношей из тех же «должников» или просто сирот с окраин. Все прикрыто шелком, музыкой и ложным лоском. Это бизнес. Грязный, доходный и совершенно безнаказанный.

Я откидываюсь на спинку стула, и он противно скрипит. За окном бледнеет небо над третьим островом. Картина вырисовывается ясная, как грязная лужа.

— А простой народ? — спрашиваю я, уже догадываясь об ответе.

— Живет в бедности, моя госпожа, — говорит Сильван. — Сводит концы с концами. Рыбачит, если позволяет баронская лицензия. Работает за миску похлебки. Боится говорить. Боится жаловаться. Боится даже слишком громко вздохнуть, чтобы не привлечь внимание сборщиков налогов или баронских «вербовщиков». Лес и болота кормят лишь самых отчаянных. Вроде…

Он не договаривает. Но я понимаю. Вроде того беловолосого мальчишки на пороге мельницы. Альбиноса, на которого, наверняка, показывают пальцами и которого обходят стороной. Он выживает на самой обочине этого мира, в зоне, где заканчивается власть даже баронской жадности и начинается царство тины, волков и одиночества.

Во мне что-то шевелится. Не жалость. Упаси боже. Скорее… понимание. Это город-труп, и барон — главный червь, поедающий его изнутри. И в этой гниющей экосистеме завелись самые разные интересные организмы.

Я закрываю папку. Утро уже наступило, а с ним пришло и четкое понимание расстановки сил.

— Интересно, — говорю я вслух, глядя на потолок. — А знают ли об этом наши дорогие Охотники? Или их деятельность тоже… лицензирована бароном?

Сильван молчит. Он знает, что это риторический вопрос.

Мой взгляд скользит по скучным заголовкам о налогах и затонувшей барже, и вдруг цепляется за что-то другое. Не кричащее, а скорее притаившееся в уголке на второй полосе «Голоса Островов». Заголовок набран мелким, но жирным шрифтом: «ДЬЯВОЛ В ГОРОДЕ? НОВЫЕ СЛУХИ С ОКРАИН».

Ирония щекочет мне нервы. Я разворачиваю газету.

«Наши корреспонденты, — гласит текст, — продолжают получать тревожные сообщения от жителей окраин, в особенности с земель, примыкающих к Западному лесу. Речь идет о загадочном существе, уже несколько лет наводящем ужас на окрестных крестьян. Свидетели, пожелавшие остаться неизвестными, описывают его как «получеловека» неестественной, призрачной наружности».

Я приподнимаю бровь и читаю дальше, с возрастающим, почти озорным интересом.

«Сообщается, что у существа волосы белы, как первый снег, а глаза – розовые, словно у слепого кролика. Оно не говорит, лишь молча наблюдает из чащи или со старых развалин. Некоторые утверждают, что видели, как оно двигается бесшумно, как тень, и исчезает, словно растворяясь в воздухе».

«Крестьяне окрестили его «Отродьем Дьявола», «Белой Смертью» и «Лешим-искусителем». Говорят, что его взгляд наводит морок, а появление сулит болезни скота и неурожай. Несколько смельчаков из деревни у мельницы пытались выследить существо или даже прогнать его камнями, но оно неизменно ускользало, оставляя лишь чувство ледяного страха».

И тут следует самая пикантная деталь. «Несмотря на многочисленные жалобы, отправленные в городскую управу, со стороны достопочтенного барона Эдгара фон Хольта не последовало никаких действий. Чиновники отмахиваются от подобных «сказок для темных деревенщин». Некоторые смеют предполагать, что барон просто не считает подобную… проблему достойной своего внимания или городской стражи. Так ли это? Или же у власти есть свои резоны закрывать глаза на странные происшествия в лесах?»

Глава 3

Выйдя из лавки со свертком, завязанным бечевкой, я решаю не спешить обратно. Теперь, когда я пригляделась к городу, мне хочется услышать его голоса. Не официальные сводки, а ту самую почву, из которой проросли суеверия. Я сворачиваю с главной улицы в лабиринт узких переулков первого острова, где жизнь бьет ключом прямо на мостовой.

Я выбираю собеседников не случайно. Не купцов — те слишком озабочены прибылью. Не молодых парней — в их глазах уже может быть дерзость. Я подхожу к старухе, торгующей вязаными носками у входа в темный переулок, к дровосеку, грузящему сырые поленья на телегу, и к трактирщику, выносящему пустые кружки из своего заведения «У Ржавого Якоря».

Каждый раз я задаю один и тот же вопрос, меняя лишь интонацию: от почтительного любопытства у старухи до делового интереса у трактирщика.

— Скажите, я слышала странные истории про эти места. Про какого-то… призрака в лесу? Мальчишку не от мира сего?

Их реакция мгновенна. Сначала настороженность, потом страх, заставляющий оглянуться по сторонам, и наконец — щемящее, жуткое желание поделиться, выплеснуть этот страх наружу. И они начинают рассказывать. И я слушаю, пряча за маской светской дамы дикий, жадный восторг.

Легенда первая, от старухи с вязаными носками, ее голос — шепот, полный табачной хрипоты:

— Ах, милочка, ты про Отродье… — она крестится дрожащей рукой. — Это не мальчишка. Это дух. Когда душа ребенка проклята еще в утробе, она рождается белой, как мел, и глаза у нее, как у мертвеца. Он не ходит, милочка, а скользит. По опушке, по берегу. И стучится. В дверь. Негромко так, раз, другой. Если открыть… — она понижает голос до почти неслышного, — то за ним войдет в дом сама Черная Жрица. Она примет облик твоей бабушки или пропавшего сына, обнимет, а на утро вся семья будет лежать холодная, без единой ранки, но с лицами, искаженными таким ужасом, что и на том свете не забудут. А он, белое отродье, будет стоять за окном и смотреть своими розовыми глазами. Стук в дверь — это не он стучит. Это смерть через него дает о себе знать.

Внутри меня что-то ликует. Какая поэзия! Какая первобытная, готическая красота! Они превратили его тишину и, возможно, случайный стук ветки о ставень в целый ритуал смерти. Я едва сдерживаю улыбку, делая на лице соответствующее выражение ужаса.

Легенда вторая, от дровосека, мужик коренастый, с руками, как лопаты, но глаза бегают:

— Он в лесу хозяйничает. Не зря его Лешим-искусителем кличут. — Мужчина сплевывает. — Ведет путников в чащобу, на топи. Не криком, нет. Он… глазами. Глянет на тебя, и в голове у тебя голос появляется. Тихий, нашептывающий: «Сюда иди, здесь грибов полянка» или «тут зверька тропа». А сам стоит, не двигается. И идешь ты, идешь, а оказываешься или на краю обрыва, или в самом сердце болота, где топи засасывают. А он уже на другом берегу стоит, смотрит. Будто проверяет, поддался ли ты. Говорят, он так души забирает. Не сам, а лесу на корм отдает. Потому барон и не трогает его — мол, пусть в лесу сидит, меньше народу в городских тюрьмах кормить.

Вот это поворот! Они наделили его не просто зловещей пассивностью, а активным, почти интеллектуальным злом — способностью искушать! Это уже уровень архетипа, древнего, как сам лес. Восторг бурлит во мне, как шампанское. Я согласно киваю, изображая благодарность за предостережение.

Легенда третья, от трактирщика «У Ржавого Якоря», он оттирает кружки грязной тряпкой, понижает голос, когда в трактире ненадолго стихает гул:

— Самое страшное, сударыня, это то, что он — живое проклятие на весь наш край. — Трактирщик мрачно смотрит в окно, в сторону леса. — С тех пор как он объявился, у нас коровы молоко с кровью давать начали. Яблоки наливаются червоточиной прежде, чем созреть. Девушки красоту теряют, волосы седеют. А дети… дети, которые его увидят, начинают рисовать углем на стенах одни и те же знаки — круги с точкой внутри. И перестают говорить. Совсем. Он не убивает сам. Он высасывает жизнь, удачу, саму душу из земли и людей. Он — дыра. Белая, холодная дыра в нашем мире, через которую утекает все хорошее. Вот почему баронские солдаты даже близко к тем местам не подходят. Не из-за приказа. А из-за страха. Кто захочет стать пустым сосудом?

Это уже гениально! Они сделали его козлом отпущения за все свои беды — от скота до собственного невезения! Целая космология зла, сосредоточенная на одном существе. Моя рука, сжимающая сверток с книгой, дрожит от удовольствия. Это интересней, чем я могла предположить.

Я благодарю всех троих, оставляя на прилавке старухи на пару монет больше, чем стоили ее носки — за лучший рассказ. И направляюсь домой, к своему мрачному особняку.

Мой разум горит. Эти легенды — шедевры народного творчества, выкованные из страха и невежества. Они невероятно, восхитительно глупы и в то же время прекрасны в своей образности. И самое главное — они рисуют портрет самого интересного существа во всем этом городе. Существа, которое, судя по всему, даже не подозревает, какую грандиозную, жуткую роль ему отвели в местном фольклоре.

Мне не терпится познакомиться с этой «живой дырой», этим «искусителем» и «вестником смерти» лично. И, может быть, подарить ему книгу. Просто чтобы посмотреть, как он отреагирует. Ведь какой же дьявол не оценит хорошего травника?

Я возвращаюсь через мосты, все еще наслаждаясь послевкусием услышанных легенд. Они крутятся в голове, как дым, складываясь в причудливый и восхитительный узор человеческой глупости. Мои шаги по брусчатке легки, почти танцующи. Этот город, эта грязь, этот страх — все это вдруг обрело для меня пикантную прелесть. Как отвратительное, но увлекательное представление.

Я выхожу на центральную площадь острова, где всего час назад наблюдала за ратушей. Теперь здесь немного больше жизни: чиновники в сюртуках снуют по ступеням, несколько богато одетых горожанок выбирают ленты у лавки галантерейщика.

Именно в этот момент из массивных дверей ратуши выходит небольшая свита. В центре нее — мужчина. Он невысок, плотно сбит, одет в бархатный камзол цвета запекшейся крови, отороченный дорогим, но уже потертым мехом. Его лицо — лунообразное, с тяжелой челюстью и маленькими, словно свиные, глазками, которые, однако, невероятно быстро и оценивающе скользят по окружению. Это барон. Эдгар фон Хольт. Он выглядит именно так, как и должен выглядеть человек, чье правление держится на хищениях и страхе: сыто, самодовольно и слегка грязновато даже в роскоши.