Не отпускай. Борьба за жизнь

Глава 1

Тени в переулке за «Монархом» были густыми и жирными, впитывая в себя запахи асфальта, мусора и чужой роскоши. Я прислонился к холодному кирпичу, давая глазам привыкнуть к темноте. В кармане пальто лежал телефон, молчавший, как и было условлено. Молчание Милы было для меня сейчас важнее любой сводки. Оно означало, что она в безопасности. Что они в безопасности.

Мысль об этом до сих пор обжигала изнутри, как глоток крепкого спирта. Не страх. Не паника. Странная, всепоглощающая ясность. Весь мир, со всеми его угрозами и сложностями, вдруг резко фокусировался на одной простой, железной задаче: создать пространство, где эта новая, хрупкая жизнь сможет стать сильной. Все остальное — Гипс, Шах, прошлое, долги — было теперь просто препятствиями на пути. Препятствиями, которые нужно устранить.

— Все чисто, — тихий голос в миниатюрном наушнике принадлежал Руслану, одному из ребят Шаха, засевшему на крыше с прибором ночного видения. — У задней двери два человека. Скучают.

— Понял, — пробормотал я. Маршрут через винный погреб, который упомянула Мила, проверяли три часа назад. Он был на замке, но система действительно оказалась старой, консервной. Не для серьезного проникновения, а для бегства — идеально.

Шах подошел бесшумно, появившись из темноты, как часть ее. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня.
— Час, — сказал он без предисловий. — Собрание у него в кабинете на втором этаже. Будут «Бухгалтер», пароца адвокатов в дорогих костюмах и, возможно, еще пара теней. Охрана на первом этаже и у входа.
— Уязвимость?
— Жена, — усмехнулся Шах, и в его голосе сквозил холодный оттенок уважения к найденной Милой слабости. — Сегодня вечером она на каком-то благотворительном аукционе. Сын дома, с новой гувернанткой. Наши люди уже рядом с их особняком. Тихие, ненавязчивые. На всякий случай.

«На всякий случай». Это означало: если здесь, в «Монархе», что-то пойдет не так, у Гипса появится очень личная, очень болезненная проблема. Я кивнул. Методы грязные, но Гипс начал эту игру, выбрав целью женщин. Мы просто меняли правила.

План был не в штурме. План был в разговоре. Но разговоре с позиции такой силы, чтобы даже в своем кабинете, в окружении своих людей, Гипс почувствовал лезвие на горле.

Я посмотрел на светящиеся окна второго этажа. Там, за бронированным стеклом, сидел человек, решивший, что наша с Милой жизнь — это прах у него на дорогой обуви. Человек, из-за прихоти которого погиб мой друг, в ту ночь когда взорвали машину.

В груди закипала знакомая черная ярость. Но теперь ее сдерживал не просто расчет. Ее обволакивало, направляло в четкое русло что-то новое. Острое чувство долга, которое было куда страшнее простой мести. Я больше не был одиноким волком. Я был частью системы. Щитом. И щит должен быть непробиваемым.

— Пора, — сказал я Шаху.

Мы двинулись не к парадному входу, а дальше вглубь переулка, к неприметной металлической двери, ведущей в подсобку соседнего ресторана. Руслан заранее «подготовил» замок. Через пять минут мы уже были в узком служебном коридоре, пахнущем моющими средствами и старым жиром. Отсюда был проход в общий с клубом подвал. Мила была права: система безопасности здесь была показной, для галочки. Гипс слишком полагался на страх, который внушал.

В подвале, среди бочек с пивом и ящиков, пахло сыростью и плесенью. Я остановился перед неприметной, обитой железом дверью — входом в винный погреб «Монарха». Рядом щиток с проводкой. Шах, не говоря ни слова, достал тонкие щипцы и через минуту тихого щелчка отключил сигнализацию на этом сегменте. Не всю систему — это вызвало бы тревогу, — только контур на эту дверь. Старая система. Как она и сказала.

Дверь открылась беззвучно. Мы вошли в царство прохлады, деревянных стеллажей и бутылок с пыльными этикетками. И здесь, в самом конце, была еще одна дверь — уже на служебную лестницу, ведущую на первый этаж клуба, прямо в сторону охраны.

Наша цель была иной. В углу погреба, за массивным стеллажом с коллекционным каберне, была потайная дверь лифта. Не для гостей. Для хозяина. И для особых поставок, которые не должны были проходить через общие помещения. Информацию о нем Шах добыл за огромные деньги от одного из бывших прорабов, строивших этот клуб.

Лифт, старый и тесный, с тихим жужжанием повез нас наверх. Он открылся прямо в небольшой гардероб, примыкавший к кабинету Гипса. Мы вышли в темноту. Через тонкую стену из дорогого дерева доносились приглушенные голоса.

Я приложил ухо. Голос Гипса — низкий, уверенный, с привычными нотами раздражения.
— ...недооценивали. Думали, пароца беженцев. Оказалось, у них зубы есть. И союзники.
— Союзники временные, Егор Викторович, — это должен быть «Бухгалтер», голос скрипучий, подобострастный. — Шаху нужна была причина ударить. Теперь она есть. Но его интересы — бизнес. Он не будет ввязываться в войну до конца из-за чужой женщины.
— Она не «чужая» для Саада, — прозвучал еще один голос, незнакомый. Адвокат. — Это его слабость. И ее нужно давить.

В груди что-то холодное и тяжелое разлилось по венам. Слабость. Они все еще так думали. Они не понимали, что эта «слабость» уже превратилась в главную силу. В причину, по которой я не отступлю. Никогда.

Я посмотрел на Шаха. Он кивнул. План был прост: войти неожиданно. Сделать так, чтобы они поняли — их крепость не такая уж неприступная. Показать, что мы знаем больше, чем они думают. И выложить на стол наш ультиматум: прекратить охоту. Навсегда. Иначе война перейдет в такую фазу, где пострадают не только бизнес-интересы, но и самое дорогое.

Я взялся за ручку двери. Она не была заперта. Гипс чувствовал себя в полной безопасности в своем логове.

Я глубоко вдохнул. Вспомнил лицо Милы в свете лампы в той безопасной квартире. Ее спокойную, новую решимость. Ее руку на животе. Это придавало сил больше, чем любая ярость.

И я толкнул дверь.

Она открылась бесшумно, на хорошо смазанных петлях.

В просторном, обшитом дубом кабинете воцарилась мертвая тишина. За массивным письменным столом из красного дерева сидел Гипс — мужчина лет пятидесяти с пяти, с тяжелым, осевшим лицом и дорогими часами на запястье. Рядом, подобострастно склонившись, стоял тщедушный «Бухгалтер». У стены замерли два человека в безупречных костюмах.

Глава 2

Слово «Скоро» горело на экране, как уголь в темноте. Я не ответила. Не нужно было. Это простое слово несло в себе целый мир: он жив, он цел, опасность миновала. По крайней мере, на сейчас.

Вернулась способность дышать полной грудью. Я отложила телефон, встала и подошла к окну. Город все так же сверкал, но теперь его огни казались не враждебными слепками, а просто фоном. Фоном для нашего маленького, хрупкого островка.

Пришлось ждать дольше, чем я ожидала. Время растянулось, наполненное не тревогой, а странным, почти болезненным нетерпением. Я навела порядок в уже и так стерильной квартире, переставила кружку на кухне, снова и снова проверяла замок. Тело требовало действия, а разум твердил: жди.

И вот, наконец, тихий, но уверенный стук в дверь. Три удара, пауза, еще два. Наш код. Сердце ёкнуло, но уже не от страха.

Я открыла. Он стоял в дверном проеме, засыпанный морозной крошкой ночи. Пальто было распахнуто, лицо — бледное от усталости и напряжения, но глаза… Глаза горели. Они нашли меня в полумраке прихожей, и в них что-то дрогнуло, оттаяло.

Не говоря ни слова, он переступил порог. Дверь закрылась с глухим щелчком бронированного замка. И только тогда, в этой герметичной тишине нашего убежища, он выдохнул. Длинно, с дрожью. Весь его железный каркас, вся собранность, державшие его на плаву последние часы, дали небольшую, почти незаметную трещину.

— Саад… — начала я.

Он не дал договорить. Одним шагом сократил расстояние между нами. Его руки, холодные снаружи от ночного воздуха, обхватили мое лицо с такой осторожностью, будто я была хрустальной. Его взгляд впивался в мой, ища подтверждения, ища того самого секрета, что связывал нас теперь прочнее любых клятв.

— Ты в порядке? — его голос был низким, хриплым от напряжения. — Все хорошо? Ничего не болело? Никого?

— Все хорошо, — прошептала я, прикрывая глаза, чувствуя тепло его ладоней на своих щеках. — Тишина. Полная тишина. А ты? Он… согласился?

— Он сделал вид, что это его решение, — ответил Саад, и в его голосе прозвучала усталая усмешка. — Но он понял. Боится. Это главное.

Его большие пальцы нежно провели по моим скулам, затем опустились ниже, скользнули по шее, к плечам, как будто заново выстраивая мой образ в своей памяти, проверяя целостность. Потом его взгляд упал ниже, на мой живот, скрытый мягкой тканью домашней одежды. В его глазах вспыхнуло что-то первобытное, трепетное и невероятно сильное.

Он медленно, почти нерешительно, опустился на одно колено прямо в прихожей. Его руки отпустили мое лицо и легли на мой живот — широкие, сильные ладони, привыкшие к тяжести оружия и грубости мира, теперь лежали с невыразимой бережностью.

Он прижался лбом к моему животу, закрыл глаза. Дышал глубоко и неровно. Я видела, как дрожат его веки, как сжаты его челюсти. Он не произносил слов. Не нужно было. Вся буря, через которую он прошел, вся ярость и холодный расчет — все это таяло здесь, у моего тела, превращаясь в молчаливую, оглушительную клятву.

Я запустила пальцы в его густые темные волосы, сбившиеся от ветра. Поглаживала, успокаивая. Стояла, приняв его тяжесть, его тихое потрясение. Мы были двумя половинками одного целого: он, только что вышедший из пасти льва, и я, охранявшая наше самое сокровенное. И в этой тишине, в этом простом прикосновении, была романтика куда более глубокая, чем любая страсть. Романтика абсолютного доверия. Романтика общего будущего, ради которого только что велись переговоры под дулом незриого пистолета.

Он поднял голову. Его глаза были влажными. Он не стыдился этого.
— Прости, — хрипло выдохнул он. — Прости, что втянул тебя в это. Что теперь… с этим…

Я опустилась перед ним на колени, сравнявшись с его лицом.
— Ты ничего не втянул, — сказала я твердо, глядя прямо в его глаза. — Я вошла сама. С открытыми глазами. А это… — я взяла его руку и снова прижала к своему животу, — это не обуза, Саад. Это наша броня. Наша причина. Ты почувствовал это там, у него в кабинете, да? Это дало тебе силу.

Он кивнул, не в силах говорить.
— Ты сражался за нас, — продолжила я тихо. — А я ждала. И охраняла. Так и будет. Мы — команда.

Он наконец заговорил, его голос набрал твердости:
— Так больше не будет. Никаких убежищ в чужих квартирах. Я уже дал указания Шаху. Через пару дней у нас будет дом. На отшибе, тихий, безопасный. С лучшей охраной. Наш дом.

Слово «наш» прозвучало как гимн. Оно означало не просто стены и крышу. Оно означало начало. Яркий луч в темном туннеле.

— А пока, — он поднялся, помог мне встать, — пока я здесь. И я не отпущу тебя ни на шаг.

Он повел меня не в спальню, а в гостиную, усадил на широкий диван, укутал пледом, который пах чужим стиральным порошком. Сам снял пальто, пиджак, остался в простой темной футболке, обнажив усталые, но все еще собранные мышцы плеч. Он принес два стакана воды, сел рядом, не обнимая, а просто прижавшись плечом к плечу, давая мне — и себе — чувство простого, твердого присутствия.

— Расскажи, — попросила я, положив голову ему на плечо. — Все. Как это было.

И он рассказывал. Медленно, с паузами. О темном переулке. О старом лифте. О голосах за дверью. О том, как произнес имя его сына. Я слушала, и моя рука лежала на его груди, чувствуя ровный, сильный стук его сердца. Он рассказывал не как о подвиге, а как о тяжелой, грязной работе, которую нужно было сделать. Чтобы очистить путь.

— Он боится, — повторил Саад в конце. — Но он, как раненый зверь. Опасный. Мы купили время, Мила. Не более.

— Времени достаточно, — прошептала я. — Чтобы найти настоящую безопасность. Чтобы стать сильнее.

Он повернул голову, его губы коснулись моей макушки.
— Ты и так самая сильная женщина, которую я знаю.

Это была не лесть. Это была констатация факта. И в этих словах, в этой тихой близости на чужом диване, среди ночи, полной отголосков только что отшумевшей бури, расцветала наша особая романтика. Романтика выживших. Романтика союзников. Романтика двух людей, которые нашли друг в друге не просто страсть, а крепость. И теперь им предстояло вместе построить в этой крепости дом.

Глава 3

Утро было серым, прозрачным, будто город прикрыл синяки под глазами тонкой вуалью тумана. Саад вышел на крышу того же безопасного дома, где томилась Мила. Здесь, среди голых бетонных выступов и спутниковых тарелок, его ждал Шах.

Тот стоял спиной, глядя на расплывчатые очертания города, и курил. Его осанка, всегда прямая и непоколебимая, сегодня казалась сломленной тяжестью невидимой ноши. Пепел с сигареты осыпался длинной колонной, не замечаемый им.

— Дом нашел, — без предисловий сказал Шах, не оборачиваясь. Голос был глухим, лишенным привычной стальной окраски. — Под Москвой. Бывший объект связи, перестроен. Территория своя, стены метр. Незаметно. Завтра можно заселяться.

Саад подошел ближе, прислонился к парапету рядом. Он знал этого человека — холодного, расчетливого, чья преданность покупалась не деньгами, а уважением и четко очерченными взаимными интересами. Но сейчас перед ним стоял кто-то другой.
— Спасибо, — сказал Саад. — Это… больше, чем я ожидал. Быстро.

Шах горько усмехнулся, коротко, беззвучно.
— У меня сейчас много энергии. И мало мест, куда ее можно приложить.

Он наконец повернул голову. Темные круги под глазами выдавали бессонную ночь. Или несколько ночей.
— Гипс залижет раны. Но недолго. Он не простит унижения. Твой дом должен стать крепостью. Не только от него. От всех.

— От всех? — уточнил Саад, чувствуя подтекст.

Шах отшвырнул окурок, смотрел, как тот описывает в воздухе огненную дугу и гаснет в серой мгле.
— Мир сужается, Саад. Когда теряешь что-то главное, все остальное становится фоном. Шумом. И в этом шуме можно услышать шаги любого, кто захочет подойти слишком близко.

Наступило молчание, нарушаемое только далеким гулом магистрали. Саад ждал. Он знал, что Шах сейчас не просто делится философией.

— Два месяца, — вдруг произнес Шах, и его голос дал трещину, обнажив raw, не зажившую боль. — Два месяца как она исчезла. И я… я не могу ее найти.

Саад внимательно посмотрел на него. Это было непохоже на Шаха — признаваться в беспомощности.
— Кто?

— Наре. — Произнесение этого имени, казалось, стоило ему невероятных усилий. — Она… должна была стать моей женой. Я не отмечал день рождения. Был деловой ужин. Вернулся поздно. Думал, заскочу домой, соберусь — на утро у меня был билет домой. К ней. С кольцом.

Он замолчал, сжав кулаки, костяшки побелели.
— А она… решила сделать сюрприз. Прилетела сама. Застала меня… в квартире не одного.

Саад медленно выдохнул, начиная понимать масштаб катастрофы.
— У тебя была другая.

— Нет! — отрезал Шах с такой свирепостью, будто это был единственный ясный факт во всем этом кошмаре. — Это была… глупость. Девушка от Омера. Мой «лучший» друг, — он произнес это слово с усмешкой, что оно повисло в воздухе отравленным клинком. — Он хотел «порадовать» именинника. Устроил сюрприз в моей же квартире. Зашёл в душ им сказал заказ сделать, раз пришли, но засижывться не будем. И следом одна из них. Сразу вышел из душа… в одном полотенце. А за моей спиной, из ванной… вышла она. Голая. И в этот самый момент уже у входа стояла Наре.

Картина была настолько жестокой в своей нелепости, что Саад почувствовал ком в горле. Не от сочувствия — от понимания безысходности.
— Она увидела все. Не стала ничего слушать. Развернулась и ушла. С тех пор… ни звонка, ни сообщения. Она сменила все номера, удалила соцсети. Ее семья делает вид, что ничего не знает, но в их глазах я читаю презрение. Она просто растворилась. А Омер… Омер теперь ищет ее как сумасшедший. Винит себя. Каждый день приходит ко мне, требует новых идей, где искать. Он разбит не меньше моего. Не раз летели со мной и без меня в Турцию.

Саад молчал, давая тому выговориться. Это была не просто история о ссоре. Это была история о крушении всего, ради чего человек строил свою жесткую, неуютную жизнь.

— Я ищу ее всеми способами, — продолжил Шах тише. — Теми же, какими ищу слабости врагов. Плачу огромные деньги информаторам, взламываю базы, отслеживаю транзакции. Ничего. Она словно испарилась. И с каждым днем… с каждым днем я чувствую, как эта пустота внутри меня превращается во что-то черное. Холодное. Опасное. Для всех.

Теперь Саад понимал. Понимал ту ярость, с которой Шах взялся помогать против Гипса. Ему нужна была война. Нужна была цель, чтобы не сойти с ума от собственной боли и бессилия.

— Я рассказал тебе это не для жалости, — резко оборвал свои откровения Шах, снова становясь похожим на самого себя, но теперь это было похоже на надевание брони поверх открытой раны. — Я рассказал, чтобы ты понимал. У тебя теперь есть то, что я потерял. Ты чувствуешь тот страх? Страх потерять ее? — Он кивнул в сторону люка, ведущего вниз, где была Мила.

Саад кивнул. Одним скупым, но красноречивым движением.
— Каждую секунду.

— Так умножай его на сто. На тысячу. И представь, что ты не знаешь, жива ли она, счастлива ли, не мучается ли где-то из-за твоей идиотской ошибки. Вот что движет мной сейчас. Я сломлю Гипса, сломлю любого, кто встанет на пути к чужому счастью, потому что своего… своего у меня уже нет.

Он посмотрел прямо на Саада, и в его взгляде горел холодный, почти фанатичный огонь.
— Так что твой дом будет крепостью. Твое счастье будет под моей защитой. Потому что это единственное, что у меня осталось. Единственная причина не пустить внутрь эту тьму.

Он развернулся, чтобы уйти, но Саад остановил его.
— Шах.
Тот обернулся.

— Мы найдем ее, — тихо, но с железной уверенностью сказал Саад. — Как только с Гипсом будет покончено. Мы бросим все ресурсы. Мы найдем твою Наре.

Шах долго смотрел на него, и на секунду в его каменных глазах мелькнуло что-то человеческое, уязвимое. Надежда, которую он, вероятно, уже похоронил.
— Спасибо, — он произнес это просто, без пафоса. И добавил, уже уходя к лестнице: — Цени каждую секунду с ней, Саад. И береги. Как зеницу ока. Иначе однажды проснешься в аду, который сам и построил.