Не первая любовь

Пролог

Илона

— Ты язва и дрянь. Сцеживаешь свой яд на каждого! – надрывается мой бывший муженёк в попытке донести до меня свою истину. И всё бы ерунда, но из комнаты, аккуратно опираясь на стену, выходит дочь.

— Это с тобой жить невозможно! А мама хорошая! – говорит безапелляционно моя зайка.

— Ах ты, дрянь маленькая! Сразу видно, без мужской руки растёшь! – этот бессмертный пытается замахнуться на дочь, но я преграждаю ему путь.

— Сковородка – оружие свободы! – рявкаю ему в лицо так, что он отшатывается.

— Чего, мля? – ошарашенно спрашивает благоНеверный.

— Фраза такая. Из мультика детского. «Сковородка – оружие свободы». Так вот, если ты, сука такая, хоть пальцем тронешь дочь, то узнаешь, насколько она правдива. – Задумчиво взвешиваю в руках блинницу. И впервые в жизни жалею, что отказалась от чугунной. Эта слишком лёгкая — так только подрихтовать этот аристократический фейс.

— А ты, я смотрю, совсем бесстрашная стала? – в глазах мужа загорается опасный огонёк. Много лет назад мне он крайне нравился. Когда-то этот огонь означал, что мы будем трахаться как кролики во всех позах и на всех поверхностях. В последний раз свою страсть муженька обратил в насилие. Мне этого было достаточно. А уж теперь пусть попробует! От нежной барышни во мне и было-то немного. А уж сейчас и вовсе панихиду для неё можно заказывать.

Поудобнее перехватываю сковородку и цепляю взглядом заварник со свежим чаем. Не кипяток, но сойдёт. Десять лет жизни с ребёнком-инвалидом действительно закалили и изменили меня. Когда каждый наш прогресс приходится буквально выгрызать зубами, волей-неволей черствеешь.

— Не бесстрашная. Просто страх у меня теперь один.

Уже открываю рот, чтобы отправить дочь в комнату, от греха подальше, как слышу хлопок входной двери.

— Мы обошли весь супермаркет, — раздаётся из коридора сильный мужской голос, от которого бывший в употреблении муженёк аж подбирается весь.

— Мы обошли всё, но чиабатту твою не нашли! – в дверях появляется владелец голоса. Фраза его, начатая с улыбкой, постепенно вязнет по мере того, как мужчина оценивает картину происходящего на кухне. Ну приплыли. Мандельброт тебя ети.

Важное предупреждение 18+

Данное произведение содержит материалы деликатного характера, включая: нецензурную лексику; сцены насилия и описания травм; эпизоды употребления алкоголя, табачных изделий и наркотических веществ.

Автор категорически не пропагандирует и не одобряет описанные в произведении действия. Все события и ситуации представлены исключительно в художественных целях для создания достоверной атмосферы повествования.

Представленная история является плодом художественного вымысла и не призывает к подражанию описанным событиям. Автор не стремится романтизировать насилие, деструктивное поведение или иные формы девиантного поведения, а стремится к объективному отображению действительности. Все персонажи вымышлены, а совпадения случайны. Действия происходят в альтернативной России, которая хоть и похожа на нашу действительность, все же имеет свои особенности.

Поведение и поступки персонажей могут противоречить личным моральным установкам и ожиданиям читателей. Рекомендую отнестись к произведению как к художественному произведению с соответствующим уровнем зрелости и критического мышления.

Глава 1

Музыка: «Базовый минимум» (Sabi, MIA BOYKA)

За несколько месяцев до пролога
Илона

— Илона Георгиевна, вы слышали про новый центр? — огорошивает меня вопросом наш офтальмолог после очередного приёма.

— Это тот, который открылся в прошлом году? — уточняю. С трудом отрываю взгляд от прозрачного стекла, за которым моя дочь с удовольствием играет в окружении медсестёр и таких же полуслепых детей. Моя Симка не слепая в полном смысле слова, но если мы не сделаем операцию в течение года‑двух, то, скорее всего, станет ею.

— Да, специализированный офтальмологический реабилитационный центр для детей, — Марат Алексеевич кивает своим мыслям и выжидательно смотрит на меня.

— Этот центр безумно дорогой на платной основе, но, говорят, там есть какие‑то квоты. — Не люблю ходить вокруг да около. К тому же годы борьбы за зрение моей дочери, проведённые бок о бок, сделали нас с офтальмологом почти приятелями. — Специалистов туда навезли со всей страны. Лечиться ездят дети всяких шишек, как на курорт.

— К счастью, эти дети ездят платно, — в голосе врача мелькает нотка осуждения моего ехидства, хотя он всё прекрасно понимает. — Поэтому нам пришли квоты в этот центр. И… — моё сердце ёкает на этой паузе.

— Илон… Илона Георгиевна, — видно, что и сам офтальмолог крайне эмоционален, что вообще‑то ему не свойственно, — Серафима попадает под квоту. В СОРЦ работает хирург по этому профилю, ему необходимо защитить докторскую. Под это дело собирают детей чуть ли не со всей страны. У нашего региона приоритет. Собирайте документы, проходите анализы — и в декабре ложитесь. С вас только оплата вашего питания. Проживание родителя входит в сумму, выделенную на вас, а вот с питанием — как всегда. Учтите: там реабилитация месяца на три‑четыре, но вас саму попросят недели через три‑четыре. Правила. Дети старше восьми должны учиться сами адаптироваться.

— Боже… — всю речь Марата Алексеевича я даже не дышу. Это значит, да? Да? Операции быть! Сжимаю и разжимаю кулаки, не зная, как выразить собственную радость. Я уже почти потеряла надежду. Летом мы объездили все клиники Питера и Москвы. Либо не брались, либо неподъёмная цена. Уже обратилась в фонд, но… случай не «хайповый» — сбор шёл крайне медленно. А тут…

— Спасибо… Спасибо! — хриплю и порывисто обнимаю врача.

— Ну‑ну! Илона Георгиевна, — снисходительно хлопает он меня по плечам, а я отстраняюсь так же стремительно, как и обняла. — Поверьте, я понимаю вашу радость. Случай у Симы сложный, но всё наладится. Всё получится. Я знаю этого врача. Там руки от бога. На них молиться надо.

— О, поверьте! Я в том состоянии, что куда скажете, туда и пойду. Надо — буду в храме молиться, а могу и на капище сгонять. — Про жертвы дьяволу предпочитаю промолчать, зная набожность врача.

— Вижу, вы приходите в себя, — лёгкая улыбка служит мне ответом на шутку. — Пойдёмте, подготовлю вам направления на анализы. Большинство сдадите у нас, но, конечно, есть и платные.

Платные… Конечно, платные. За 10 лет сражений за здоровье дочери я уже привыкла, что платное у нас — всё, что не бесплатное…

━━《》━《》━《》━《》━《》━《》━━

Мы с Симкой едем в детское кафе. Сегодня праздник, сегодня можно. Завтра мы садимся на специальную диету, чтобы все анализы были в норме. Настроение отличное. Даже не помню уж, когда мне было так весело.

Мой совершеннолетний «Форд‑Фокус» задорно гремит на кочках в такт наших с дочкой песен.

— Айфон купи… ресторан плати… базовый минимум.

С удовольствием слушаю, как смеётся дочь. Она точно считывает моё настроение.

— Мам, а Марат Алексеевич что‑то хорошее сказал? — дочка всегда очень чутко ловит изменения в эмоциях. У неё интуиция такая, что порой страшно.

— Да, кроха, — не вижу смысла скрывать от неё. К тому же давным‑давно я для себя решила быть предельно честной с дочкой в вопросах её здоровья. Не нужны нам ни пустые надежды, ни депрессии.

— Операция? — делает логический вывод дочь. А я паркуюсь на стоянке нашего любимого кафе с тортами в виде животных и огромными молочными коктейлями. Поворачиваюсь на своём сиденье так, чтобы хорошо рассмотреть Симку. Серафима. Симка. Фима. Фомка. Кроха. Моя дочь. Моя маленькая красотка, которая вырастет и разобьёт десятки хрупких мужских сердец.

— Да, дочь, — подтверждаю её мысли. В тусклом свете вывески внимательно рассматриваю вселенную, что укрылась в глазах моей дочери. Этой вселенной там скоро не будет, и я счастлива. — В декабре мы ложимся в новый центр, и будет операция. Шансы максимально высокие.

— Ма‑а‑а‑а! Это круто!!! — по щеке дочери катится одинокая слеза, а она тянется через ручник и крепко обнимает меня. Хмыкаю, поражаясь нашему сходству даже в реакциях. Моя маленькая ехидная копия.

Глава 2

Дмитрий

— Слава! Мы опаздываем! — стою полностью собранный в дверях дома и нетерпеливо постукиваю ботинком.

— Дмитрий Егорович, женщины не опаздывают, а начальство вообще задерживается! — кричит из своей комнаты дочь.

Вот откуда в них это берётся? Тринадцать лет всего, и не скажешь, что кокетка, — скорее пацанка. А на тебе, отец: «Женщины не опаздывают».

— Все опаздывают! — рублю словами. — Опоздание — это не про кокетство, а про неуважение к чужому времени, личному пространству и неумение строить собственные планы.

На этих словах Слава, скользя на носках по ламинату, выбегает из‑за угла. На повороте её заносит, тяжёлый рюкзак уносит лёгкую девчонку немного вперёд. Она хохочет и цепляется за стену, чтобы не упасть. А я хоть и улыбаюсь, но внутренне морщусь. Уже несколько месяцев пытаюсь её откормить после детдома, а всё равно на жертву концлагеря похожа. Вес даже не бараний.

— Ладно‑ладно, пап. Я всё поняла! — чмокает меня в щёку и накидывает куртку, которую я ей подаю. Меня опять внутренне царапает. А может, я и не прав с этими опозданиями? Это ведь чисто моя мужская логика? Чтобы на это сказала женщина? Мама? Как же сложно. Подать пример мужского поведения я могу. Чтобы у дочери было правильное представление о мужиках. Чтоб не считала, что бесчувственный чурбан и эгоист — это рыцарь печального образа. Не искала за агрессией симпатию, а за инфантильностью — уважение границ. Быть мужиком и отцом могу, а вот мамой — нет. Вздыхаю.

Разглядывая Мирославу, так отчётливо вижу в ней Пашу — мою первую любовь, мою жену, с которой мы так бездарно расстались. С такими скандалами и взаимными упрёками, что я уехал в другую область и попытался забыть. А Паша… А Паша скрыла от меня дочь! Я просрал тринадцать лет отцовства. Может, если бы не наши глупые амбиции, я бы знал, что говорить дочери, когда мамы не стало. Не тешу себя иллюзиями. Я не бог и вряд ли спас бы Пашу от рака. Но, может быть, если бы ей не пришлось тащить всё одной, эта болезнь и вовсе не пришла бы? Бы… бы… бы…

— Пап, чего застыл? Мы же опаздываем? — Слава бодает меня лбом в плечо и, полностью собранная, выскакивает на улицу. Я выхожу следом и закрываю дом. Как хорошо, что сейчас машины с автопрогревом — садимся мы в уже тёплую машинку.

— Па… А можно я сегодня после уроков на курсы гитары пойду? — ошарашивает меня дочь вопросом.

— Какие курсы? Кто ведёт? Где? — заваливаю её вопросами. Да, я отец‑параноик. Просто родной дед Славы, отец бывшей жены, продал девочку своему приятелю. Слава сбежала и через всю страну на оленях фактически приехала сюда, чтобы найти меня. Мой новый приятель роет это дело, параллельно прикладывая к себе генеральские звёзды за раскрытие дела. Вот только я по‑тихому предупреждён, что пока пойманы не все. Шанс мизерный, но Славу могут искать. Потому я крайне щепетилен в вопросах безопасности дочки.

— Я тебе всё сейчас сообщением скину. Их Ася Борисовна нашла, — дочь строит умильную моську, продавливая свою идею. Вьёт из меня верёвки.

Выдыхаю: если Ася Борисовна, значит, там всё норм. Ася — наша бывшая учительница, которая уволилась, бросив меня на растерзание взбешённым родителям ради своего личного счастья. Но я ни минуты на неё не обижаюсь. Во‑первых, она помогла найти мне Славу — и это сразу просто миллиард очков в карму. Во‑вторых, она сама беременна, а отец ребёнка живёт в другом городе и… Проводя параллели с моей историей брака, я невольно считаю её решение лучшим и правильным. Борисовна сама имеет за плечами сложную историю и очень любит детей. Со Славой они дружат, часто переписываются, созваниваются по видео. И я не имею ничего против. Хоть так компенсирую отсутствие женской руки.

Ещё есть Инна Вениаминовна, наш школьный психолог, которая занимается со Славой после детдома. Вот эти две волшебные женщины просто выручают меня. Периодически, правда, подкидывают дровишек в костёр моей совести, но это мелочи.- Гляну всё, к обеду скажу. Только вот отвезти не смогу. – Прикидываю сегодняшнее расписание, в котором точно было городское совещание.

— А там и не надо везти. Занятия в соседнем дворе от школы. Первое пробное — без своей гитары. Схожу посмотрю, если понравится — буду копить на гитару, а пока можно в аренду, — Слава рассуждает очень по‑деловому. Причём так, будто я уже согласился, а ей надо экономить карманные деньги.

Это тоже меня убивает до скрежета зубов. Я спокойно могу позволить купить дочери гитару — да не супернавороченную. Хотя кого я обманываю? Даже супернавороченную могу! Прошлая должность обеспечила мне весьма неплохой пассивный доход, помимо директорской зарплаты. А дочь моя всю жизнь экономила и жила весьма и весьма скромно.

— Давай так. Если понравится и ты продержишься месяц на занятиях, то я куплю гитару, — как педагог, осаживаю себя: баловать её чрезмерно тоже нельзя, а такой деловой подход она и сама любит.

— Что значит «продержусь»? — вот. Я ж говорю. Сразу проверяем условия.

— Нет прогулов без причины, делаем домашку, не бесим педагога, — выдаю ей этот перечень.

— Ну норм. Подъемно. Забились! — тянет мне «пять» с заднего сиденья. Любит ездить там, а не на переднем со мной почему‑то.

— Слав! — одёргиваю. Сленг этот её…

— Ой, прости. Договорились! — ни грамма сожаления на мордахе. Маленькая манипуляторша!

— И чтоб не смела экономить карманные! Покупай еду и ништяки. Покупки масштабов гитары — это моя ответственность! — пытаюсь её строжить, а она только улыбается и салютует рукой.

— Есть, сэр! — смеюсь вместе с ней.

Подъезжаем к школе, я чмокаю дочь в щёку в машине. На улице мне такие нежности не позволены — она ж большая. Смотрю, как дочь скачет на занятия, пока мой телефон краснеет от сообщений в рабочих чатах. Последние мгновения отца — и включаем рабочий режим. Утро директора школы началось…

Визуализация

Давайте знакомиться с героями книги, как их вижу я.
На самом деле, в целом мне нравится вариант на обложке, хотя изначально она должна быть такой:

Есть, конечно, и другие референсы.

Илона Георгиевна Жданова (Горячева). 36 лет.
Мать‑одиночка, математичка, завуч. Женщина со стальным характером. Всю себя вкладывала в восстановление дочери, забив на личную жизнь после предательства мужа. Стойкая, справедливая, с острым языком и крепким математическим словцом.

Серафима Власовна Жданова. 10 лет.
Несмотря на врождённые проблемы со зрением — очень светлый и добрый ребёнок. Бывает, когда выходит из режима «язвы» и маминой копии.

Дмитрий Егорович Устюгов. 38 лет.
Директор школы. С недавних пор — отец‑одиночка. Тринадцать лет жил и не знал, что у него есть дочь. В нём нет супербрутальности, мужицкой грубости и хамства. Интеллигентен, собран, целеустремлён, принципиален.

Мирослава Дмитриевна Устюгова. 13 лет.
Такой Дмитрий забрал её из детдома. Целеустремлённостью — в папу, упрямством — в маму, хитростью — в себя. Сильная и отважная девочка, которой досталось в этой жизни, и глубоко внутри она сильно травмирована.

Мирослава на уроках — спустя пару месяцев после их встречи с отцом — крайне загружена, что с ней бывает редко. Строит матримониальные планы на отца.

Пишите в комментариях, как вам визуал?

Глава 3

Дмитрий

Устало тру глаза и пью чай. Кофе уже не лезет, а Ася Борисовна в последний приезд привезла какой‑то нереальный травяной сбор. Такой вкусный и бодрящий, что во второй половине дня отлично заменяет кофе.

Городские совещания директоров школ точно придумали где‑то в Преисподней. Иначе объяснить это ощущение выпитых сил я не могу. В такие моменты руки опускаются и хочется свалить в бизнес. Зовут давно, проекты отличные, но — кто, если не мы?

Я прекрасно понимаю Зинаиду Ивановну, которая с радостью согласилась подхватить класс Аси. Уйти из образования, когда ты им горишь, — сложно. Я даже за годы карьеры в администрации не смог убить в себе это стремление сеять доброе, чистое, вечное.

Откидываю голову на спинку кресла и вспоминаю особо острые моменты совещания. Мне казалось, что мои бывшие коллеги готовы были пойти в рукопашную друг против друга, решая вопрос, как и федеральное распоряжение выполнить, и денег не потратить.

Какие‑то придурки в другом конце страны опять припёрлись в школу с оружием и устроили кровавую бойню. К счастью, убитых в этот раз нет. К несчастью, пострадавших хватает. Логично, что по стране веером разлетелись документы, обязующие школы усилить меры безопасности. Однако наш вечно нищий муниципалитет пытается сэкономить всячески.

Хорошо, что я нашёл время и встретился вживую с главой ЧОПа, что охраняет нашу школу. Мировой мужик. Страшный, как моя жизнь: здоровенный, обросший, борода — лопатой (я такую только в учебниках видел раньше). От моего предложения перейти на платные услуги отказался. Сказал, что в своё время сильно задолжал гимназии. Но вот и о перспективах других тоже перетёрли. Он готов предоставлять приличную скидку, а школы могут оплачивать за счёт пожертвований родителей — как это формально делаем мы.

Финансово наша схема выглядит так: выпускник Савелий делает нам пожертвование, а мы этими деньгами оплачиваем счета его же ЧОПа. Это если совсем сильно утрировать.

Не уверен, что администрация разорится на установку оборудования, ведь это единственное условие от владельца ЧОП «Гильгамеш», но надеюсь, что прокуратура поставит там всех в нужные позы. Безопасность школ — это не шутки.

Вчера, как только пошли новости о стрелках, наши ребята быстро всё проверили. Понятно, что сложно обеспечить идеальную защиту для такой махины, как школа, но… в наших силах как минимум сделать всё возможное.

Меня уже почти отпускает, когда слышу шум из приёмной.

— …Я выкрадываю вашего босса на веки вечные, — улыбаюсь невольно. Петровский, конечно, в своём репертуаре.

Дверь моя открывается без стука, и полковник полиции Максим Петровский является в моём кабинете своей собственной оборзевшей персоной. Места в кабинете сразу становится мало. В молодости он защищал честь МВД на чемпионатах по боксу в супертяжёлом весе. После завершения карьеры спортсмена из полиции не ушёл, спортом стал заниматься для себя. Раскачался так, что мог бы посоперничать в габаритах с Савелием, но, пожалуй, тоже не дотягивал. Я на их фоне себя и вовсе дрищём каким‑то чувствую.

— Егорыч, день недобрый, я к тебе со взяткой! — гремит он пакетом известного маркетплейса, внутри которого явно не кухонные приблуды позвякивают.

Ну и точно: на столе быстро появляются две бутылки коньяка, нарезка готовая из супермаркета, банка огурцов, паштет, хлеб и газировка.

— Что за повод? — Мы, конечно, стали неплохими приятелями, но не настолько, чтоб бухать на работе в середине рабочего дня.

— Есть повод, — Макс тяжело оседает на стул, и тут я замечаю то, на что не обратил внимание раньше: Петровский просто нечеловечески устал. Синяки под глазами отливают уже фиолетовым.

— Если коротко, жена моя бывшая разбилась насмерть. Мне пришлось к себе забрать сына. Ему четырнадцать, и он жил с женщиной, которая меня ненавидела. В Новоозёрске.

Присвистываю, впадая в лёгкий ступор. Так себе новости, да. Вспоминаю, как пару дней назад Макс экстренно свалил после тренировки на диком нервяке. Вот оно что.

— Соболезную, — Макс лишь кивает, принимая дань вежливости. — Я так понимаю, пацана в школу надо пристроить?

— Правильно понимаешь, — Макс вопросительно поднимает бровь, как бы намекая, не зря ли накрыта поляна.

Вздыхаю, смотрю на часы. Рабочий день уже почти закончен, да и… Когда я сам последний раз накидывался в нормальной компании? Здесь ещё не оброс нормальными знакомыми. До переезда? Так тоже ещё когда! С момента, как началась нездоровая суета по работе, доверять было некому. Молча иду к шкафу, где у меня хранятся стопки. Параллельно достаю телефон и звоню.

— Инна Вениаминовна, не в службу, а в дружбу, можешь закинуть Славу домой? — Сам я домой, по ходу, на такси, но дочь так отправлять не хочу.

— Не вопрос, — бодро отбивает Инна, судя по голосу, опять передвигаясь на повышенных скоростях по своим крайне важным психологическим делам. — Она в школе?

— Нет. В ДДТ, уломала меня на гитару. Минут через двадцать закончат. — Конечно же, дочь уговорила меня на эту авантюру.

— Поняла, заберу, отвезу, отпишусь, — слышу, как на заднем фоне пикает сигналка, и понимаю, что наш психолог уже на парковке. Искренне благодарю и отключаюсь.

Ставлю на стол пузатые рюмки и бокалы под газировку.

Глава 4

Музыка: «Мимо меня» (Filatov & Karas)

Дмитрий

Никакое такси я заказывать не стал. Часы показывали почти десять, когда мы решили разойтись по домам. К тому моменту к нам уже заглянула Степанида Ильинична — наша уборщица. Окинула зорким глазом поляну, которую один из подчинённых Макса успел слегка обновить, подмигнула и пообещала с утра убрать всё с места преступления.

— Завидую я тебе, Егорыч! — прокомментировал это явление Петровский.

— Чему? — искренне удивился я.

— Офигенный коллектив. Бабы — огонь вокруг. Характеры железобетонные: с каждой второй в разведку идти можно. Внешность — как у лучших составов девичьих групп. На любой вкус. Ещё и с мозгами!

Сорокоградусная анестезия успешно притупила мне мозги, поэтому аргументы против с ходу не находились. Я тогда не стал разочаровывать Макса, привыкшего чаще работать в мужском коллективе, что цветник — это не только про ум, красоту и характер. Это ещё и про сплетни и склоки, охоту с матримониальными планами, подставы и зависть.

Хотя что‑то такое всё же ляпнул, потому что мы минут сорок мыли кости сволочным характерам баб.

Сворачиваться мы начали, когда к нам заглянул вежливый охранник. Ребята делали обход, прежде чем всё запереть. Посмотрев на часы, сначала подхватился Макс, у которого сын хоть и относительно взрослый, но… там свои проблемы.

А у меня дочь одна дома. Укладывать спать её, конечно, не надо, но… Ох уж эти «но» в жизни взрослых мужиков.

— Слав, всё в порядке? — звоню ей с крыльца школы, вдыхая полной грудью холодный ноябрьский воздух и махая Петровскому, которому его падаваны доставку до дома организовали.

— Да, пап. А ты скоро? — голос у неё какой‑то встревоженный.

— Хочешь узнать, когда кавалеров за дверь выставлять? — пытаюсь пошутить, а внутренне напрягаюсь. Недалеко нам до ухажёров, и к этому я пока не готов.

— Ну чё ты сразу, пап! — возмущается.

— Забей. Минут через тридцать буду.

Решаю прогуляться пешком — здесь недалеко, а голову проветрю. Что‑то я не рассчитал дозу, а в таком виде к дочери являться, не уверен, что хочу.

— В магазине надо что?

— М… Ща гляну! — слышу грохот босых пяток по деревянному полу.

— Опять без носков, чудовище маленькое! — рычу притворно.

— Ой, не абьюзь! У нас тепло, — отмахивается. — Молоко закончилось и творожков моих нет.

— Ок, понял! Скоро буду.

Слышу в трубке короткие гудки и накидываю капюшон от своего пальто. Зима пришла к нам ещё в конце октября, поэтому моя лысая голова мёрзнет в такую погоду. Дышу глубоко и свободно. Расправляю плечи, сбрасывая тяжёлую усталость прошедших дней.

Люблю гулять ночью. Ночью города честны. Они не врут. Неоновые вывески отлично подсвечивают грязь и подлость человеческой натуры. Красота парков и архитектуры играет новыми красками в бликах фонарей. Чистые тротуары лучше любого плаката говорят о добросовестности властей города.

Размашисто шагаю, с удовольствием впитывая пейзажи: милые кафешки, памятные знаки, церкви, скверы. С любопытством рассматриваю всё. Едва ли не первый раз, когда гуляю здесь один. После переезда — ни минуты свободной. Сразу пришлось вливаться в работу. Только освоился в должности, как гром — новость о Мирославе.

Дочь… При мысли о ней меня до сих пор потряхивает, а по сердцу разливается тепло.

Этот город ещё не успел стать мне родным. Как и не стал таким прошлый. Как и не был им Ставрополь, где я учился, где становился как личность, где встретил маму Славы — Пашу. Впрочем, и дыра, где я родился, домом мне не была.

В потоке поздних пешеходов задумываюсь: а что такое дом для меня? Обрывки мыслей мелькают, как в калейдоскопе. Я вроде и протрезвел почти, но вот тут отчётливо чувствую алкогольный туман в мыслях.

Дом? Нет.

Место? Тоже нет.

Люди? Да!

За эти годы по‑настоящему близкими мне были разве что пяток людей: Паша да пара студенческих приятелей. Разрывая с женой, я отрубил все связи и с ними. Так и маялся почти четырнадцать лет, как неприкаянный.

Единственный, кого мог назвать другом на прошлой работе, предал с радостью за внушительную сумму. Хорошо, всё сложилось как сложилось. Хотя горечь его поступка всё ещё живёт внутри, всплывает на языке в самый неподходящий момент.

Сказочный вечер рвёт душу в клочья. Потому что здесь мне кажется, есть место. Есть люди, которым я нужен.

Макс — с виду такой ментяра, а сам с душой, перепаханной в кровь. Зинаида Ивановна, которая готова усыновить и удочерить всех педагогов. Ася Борисовна — она почти в дочки мне годится, а сама как наседка: опекает и защищает всех, кроме себя. Хорошо, у неё теперь есть Влад, который стеной встанет.

Хочу так же, как у них. Но куда мне? После Паши ни одни отношения не длились больше года, а последние пять лет я и вовсе предпочитаю необременительные связи на пару ночей. Зачем бередить душу, если там ничего не откликается? Ну какая, к чертям, любовь у мужика почти в сорок лет?

Глава 5

Музыка: «Папа» (Вячеслав Мясников)

Дмитрий

Слёзы дочери вскрывают мне мозг. Как? Что? Чего испугалась? Трезвею за секунду. Подхватываю дочь на руки и, как был в ботинках, иду в гостиную. С ходу плюхаюсь в подвесное кресло, что стоит в уголке у окна и которое так облюбовала Слава.

— Ну! Па, мыть… ффф… кто‑о‑о будет? — всхлипывает у меня на коленях дочь. Это у женщин, интересно, встроенная опция про мытьё полов выдавать? Или воспитание бывшей даёт о себе знать?

— Робот‑пылесос! — обрубаю стенания. — А твой любимый коврик прекрасно отстирает стиралка. Не зря же она стоит как почка.

Пытаюсь отшутиться, но Мирослава прячет лицо у меня на груди. Свет мы так и не включили, но у дочери горел камин, и по нашим лицам гуляют отблески огня. В его неровном свете всё кажется каким‑то другим — более глубоким, что ли.

— Что случилось, дочь? — становлюсь серьёзным. — И давай без отмазок!

— Ты сказал, что будешь через полчаса, а уже почти полночь.

Так. Та‑а‑ак. Она испугалась, что я домой не вернусь? О чём её и спрашиваю.

— Что с тобой что‑то случилось!

По ходу, не так я протрезвел, раз не понимаю связь. Гипнотизирую языки пламени и копаюсь в себе. Бессмысленно.

— Что со мной может случиться? — сдаюсь и спрашиваю.

— Ну с мамой же слу‑слу‑чило‑о‑ось! — слёзы пошли на второй круг, а в моей башке наконец прояснилось.

Успокаивающе глажу дочь по спине, пережидая истерику и обдумывая слова Славы. Психолог говорила очень аккуратно о страхе Славы остаться одной, но я не придал значения. А теперь понимаю.

Моя маленькая боевая девочка за последние месяцы пережила столько всего: внезапная болезнь матери и её смерть, информация обо мне, жизнь с неадекватными бабкой и дедом. Потом её попытались продать в детдом, а оттуда уже — извращенцам. Слава умудрилась сбежать и даже доехать до меня. Да, она добиралась через полстраны ко мне на электричках и попутках. Мирослава ничего не говорит об этом периоде, но вряд ли там был сахар. Потом детдом — пусть и неплохой, но детдом. Уже там её встретила Ася Борисовна, которая вместе с Петровским и связала нас.

Пропускаю через пальцы её немного отросшие волосы. Когда мы встретились, у неё была короткая стрижка под мальчишку — потому что так проще. Проще спрятаться. Проще ухаживать. Безопаснее. А на фото, что она показывала, у неё была коса по лопатки. Грустно улыбаюсь.

Моя маленькая девочка. Мой боец. После всего произошедшего она боится потерять единственного адекватного близкого. По внутренностям разливается безумный коктейль из гордости за дочь, тепла любви, страха за неё и себя.Чувствую, что истерика идёт на спад, а слёзы перестают изображать Ниагарский водопад. Аккуратно поднимаю девчачью моську и вытираю щёки.

— Ну что ты расклеилась, ёжик! — ласково глажу по спине. — Рассказывай давай, что тебя тревожит.

— Я не хочу обратно! — съезжает с моих коленей и прячет лицо где‑то в моей подмышке. — С тобой хорошо. Ты со мной говоришь. Тебя волнует, чё я делаю после школы. Ты и за школу горой, но и меня не бросаешь! Я стэню наши вечера с кинохой и чипсами.

— Что? Стэню?

Это что такое? Стэнли? Который кубок, что ли? Переведите мне кто‑нибудь на русский!

— Ты рофлишь, па? — понятнее говорить она не стала, но хоть на меня смотрит и, похоже, видит, что я ни‑че‑го не понял.

— Стэню — типа обожаю, — сдаётся наконец.

— А‑а‑а, я тоже обожаю проводить с тобой время. — Надо что ли поискать какой‑нибудь словарь детского сленга. — И что с этим не так?

— Ну, мама… Мама помогала всем, но не мне. Я была по остаточному принципу. Сначала ученики, потом нуждающиеся, потом бабка с дедом, потом только я. — В голосе Славы плещется недетская обида. — Хорошо, последнее время со своими предками она меньше контачила, но… Я не обижалась. Она любила меня, я всегда это чувствовала. Но так… тильтовала…

— И ты решила, что у меня будет также? — решаю уточнить ближе к теме, пока мой мозг не погиб в самокопании и подростковом сленге.

— Ну… Типа пробная версия завершена. А в полной подписке не предусмотрено.

Гхм, отличное сравнение. Ловлю взгляд Славы и уверенно говорю:

— Слав, ты не будешь для меня на последнем месте. НИ‑КОГ‑ДА! Поняла меня?

— Да… — робко, без привычной бравады отвечает дочь.

— У меня есть работа, есть свои мужские дела. Как выяснилось, есть друзья, и я могу где‑то задерживаться, забывать отзвониться, просить близких подстраховать, но я НИ‑КОГ‑ДА не забью на тебя! — стараюсь, чтобы мои слова звучали максимально уверенно и убедительно. Пару секунд молчу, проверяю, что сказанное дошло до тараканов в прекрасной девичьей голове, и решаю быть до конца честным. — Сегодня ко мне пришёл дядя Макс, у него случилось горе. Он пришёл за дружеской поддержкой. И я ценю это. Макс — отличный мужик, и я с удовольствием помогу ему, если могу. Но это не значит, что забью на тебя. Или забуду. А домой я решил прогуляться пешком, чтобы не дышать на тебя перегаром. Подумал, что бухой отец — точно не та картина, которая нужна девочке‑подростку.

Глава 6

Музыка: «Надо быть сильной» (Юлия Савичева)

Илона

Месяца у нас не оказалось…

Прошло две недели безумного графика, когда я пыталась совместить все свои подработки со сбором анализов и бумажек для операции. Детские поликлиники и социальные организации — это какой‑то филиал преисподней на земле. А все регистраторши прошли профессиональные курсы у Цербера.

Я крутила календарь и так и этак и понимала, что последние два анализа всё равно придётся сдавать платно. Жертвовать занятиями с тифлопедагогом я не готова. Дочь хоть и ходит в специальную коррекционную школу для слабовидящих, но занятия с Генриеттой Генриховной дают в миллион раз больше. Она с нами с восьмого месяца Фимы, и я готова падать в ноги и благодарить эту несгибаемую женщину за все советы и помощь.

В итоге… сдавать анализы платно. А это существенно ударит по нашему с Фимой бюджету. Есть, конечно, всегда вариант кредитки или кредита, но это крайний вариант. Ведь потом надо отдавать. Кредит вообще — это как писать в штаны на морозе: сначала тебе тепло и кайфово, а потом холодно и яйца отваливаются.

Но рассчитывать нам с дочкой не на кого. Одни мы. Муж мой, отец Фимы, алименты не платит, родных у нас нет. Мама моя умерла, когда мне было 20, отец, как и муж, перекушал груш.

Моей верной помощницей первые годы жизни Фимы была бабушка. Уже старенькая, она делала для нас невероятно много, посвятив всю себя внучке и правнучке. Жаль, что вот уже как четыре года её нет с нами. Возраст и тяжёлая работа в молодости подкосили её сердце. Мгновенная смерть от инфаркта. Как она и мечтала. Всегда говорила, что не хочет мучиться и быть овощем. Хочет уснуть и не проснуться. Так вот и ушла. Я тоже так хочу. И желательно, чтоб мне тоже при этом было глубоко за 80.

Мои какие‑то уж совсем грустные рассуждения прервал звонок мобильного. Звонили с городского номера. Желудок мой слегка сжался. Ещё никогда эти звонки к добру мне не были.

— Слушаю, — взяла трубку.

— Жданова Илона Георгиевна? — спрашивает меня протокольный женский голос. — Вас беспокоят из СОЦР. Ваша дочь, Серафима Власовна Жданова, стоит у нас в очереди на операцию?

— Да‑да, всё верно. Стоим, — судорожно отвечаю. Желудок, замученный до гастритов бесконечными больницами, прилип к горлу и пульсирует от страха. Только бы не отмена.

— У нас появились окошки раньше. Завтра в 17:40 вас ждёт на первичную консультацию Михаил Георгиевич. Сможете подъехать?

— Да! Да, конечно! — ещё не веря в новости, я тараторю. — Повторите, пожалуйста, во сколько, я запишу. Кабинет какой? И что с собой?

— Так, кабинет 15, время 17:40, но постарайтесь подъехать хотя бы минут за 20, вам ещё документы на ресепшене надо оформить. Они вам подскажут, куда идти. С собой — карту, результаты обследований и готовые анализы. Остальное врач завтра расскажет. До свидания.

— До свидания, — прощаюсь на автомате и стекаю вниз по рабочему креслу. Чтоб мне из матрицы никогда не выбраться, это что же, хорошие новости?

В дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, засовывается голова Томы, нашего русиста.

— Илон Георгиевна, привет, можно? — оглядывая помещение на предмет неучтённых родителей или двоечников, спрашивает подруга.

— Да‑да, забегай, Тамара Ивановна, — киваю, как болванчик. В голове пустота. Я не верю, что завтра мы едем в СОЦР.

Тома закрывает дверь, проходит и изящно садится на краешек стула, что стоит у меня возле стола — как раз для таких случаев.

— Илон, чего случилось? На тебе лица нет? — тон у неё уже совсем другой: личный, обеспокоенный, далёкий от учительского.

— Нам квоту дали, — говорю так, будто это конец света, а не радость радостная.

— Серьёзно? — Я лишь киваю. — Да ладно! Поздравляю!

Тома взвизгивает, подрывается и обнимает меня прямо через стол.

— Что? Как? Когда? – засыпает вопросами.

— Должны были в начале декабря на консультацию, но вот сейчас позвонили. Завтра надо ехать на первичный приём.

— Ты поэтому такая потерянная? — хитро щурится.

— Ага, не верится.

— Отмирай, Илон! Это волшебные новости! — гладит меня по руке, а я начинаю плакать.

— Да я не верю, Том. Не верю просто. Мы же летом объехали всё, что могли. Соглашались только какие‑то шарашкины конторы за дикие деньги. Единственный врач нашего профиля во Владике. Отзывы о нём — как о боженьке. Постоянно совершенствуется, стажировался в Америке, Канаде, Китае. Брался даже за безнадёжное. Но Владик… Владивосток, прикинь? Это ж другая часть страны. Ехать туда оперироваться — это бросать всё тут. Продавать и в неизвестность. Одни билеты — как пол моей машины! И я ведь была готова! Но когда позвонила, оказалось, что врач уже не принимает никого. Переезжает. И я отчаялась. Не сознавалась никому. Даже себе. Стыдно было. Перед дочкой. Перед собой. Перед бабушкой.

У меня начинается самая настоящая истерика. Тома молча встаёт, закрывает дверь на ключ, наливает мне воды из чайника, садится ближе и берёт за руку.

— Мне казалось, что я отвратительная мать. Не смогла помочь дочери. Что из‑за меня она почти слепая. А дальше и вовсе ослепнет. Я… А тут… Наш офтальмолог сказал про квоту, и я, как заведённая, полторы недели — с работы за Симой, с ней по клиникам и обратно, чтоб анализы сдать. Но где‑то внутри всё равно не верила. Всё ждала, что позвонят и скажут: «Извините, мест нет». Это ж СОЦР. Там связи и бабло, бабло и связи. А теперь прикинь, я смотрю наши направления. А там врач. Тот. Из Владивостока. Думаю: «Ну точно нет, ну стёб». А сейчас вот — звонят. Мы завтра к нему идём.