Не пиши мне ночью

Глава 1. Добро пожаловать в чужой мир

Полина.

Чемодан застрял в дверях маршрутки, и я дёрнула его так, что ручка чуть не осталась у меня в пальцах.

Водитель даже не обернулся. Ему было всё равно — как и остальным пассажирам, которые десять минут слушали, как мой багаж грохочет по проходу на каждом повороте. Я вытащила чемодан, выпрыгнула на асфальт и оказалась перед кованой оградой, за которой начиналась другая жизнь.

Стерлитамовский Международный Университет.

Нет. Не Стерлитамовский. Какая ты, Мирная, всё-таки провинция.

Столичный Международный. СМУ. На сайте он выглядел как декорация к фильму про Лигу Плюща — кирпичные корпуса, стриженые газоны, студенты с ноутбуками на скамейках. Я думала, что в жизни будет попроще.

В жизни оказалось хуже. То есть лучше. То есть — масштабнее.

Аллея от ворот до главного корпуса была засажена клёнами, и ранний сентябрьский свет падал через их кроны мягко, по-киношному. Слева тянулась парковка, и я невольно замедлила шаг: чёрный «Мерседес», белый «Порше», тёмно-зелёный внедорожник с номерами, которые стоили как наша квартира. Дальше — ещё один, и ещё. Машины стояли ровно, уверенно, как их хозяева.

Я посмотрела на свой чемодан. Колёсико справа подклеено изолентой. На молнии — скрепка вместо собачки. Мамина наклейка «Удачи, дочь!» на боковом кармане, написанная маркером на пластыре.

Ладно. Я здесь не за парковкой.

Я потянула чемодан за ручку и пошла вперёд, мимо парковки, мимо фонтана с каменным гербом университета, мимо группы девушек в одинаковых кашемировых кардиганах, которые посмотрели на меня, а потом — сквозь.

* * *

Общежитие называлось «Кампус-Норд», и это, конечно, было издевательство. Потому что здание выглядело как четырёхзвёздочный отель: стеклянное лобби, рецепция с живыми цветами, коридоры, в которых пахло не хлоркой, а — я принюхалась — чем-то хвойным. Диффузор. У них стоял диффузор в коридоре общежития.

Мам, тебе бы сюда. Одного этого диффузора хватило бы на три смены.

Я получила ключ-карту на рецепции (рецепции!), поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью 312. Вдох. Выдох.

Дверь была приоткрыта, из-за неё доносилась корейская попса.

Я толкнула створку и увидела свою будущую соседку. Она сидела на кровати у окна, скрестив ноги, и наклеивала на стену над изголовьем фотографии. На полу вокруг неё лежали: раскрытый чемодан размером с небольшой автомобиль, три косметички, плюшевый кот и зарядка от ноутбука.

— О! Привет! Ты Полина? — Она обернулась так быстро, что чуть не свалилась с кровати. Круглое лицо, чёлка до бровей, широкая улыбка. — Я Соня. Соня Чен. Я заняла эту кровать, но если тебе важно у окна — я могу переехать, мне, честно, без разницы, я просто…

— Всё нормально, — сказала я и поставила чемодан у второй кровати. — Мне без разницы, где спать.

Соня смотрела на меня так, будто я сказала что-то прекрасное.

— Здорово. Некоторые, знаешь, делают из этого целую историю. В прошлом году в этой комнате жили две девочки, которые три недели не разговаривали из-за того, кто ближе к розетке. — Она наклонила голову. — А ты откуда?

— Из Нижнего Тагила.

Пауза. Я ждала. Обычно после «Нижнего Тагила» следовал один из трёх вариантов: «О, ничего себе, далеко!», «А там холодно, да?» или молчание, за которым скрывалось «а это вообще где?».

— Круто! У меня подруга оттуда, она говорит, там офигенный завод, который ночью светится, как космическая станция. Это правда?

Я чуть не рассмеялась.

— НТМК. Да. Ночью — красиво, если не думать о том, чем дышишь.

Соня засмеялась так, будто я сказала лучшую шутку в мире, и я почувствовала, как что-то внутри немного отпустило. Может быть, не всё здесь будет чужим.

* * *

Мы разобрали вещи — вернее, Соня разбирала свои два часа, а я управилась за двадцать минут. Потому что у меня было: пять свитеров, три пары джинсов, платье (одно, чёрное, мамин подарок на выпускной), кожаная куртка отца, ноутбук, который тянул последние полгода на чистом упрямстве, и стопка книг, перетянутая резинкой.

Соня посмотрела на мою полку и ничего не сказала. Но я заметила, как она скользнула взглядом по моему свитеру — растянутому, с катышками на рукавах — и по её лицу что-то мелькнуло. Не жалость. Скорее, понимание. Или попытка понять.

— Ты на каком факультете? — спросила она, развешивая в шкафу четвёртый кардиган.

— Медиакоммуникации. Журналистика.

— О, серьёзно? Я на психологии. Но журналистика — это круто. Хотя мой папа говорит, что журналисты — это люди, которые задают неудобные вопросы за маленькие деньги. — Она осеклась. — Прости, это прозвучало…

— Точно, — сказала я спокойно. — Именно поэтому я и выбрала.

Она улыбнулась — и я поняла, что с Соней мы поладим. Она была из другого мира, но хотя бы не притворялась, что этого мира не существует.

* * *

К вечеру Соня ушла на какую-то «ознакомительную вечеринку для первокурсников», и я осталась одна.

Глава 2. Девочка, которая не извинилась

Марк.

Латте с овсяным молоком — без сахара, тройной эспрессо, сто восемьдесят миллилитров, средней температуры. Бариста в кампусном «Старбаксе» знала мой заказ наизусть. Каждый вечер после тренировки — один и тот же стакан. Ритуал.

Ритуал, который какая-то первокурсница только что размазала мне по руке.

Я почувствовал удар раньше, чем увидел — что-то мелкое, быстрое, с разбегу впечаталось мне в грудь. Стакан дёрнулся, крышка (которой не было, потому что я ненавижу пить через эту пластиковую дырку) не спасла, и горячая бежевая жижа выплеснулась вперёд.

На неё.

Девчонка отшатнулась, и я увидел расползающееся пятно на её свитере — сером, мешковатом, явно не первой свежести. Она смотрела на своё тело с таким выражением, будто я плеснул на неё кислотой.

— Какого… — начала она.

И подняла глаза.

Я ожидал чего угодно. Испуга. Смущения. Может, этого характерного выражения, которое я видел сто раз: «ой, простите, я такая неуклюжая». Девочки обычно делали именно так. Врезались, извинялись, краснели, а потом через пять минут добавлялись ко мне в соцсети.

Эта — нет.

Она смотрела на меня снизу вверх — невысокая, худая, с тёмно-русым хвостом, который растрепался от столкновения. Серо-зелёные глаза, немного раскосые. Острые скулы. Ни грамма косметики. И во взгляде — ни капли того, к чему я привык. Ни восхищения. Ни смущения.

Раздражение. Чистое, холодное, концентрированное.

Интересно.

— Ты серьёзно? — сказал я, потому что — ну, она правда влетела в меня. Я стоял на месте. Я даже не двигался. — Ты влетела в меня.

— Что, прости?

Голос — ровный. Никакой дрожи. Она не просила прощения и не собиралась.

— Ты шла, уткнувшись в телефон, и врезалась в меня. Это был, между прочим, латте с овсяным молоком.

Зачем я это сказал? Понятия не имею. Звучало по-идиотски даже в моей голове. Но она стояла с таким видом, будто это я должен объясняться, и меня это… зацепило.

Она посмотрела на пятно у себя на груди. Потом на мой стакан. Потом — мне в глаза. Прямо, спокойно, без тени замешательства.

— Ты выходил из-за угла. Вслепую. Без кофе я бы просто отскочила. Но ты нёс стакан без крышки. Так что технически — это твоя проблема.

Технически.

Она сказала «технически». Стоя передо мной в мокром свитере, без единого знакомого рядом, в первый день в университете, где моя фамилия — на каждом втором здании. И она сказала мне «технически это твоя проблема».

За спиной появился Даня — я услышал его ржание раньше, чем увидел.

— Волков, ты опять кого-то облил?

Костя, стоящий рядом, заснял всё на телефон, и я мысленно пообещал себе потом удалить это видео. Или забрать его телефон. Или и то и другое.

Девчонка скользнула взглядом по мне, потом — по табличке на стене за моей спиной. Я видел, как что-то щёлкнуло в её голове. Волков. Фонд. Корпус. Она сложила всё быстрее, чем я ожидал.

И вот тут я ждал. Вот тут обычно менялось лицо. Появлялась вежливость. Или осторожность. Или та особая форма интереса, когда девочки вдруг начинают смотреть на тебя по-другому — теплее, мягче, расчётливее.

Её лицо не изменилось. Вообще.

— Марк Волков, — сказал я и чуть наклонил голову. Автоматически. Привычка. — А ты?..

Она посмотрела мне в глаза ещё одну секунду. И сказала:

— Я та, кому ты должен за химчистку.

Развернулась. Ушла.

Не оглянулась.

Я стоял с полупустым стаканом и смотрел ей в спину. Тонкая, прямая, в старой кожаной куртке, которая была ей велика. Она шла быстро, но не бежала. Не хлопнула дверью. Не устроила сцену. Просто — ушла.

Кто, чёрт возьми, это был?

— Брат, — Даня встал рядом, всё ещё ухмыляясь. — Тебя только что послали?

— Нет, — сказал я. — Мне выставили счёт за химчистку.

Даня заржал. Костя опустил телефон.

— Кто она? — спросил Даня.

— Понятия не имею.

Но я уже хотел узнать.

* * *

Через двадцать минут я сидел в раздевалке, уставший после вечерней подкатки, и листал ленту. Костя, конечно, успел скинуть видео в командный чат. Без звука, но достаточно: я стою, она уходит, ребята ржут. Подпись: «Волков получил отказ. Сезон начинается с минус один».

Пятнадцать огненных эмодзи. Восемь «ХАХАХА». Гриша написал: «кто эта легенда?».

Я закрыл чат.

Раздевалка пахла так, как пахнут все раздевалки мира: потом, льдом и дезодорантом, который не справлялся. Я стянул джерси, швырнул в сумку и сел на скамью. Тело гудело после ледовой, приятно, привычно. Через неделю — первая игра сезона. Тренер Сергеич гонял нас как проклятых.

Даня вышел из душа, обмотанный полотенцем, плюхнулся рядом.

Глава 3. Правила, которые никто не объяснил

Полина.

Первая неделя в СМУ научила меня трём вещам.

Первое: здесь никто не опаздывает на лекции, потому что опаздывать — это привилегия, а привилегии здесь распределены заранее. Профессор Вишневский, который вёл «Введение в медиакоммуникации», начинал ровно в девять ноль-ноль и делал паузу, если кто-то входил после него. Не ругал. Просто — останавливался и молча ждал, пока человек сядет. Это было хуже любого крика.

Второе: столовая — это не столовая. Это сцена. Каждый стол — территория. У окна — хоккеисты и их орбита. В центре — студсовет и активисты. Дальний угол — тихие ботаники, аспиранты, те, кому плевать. Я садилась в дальний угол. Не потому что мне плевать — а потому что не знала, куда ещё.

Третье: фамилия «Волков» звучала в кампусе так часто, что к концу недели я начала вздрагивать.

* * *

Понедельник. Девять утра. Я сидела в аудитории 214 — большой, амфитеатром, с деревянными столами и розетками у каждого места. Слева от меня — девушка с идеальным каре и планшетом за шестьдесят тысяч, на котором она конспектировала стилусом. Справа — пустое место.

Вишневский говорил о медиаэтике. Голос негромкий, но плотный — из тех, за которыми хочется следить. Я записывала в тетрадь — обычную, в клетку, купленную в «Фикс Прайсе». Девушка с планшетом покосилась на неё так, будто я достала глиняную табличку.

Да, представь. Ручка. Бумага. Древняя технология. Работает без зарядки.

После лекции я спустилась в холл первого этажа — мне нужно было найти редакцию студенческого журнала. На сайте университета был раздел «CAMPUS VOICE» — онлайн-издание, которое вели сами студенты. Я нашла его ещё летом и уже знала: если я хочу закрепиться здесь не только оценками, мне нужна публикация.

Редакция оказалась маленькой комнатой на первом этаже корпуса Б — три стола, две доски с стикерами, запах кофе и старого принтера. Дверь была открыта, внутри сидел парень в очках и клетчатой рубашке, уставившись в монитор.

Я постучала по дверному косяку.

— Привет. Это редакция «Campus Voice»?

Он поднял голову. Лицо круглое, добродушное, немного сонное. Светлые волосы, убранные за уши. Очки — большие, круглые, как у студента из фильмов восьмидесятых.

— Она самая. Ты хочешь писать?

— Если берёте.

— Берём всех, у кого есть буквы и совесть. — Он улыбнулся и протянул руку. — Лёша. Алексей Тихонов. Второй курс, тоже журналистика. Редактор, корректор, верстальщик и иногда — автор, когда больше некому.

Я пожала его руку. Ладонь тёплая, рукопожатие мягкое.

— Полина Мирная. Первый курс.

— Мирная? — Он приподнял бровь. — Красивая фамилия для журналиста. Мирная. Звучит как псевдоним.

— Она настоящая. К сожалению, не описывает характер.

Лёша засмеялся — тихо, с закрытым ртом, как человек, который привык смеяться, не привлекая внимания.

— Мне уже нравится. Садись, расскажи, что умеешь.

Я села на стул напротив, и мы проговорили двадцать минут. Я рассказала про школьную газету, про блог, который вела два года (сто двенадцать подписчиков, не смейтесь), про стажировку в тагильской районной газете, где я летом написала восемь материалов, из которых напечатали три.

Лёша слушал внимательно, не перебивая. Потом кивнул.

— У нас сейчас нужен человек на рубрику «Новые лица». Профили первокурсников, короткие интервью, пять-семь тысяч знаков. Можешь попробовать?

— Могу.

— Отлично. — Он помолчал, потом добавил тише: — Ты на гранте?

Я напряглась. Не потому что стыдилась — а потому что в этом вопросе всегда был второй слой. Интерес. Или жалость. Или настороженность.

— Да. А что?

— Ничего. Я тоже. — Он поправил очки и улыбнулся. — Нас тут немного, грантовых. Но мы есть.

Что-то щёлкнуло. Невидимая нить — тонкая, но настоящая. Мы — свои. Он — свой.

— Хорошо знать, — сказала я.

— Ага. — Лёша откинулся на стуле. — Если что — я здесь каждый день после трёх. Приходи, бери задания. И… Полина?

— Да?

— Здесь бывает непросто. Для таких, как мы. Но это не значит, что здесь не наше место.

Он сказал это спокойно, без пафоса, как будто констатировал погоду. Я кивнула.

Для таких, как мы. Интересно, сколько нас тут.

* * *

Столкновение случилось в среду.

Я шла по коридору корпуса А — узкому, с высокими потолками и портретами выпускников на стенах. Несла стопку книг из библиотеки: три учебника, сборник кейсов и монографию по этике медиа, которую рекомендовал Вишневский. Стопка была тяжёлая, и я придерживала её подбородком, потому что руки не хватало.

Он шёл навстречу.

Не один — с двумя парнями из хоккейной команды. Я узнала их по курткам — тёмно-синие, с эмблемой СМУ и медведем на спине. Коридор был достаточно широким для четверых, но они шли, как ходят люди, привыкшие, что пространство принадлежит им: по центру, не сжимаясь, не уступая.

Глава 4. Спор

Марк.

Лёд пах, как всегда, — холодом, железом и чем-то неуловимо чистым, чего нет больше нигде. Я выходил на каток и мир упрощался. Никаких фамилий, никаких ожиданий, никакого отца в телефоне. Только шайба, клюшка, борт и двадцать секунд, за которые нужно принять решение.

Пятничная тренировка была жёсткой. Сергеич — наш тренер, сухой мужик пятидесяти лет с голосом, который резал пространство, как лезвие, — гонял нас на выносливость. Челноки, ускорения, смена направления. Я чувствовал, как горят ноги, как влажная от пота футболка под защитой липнет к спине, и это было хорошо. Это было единственное место, где боль имела смысл.

— Волков! — Сергеич свистнул. — Голову подними. Ты катаешься, как будто потерял кошелёк.

Ребята заржали. Я поднял голову, ускорился и вошёл в зону атаки так, как он любил — резко, по дуге, с финтом на последнем шаге. Бросок — шайба влетела в девятку. Сергеич кивнул. Для него кивок — это овация.

После свистка я съехал к борту и плюхнулся на скамейку. Даня сел рядом, стянул шлем, вытер лицо.

— Злой сегодня, — сказал он.

— Нормальный.

— Не-а. Злой. Ты так бросаешь, когда злишься. Или когда думаешь о чём-то.

Я промолчал. Даня знал меня слишком хорошо — вот в чём проблема лучших друзей. Ты не можешь спрятаться.

— Отец звонил? — спросил он тише.

— Угу.

— И?

— Как обычно. «Марк, первая игра через неделю. Я приеду. Надеюсь, ты покажешь уровень». — Я передразнил голос отца — ровный, деловой, без тепла. — «Уровень». Как будто я — кредитный рейтинг.

Даня хлопнул меня по наплечнику.

— Покажешь. Всегда показывал.

— Знаю.

Но в том-то и дело. Я всегда показывал. Всегда был на уровне. Всегда забивал, побеждал, соответствовал. И каждый раз этого было недостаточно. Каждый раз отец смотрел так, будто ждал большего — не лучшего результата, а другого сына. Того, который пошёл бы в бизнес. Того, который не тратил бы жизнь на «детскую игру».

Хоккей — детская игра. Вся моя жизнь — детская игра. Спасибо, пап.

Я стянул перчатки и посмотрел на руки. Костяшки сбиты, на указательном пальце правой — свежая мозоль от клюшки. Руки хоккеиста. Не бизнесмена.

Мне было девятнадцать, и я уже устал.

* * *

В раздевалке было шумно. Ребята обсуждали расписание игр, нового защитника из Казани, чью-то бывшую, чей-то тюнинг. Обычный фон — мужской, тупой, привычный.

Я сидел у своего шкафчика, проверяя телефон. Уведомление от портала: nota_bene была онлайн двадцать минут назад.

Двадцать минут назад. Не сейчас.

Я поймал себя на том, что проверяю это. Что помню её ник. Что вчера, после нашей переписки, лежал в темноте и перечитывал сообщения.

Вчера мы говорили о Воннегуте. Она любила «Колыбель для кошки». Я — «Бойню номер пять». Она написала: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, все несчастливые — тоже, только каждая думает, что она особенная». Я спросил: «Это Толстой?». Она ответила: «Это я, но Толстой сказал первую часть».

Я засмеялся тогда. Один, в пустой квартире, в темноте. Второй раз за неделю.

Ты переписываешься с ней, чтобы выиграть спор. Помни об этом.

Но проблема была в том, что я не был уверен, что nota_bene — это Полина Мирная. Девяносто процентов — да. Тот первый пост про воздух, который пахнет деньгами. Стиль. Ирония. «Первый день». Журналистка. Грант. Всё сходилось.

Десять процентов — нет. Потому что в переписке она была другой. Мягче. Уязвимее. Смешливее. Не той ледяной девочкой, которая сказала мне про химчистку и ушла не оглянувшись.

Или именно той — без брони.

Гриша — третий нападающий, здоровый, как медведь, с интеллектом чуть выше табуретки — шлёпнул мокрым полотенцем по скамье рядом со мной.

— Волков! Хорош залипать. Мы в «Ямку» едем?

«Ямка» — бар через два квартала от кампуса. Официально — «Юмэ», японский гастробар. Неофициально — место, где хоккейная команда СМУ проводила каждый пятничный вечер, потому что хозяин был выпускником и не проверял документы.

— Да, — сказал я. — Едем.

Мне не хотелось. Мне хотелось домой — в пустую квартиру, на диван, с телефоном. Ждать, когда загорится зелёная точка рядом с nota_bene.

Волков, ты жалок.

Но я поехал. Потому что капитан не сидит дома по пятницам. Потому что так работает роль.

* * *

В «Ямке» было людно, тепло и пахло жареным луком. Мы заняли наш обычный стол в углу — длинный, тёмного дерева, с потёртыми подлокотниками. Семь человек: я, Даня, Костя, Гриша, Паша-защитник, Серёга-второй-вратарь и Макс, новенький из Казани, который молчал и ел палочками с такой скоростью, будто боялся, что отнимут.

Пиво. Эдамаме. Якитори. Обычный вечер.

До тех пор, пока Костя не открыл рот.