Не по правилам

Глава 1

Будильник зазвонил в шесть двенадцать.

Не в шесть ноль-ноль — потому что в шесть ноль-ноль срабатывал будильник в прошлой жизни, когда нужно было собрать Соню в школу, сварить Олегу кофе, улыбнуться, быть хорошей женой. Ника сменила время — глупо, мелко, бессмысленно, — но эти двенадцать минут принадлежали ей. Единственное, что она забрала из развода, — право просыпаться, когда хочет.

Хотя «хочет» — сильное слово. В шесть двенадцать ноябрьского утра, в однушке на окраине, где батарея грела так, будто извинялась за своё существование, хотеть просыпаться было трудно.

Ника откинула одеяло — два одеяла, если честно, потому что одного не хватало — и босыми ногами встала на линолеум. Холодный. Всегда холодный, сколько ни клади ковриков. Коврик, впрочем, был один: вытертый, с облезлым рисунком подсолнухов, купленный на распродаже за сто пятьдесят рублей. Ника иногда думала, что подсолнухи на нём выглядят такими же уставшими, как она.

Кухня — три шага от кровати. В этой квартире всё было в трёх шагах от всего: кровать от плиты, плита от ванной, ванная от входной двери. Когда-то Ника жила в доме, где от спальни до кухни нужно было спускаться по лестнице. Сейчас она старалась об этом не думать. Получалось через раз.

Чайник — старый, со свистком, с потемневшим от накипи носиком. Ника поставила его на плиту, щёлкнула конфоркой и открыла холодильник.

Гречка в контейнере. Полпачки масла. Три яйца. Хлеб — почти свежий, если не обращать внимания на подсохшую корку. Банка кофе — настоящего, молотого, «Жардин», — её единственная непрактичная трата. Банку Ника растягивала на месяц, заваривая так, что кофе получался прозрачным, но всё-таки пах кофе, а не горячей водой.

Она достала контейнер с гречкой, отковыряла крышку. Холодная, слипшаяся. Можно разогреть, можно не разогревать. Ника села за стол — вернее, за табуретку, приставленную к подоконнику, который служил столом, — и стала есть холодную гречку ложкой, глядя в окно.

За окном — брандмауэр соседнего дома. Серый, с потёками. Ника выучила каждую трещину на этой стене за шесть месяцев и иногда ловила себя на том, что разговаривает с ними. Не вслух. Просто думает в их сторону.

Телефон мигнул на подоконнике. Трещина через весь экран — давняя, ещё с развода; уронила на ступеньках суда, когда выходила после последнего заседания. Тогда подумала: символично. Всё треснуло — почему бы и экрану смартфона не поддержать эту традицию?

Сообщение от Сони. «Мам, у тебя всё ок?»

Соня спрашивала каждое утро. Коротко, ненавязчиво, как бы между делом — но Ника знала, что дочь просыпается специально раньше, чтобы написать до первой пары. Девятнадцать лет, первый курс, общежитие, подработка в кофейне, о которой Ника не должна знать (но знала — мир тесен, а мамины подруги болтливы), — и при всём этом Соня каждое утро проверяла, жива ли мать.

Ника набрала: «Всё отлично, солнце! Завтракаю, готовлюсь к работе». Посмотрела на экран. Стёрла. Слишком бодро. Соня учует фальшь — у неё на это был звериный нюх, унаследованный непонятно от кого. Не от Олега — тот врал профессионально и красиво. Не от Ники — та врать так и не научилась.

Набрала снова: «Да, не переживай». Отправила.

Соня прислала сердечко. Ника улыбнулась — быстрой, ломкой улыбкой, которая появилась у неё после развода и которая ничего общего не имела с той улыбкой, что была раньше. Раньше Ника улыбалась как человек, которому хорошо. Сейчас — как человек, который помнит, каково это было.

Чайник засвистел.

Ника заварила кофе — полторы ложки, не две, банку нужно дотянуть до зарплаты, — и снова села к подоконнику. За стеной сосед включил телевизор — утренние новости, бубнящий голос ведущего, обрывки слов через тонкую панель. Раньше это раздражало. Сейчас — почти успокаивало. Чужие голоса заполняли тишину, в которой её собственные мысли становились слишком громкими.

Ноутбук — старый, тяжёлый, с залипающей клавишей «э» — загружался мучительно, как будто тоже не хотел просыпаться в столь ранний час. Пока он думал, Ника достала из ящика тетрадь — обычную, в клетку, школьную. На первой странице, её почерком, столбик цифр.

Аренда — двадцать две тысячи. Электричество — три четыреста (долг). Интернет — шестьсот. Проезд — две тысячи. Продукты — ... Здесь стояла цифра, которую Ника каждый месяц уменьшала. Не потому, что худела. Потому что выбирала: интернет или нормальная еда. Интернет побеждал — без него не было работы, а без работы не было ничего.

Она закрыла тетрадь. Глупо каждое утро смотреть на одни и те же цифры, которые не менялись — вернее, менялись, но не в ту сторону. Глупо — но она смотрела. Как ритуал. Как напоминание: ты здесь, ты жива, ты должна.

Работа. Сегодня — инструкция к китайскому обогревателю. «Уважаемый пользователь, благодарим вас за покупку прибора марки Xinrui модель XR-2200...» Ника переводила с английского — точнее, с того, что китайские инженеры считали английским, — на русский, пытаясь превратить «do not to place the device nearby the water objects» во что-то, что не вызовет у русскоязычного читателя приступ тоски.

Платили за это восемьсот рублей. За весь текст. Двадцать страниц.

Ника помнила, как переводила синхронно на конференции в Женеве — давно, в прошлой жизни, до Олега. Трёхчасовая сессия, французский, юридическая терминология, послы и министры в зале. После конференции к ней подошёл седой бельгиец и сказал: «Мадам, ваш перевод был точнее оригинала». Она смеялась. Ей было двадцать пять.

Сейчас ей тридцать восемь, и она переводит инструкцию к обогревателю за восемьсот рублей.

Ника допила кофе, сполоснула чашку — единственную, с отколотым краем — и открыла почту. Спам, рассылка от агрегатора фрилансеров, уведомление о задолженности за электричество. Задолженность — три тысячи четыреста. Свет пока не отключили, но письма приходили каждую неделю, как напоминание о том, что даже электричество нужно заслужить.

Она прокрутила ленту агрегатора. Субтитры к сериалу — пятьсот за серию. Перевод меню для ресторана — тысяча двести. Техническая документация к...

Глава 2

Экран показывал цифры, и цифры были хорошие.

Данил откинулся в кресле, провёл ладонью по лицу и посмотрел на монитор ещё раз — не потому что сомневался, а потому что привычка проверять сидела в нём глубже, чем любой навык. Выручка за квартал — вверх на двадцать три процента. Рост базы — плюс сто восемьдесят тысяч пользователей. Отток — минимальный. Юнит-экономика сходится. Инвесторы будут довольны.

За стеклянной стеной кабинета — опенспейс. Тридцать два человека, мониторы, негромкий гул голосов, кто-то смеётся у кофемашины. Его люди. Его компания. Его этаж в Москва-Сити — сорок третий, панорамные окна от пола до потолка, внизу — Москва, серая, ноябрьская, с жёлтыми точками фонарей.

Два года назад этот офис был комнатой в коворкинге на «Курской» — двенадцать квадратов, стол на двоих, и Данил с Лёхой, сооснователем, до трёх ночи дописывали код, пока охранник не стучал в дверь. Ещё раньше — съёмная комната в Одинцове, ноутбук на коленях, мамин голос по телефону: «Данечка, ты кушал?»

Кушал. Доширак. Иногда с яйцом — если было яйцо.

Данил закрыл отчёт и повернулся к окну. Москва лежала внизу — красивая с сорок третьего этажа. С первого — не так красиво. Он знал, как выглядит первый этаж.

Дверь открылась без стука — так входила только Лена. Двадцать четыре года, острый ум, скорость набора текста быстрее, чем у него — мысли, чёрный пояс по тайм-менеджменту и полное отсутствие пиетета перед начальством.

— Данил Сергеевич, три вещи. Первая: Лёша просил напомнить про баг в платёжном модуле, он ждёт до конца дня. Вторая: вечером в семь — созвон с Берлином. Третья: переводчик на пятницу найден.

— Кто?

— Ника Ларина. Лучший рейтинг на платформе, сорок три отзыва, все положительные. Опыт — синхрон на конференциях уровня ООН, ОБСЕ, бизнес-форумы. Финансовая терминология.

Данил кивнул. Переводчик — не его уровень решений. Делегировал, закрыл, забыл.

— И ставка у неё вдвое ниже рынка, — добавила Лена. — Я сначала подумала, что ошибка. Перепроверила — нет. Просто низкая.

Данил скользнул взглядом по Лене. Лена была из тех людей, которые замечают несовпадения и не могут не сказать. Это качество он в ней ценил и иногда проклинал.

— Может, давно не работала и занижает, чтобы гарантированно взяли, — сказал он. — Бывает.

— Бывает, — согласилась Лена. — Я утвердила. Если нужно поменять — скажите.

— Не нужно.

Лена вышла. Данил повернулся обратно к окну. Внизу по набережной полз поток машин — красные огни стоп-сигналов, длинная змея от Сити до Кутузовского. Он смотрел и не видел. Голова была в другом.

Вечером — Берлин, немецкий фонд, потенциальный раунд. Через неделю — Париж, французские инвесторы. Через месяц — решение, которое определит следующие два года компании. Данил должен был думать о цифрах, о стратегии, о презентации. Вместо этого он думал о том, что возвращаться вечером снова некуда.

Нет — не так. Было куда. Квартира на Пресне, сто двадцать квадратов, ремонт по авторскому проекту, панорамные окна (он любил высоту и ненавидел шторы), кухня, на которой он ни разу не готовил. Квартира была безупречной — и абсолютно пустой. Не в смысле мебели. В смысле жизни.

Данил встал, прошёл в переговорную — пустую, стулья убраны к стенам — и сделал несколько кругов вдоль стола. Привычка. Когда думал — ходил. Когда нервничал — ходил быстрее. Сейчас не нервничал — просто двигался, потому что стоять на месте было невыносимо.

Телефон гуднул. Сообщение. Он посмотрел — и челюсть сжалась сама, рефлекс.

Катя. Девушка, с которой он провёл ночь десять дней назад. Десять — потому что он считал и надеялся, что она не напишет.

Фотография: она в его рубашке, белой, расстёгнутой. Селфи в зеркале его ванной — он узнал кафель. Подпись: «Скучаю, малыш 😘 Когда повторим?»

Данил смотрел на фотографию пять секунд. Не на тело — на фон. Его ванная. Его зеркало. Его рубашка. Когда она успела сфотографироваться? Утром, пока он варил кофе? Или ночью, пока он спал?

Он открыл контакт. Нажал «Заблокировать». Подтвердил. Убрал телефон.

Не злился. Не обижался. Устал.

Катя была четвёртой за полгода. До неё — Марина. До Марины — Алина. До Алины — Даша, та самая Даша, которая выложила в сторис фото его банковской карты с подписью «мой спонсор 💰💋». Триста двадцать лайков. Данил узнал от Лёхи, который увидел случайно — или не случайно, потому что Лёха следил за всем, что могло ударить по репутации компании.

После Даши Данил решил: хватит. Но «хватит» длилось три недели — потом была Алина, потом Марина, потом Катя. Каждый раз — одно и то же. Красивые, молодые, весёлые. Клубы, рестораны, бутики. Утром — селфи в его квартире. Через неделю — намёки на поездку. Через две — обида, что он не подарил. Через три — скандал или исчезновение. Разницы не было.

Данил вернулся в кабинет, сел. Посмотрел на часы — половина шестого. До Берлина — полтора часа. Можно поработать. Вместо этого он достал телефон и набрал номер.

Гудок. Два. Три.

— Данечка?

Голос матери — мягкий, чуть удивлённый. Она всегда удивлялась, когда он звонил. Как будто каждый раз не верила, что сын — тот самый мальчик, который прятал кота в шкафу — помнит о ней.

— Привет, мам. Как ты?

— Ой, ну всё хорошо. Тут Клавдия Семёновна, знаешь, из двадцать третьей квартиры, завела кота. Рыжего, здоровенного. Он орёт по ночам, все на площадке в ужасе. А кот хороший, ласковый, просто громкий.

Данил улыбнулся. Мать рассказывала про кота, про сломанный лифт (его чинили третий месяц), про новую медсестру на приёме, которая «молодая, но ничего не умеет, Данечка, я ей показываю, как катетер ставить, и она бледнеет, представляешь?»

Он слушал. Голос матери был единственным звуком за день, от которого внутри становилось тихо. Не спокойно — тихо. Разница — огромная. Спокойствие — это контроль. Тишина — это когда можно не контролировать.

— Мам, давай я тебе квартиру куплю. Нормальную. С лифтом. И с новым ремонтом. Хочешь — рядом с парком?

Глава 3

Платье село нормально — даже хорошо, если не поворачиваться резко: на спине, у лопатки, шов чуть разошёлся, и Ника заколола его изнутри булавкой. Со стороны — незаметно. Если не обнимать. А обнимать её никто не собирался.

Она стояла перед зеркалом в ванной — маленьким, мутноватым, с отколотым углом — и смотрела на себя. Чёрное платье, чуть ниже колена. Волосы убраны, гладко, назад. Лицо — бледное, скулы острее, чем были год назад: она похудела не от диеты, а от того, что экономила на еде. Тёмные круги под глазами — привычные, как тень. Тональный крем — остатки, на донышке, размазала пальцами. Тушь — одна, последняя, засохшая, пришлось разбавить каплей воды. Губы — ничего, просто бальзам, бесцветный.

Каблуки. Лодочки, чёрные, из прошлой жизни. Ника надела, прошлась по комнате — четыре шага в одну сторону, четыре обратно. Давили. Ничего. Потерпит.

Она посмотрела на часы — семь сорок. Выходить нужно в восемь, чтобы к десяти добраться до Сити с двумя пересадками. Ника открыла холодильник. Два яйца, масло, полбанки огурцов. Есть не хотелось — желудок свело не от голода, а от нервов. Она закрыла холодильник.

В кармане куртки — проездной, телефон с трещиной, двести рублей наличными (на всякий случай) и распечатка NDA, которую прислала ассистентка. В сумке — блокнот, ручка, наушники. Всё. Весь её арсенал.

Ника вышла из квартиры, закрыла дверь на два оборота — замок заедал, приходилось дёргать ключ вверх и вправо, иначе не проворачивался. Подъезд пах сыростью и кошачьей едой. На первом этаже тётя Зина из четвёртой квартиры возилась с почтовым ящиком.

— О, Никуш, куда такая красивая?

— На работу, Зинаида Павловна.

— Ну дай бог, дай бог. Красавица! А худая — кошмар. Зайди вечером, у меня борщ.

Ника улыбнулась — привычно, на автомате — и вышла на улицу. Ноябрь ударил в лицо сырым холодом. Куртка на синтепоне — не для ноября, скорее для октября, но другой не было. Ника застегнулась до подбородка и пошла к метро.

Дорога — привычная, отработанная. Пять минут до станции, вниз по эскалатору, в вагон. В час пик — тела, запахи, чей-то рюкзак в бок, чья-то музыка из наушников. Ника стояла у двери, держалась за поручень и повторяла в голове терминологию.

Fintech. La technologie financière. Les solutions de paiement. Le taux de rendement. La levée de fonds — раунд финансирования. L'évaluation — оценка компании. Le flux de trésorerie — денежный поток.

Слова ложились привычно, как камни в русло — одно за другим, гладкие, точные. Ника знала: язык не предаёт. Язык — единственное, что у неё не отняли. Олег мог забрать дом, машину, деньги, четырнадцать лет жизни — но не мог забрать то, что жило в её голове. Французский, английский, оттенки смыслов, интонации, ритм чужой речи, который она чувствовала, как музыкант чувствует фальшивую ноту.

Пересадка. Ещё один вагон. Ника села — повезло, освободилось место — и прикрыла глаза. В темноте под веками всплыло: последний раз, когда она работала синхронистом. Конференция по логистике, «Крокус Экспо», шесть месяцев назад. Наушники, микрофон, кабина, экран с презентацией. Она переводила восемь часов с перерывами — и после, в метро по дороге домой, чувствовала себя живой. Не «в порядке», не «нормально» — живой. Как будто в голове включили что-то, что было выключено годами.

Сегодня нужно было включить это снова. С холодного старта, без репетиции, без подготовки — только распечатка NDA и терминология в голове.

Ника открыла глаза. За окном вагона мелькали станции. Она посчитала — три остановки до «Делового центра».

Москва-Сити начался ещё в переходе — стеклянные стены, эскалаторы, свет, люди в пальто, которые стоили как её месячная аренда. Ника шла среди них и чувствовала: чужая. Как если бы на ней было написано — не отсюда. Платье из секонда, каблуки, которые жмут, куртка на синтепоне поверх. Она сняла куртку в переходе, сложила, убрала в сумку — пусть мёрзнет, но в платье она выглядит человеком, а в куртке — нет.

Башня Федерация. Вестибюль — мрамор, стекло, охрана. Ника назвала имя, компанию, этаж. Охранник проверил список, выдал пропуск. Она зашла в лифт — зеркальные стены, бесшумный подъём — и посмотрела на себя. Женщина в чёрном платье, с убранными волосами, с папкой в руках. Со стороны — переводчик на деловую встречу. Уверенная, собранная, на своём месте.

Изнутри — желудок, сведённый от голода, каблуки, от которых уже болели пальцы, и булавка на спине, которая кололась при каждом вдохе.

Сорок третий этаж. Двери открылись. Ника вышла — и замерла на секунду, потому что красиво. По-настоящему красиво: панорамные окна, город внизу, облака — почти на уровне глаз. Потом — щелчок. Не зевай. Ты здесь не на экскурсии.

Ресепшен. Девушка — молодая, ухоженная, с улыбкой, которая стоила хорошего стоматолога.

— Ника Ларина, переводчик. Меня ждёт Елена Комарова.

— Да, конечно. Проходите в переговорную номер два, по коридору направо. Елена Сергеевна подойдёт.

Переговорная — большая, стеклянные стены, длинный стол, стулья с кожаной обивкой. Ника вошла, села. Положила папку перед собой, блокнот, ручку. Выпрямила спину. Сложила руки на столе.

И стала ждать.

Елена появилась через пять минут — быстрая, деловая, молодая. Принесла воду и папку с материалами. «Данил Сергеевич будет через десять минут, можете пока ознакомиться». Ушла.

Ника открыла папку. Цифры, графики, презентация на английском. Она читала быстро, выхватывая ключевое: компания — финтех-платформа, два года на рынке, быстрый рост, раунд финансирования, французские инвесторы — фонд Levasseur Capital, офис в Лионе. Имена: Пьер Левассёр — управляющий партнёр, Клэр Дюваль — аналитик.

Десять минут. Ника прочитала всё, запомнила структуру, отметила в блокноте термины, которые могли быть неоднозначны. Готова. Можно начинать.

Двадцать минут.

Ника посмотрела на часы. Десять-двенадцать. Встреча — в десять. Данил Сергеевич задерживался.