Не по правилам. Мемуары грешницы

1. Госпожа "Да"

Свечи в канделябрах уже наполовину истлели, отбрасывая пляшущие тени на штофные обои.

В воздухе витал сладковатый запах жжёного воска, духов Аглаи и тёплого вина.

Всё в этом особняке на одной из сонных, занесённых снегом улиц Гатчины дышало достатком, но было немым укором провинциальной скуке.

До столицы было полтора часа езды, но здесь, в тени императорского парка, время текло иначе — медленно и душно.

Аглая Дмитриевна Шумская, год как вдова генерала от инфантерии в отставке, эту скуку возненавидела всеми фибрами своей двадцативосьмилетней души.

— Николай, ты совсем не стараешься! — звонко рассмеялась она, ловко увернувшись от его протянутых рук.

Шёлк её лилового платья (траур, говорите? Смешно! Год она честно отсидела в чёрном, а теперь, с солидным капиталом покойного Семёна Петровича и полной свободой, намерена навёрстывать упущенное) зашуршал, как осенняя листва.

Четверо в этой гостиной были островком рискованной откровенности в море условностей.

Софья, подруга-кузина, была здесь по дружбе и из любопытства к жизни, которой сама, будучи замужем за ревнивым чиновником, позволить себе не могла.

Павел, местный острослов и поэт-дилетант, — ради острых ощущений и большей славы «неунывающего Арлекина».

Николай Петрович, младший брат покойного генерала, гусарский поручик, только что вернувшийся с Кавказа, где война длилась дольше, чем его память. Застрял в городе из-за пошатнувшихся финансов, ранения в бедро, которое ещё давало о себе знать в сырую погоду — по долгу родства, а теперь и по всё более жгучему интересу к молодой вдовушке, которая была на семь лет его младше и смотрела на мир без тени девичьей робости.

Офицер с шёлковой повязкой на глазах замер, прислушиваясь. Улыбка тронула его губы.

— Запах выдаёт вас, сударыни. Мадам Софья пахнет фиалковым корнем, а вы... вы — как ветер в жаркий день. Уловить невозможно.

— Это ты называешь комплиментом? — Аглая подошла к нему почти вплотную, так что подол её платья коснулся его сапог. — Значит, я пустота?

— О нет, — голос Николая стал тише, интимнее. — Вы — ожидание перед грозой. Воздух, который тяжелеет и обещает... очень многое.

Софья переглянулась с Павлом. Игра явно выходила за рамки салонной забавы.

Аглая вдруг хлопнула в ладоши прямо перед самым лицом Николая.

— Холодно, офицер! Совсем холодно! Лови хоть кого-нибудь!

И, легко ступая, повела его за собой, нарочито громко топая каблучками по паркету, то удаляясь, то приближаясь.

Он, как заворожённый, следовал за этим звуком, мимо кресел, мимо стола...

Щелчок дверной ручки, шаг в прохладу — и они оказались в другой комнате.

Шёпот её шагов умолк.

Николай замер посреди незнакомого пространства — судя по запаху старых книг и воска, это был кабинет покойного генерала.

Того самого Семёна Петровича, чей строгий портрет в позументе теперь наблюдал за ними со стены.

Брак с ним был сделкой для семьи Аглаи, пять лет терпеливого ожидания его кончины — её тюрьмой, а эти тёмные шкафы с «Воинским уставом» и «Собранием карт» — символом всего, от чего она сбежала в гостиную, а теперь, кажется, сбегала ещё дальше.

— Аглая Дмитриевна? — тихо позвал он. — Софья? Павел? Игра окончена, я сдаюсь.

Тишина. Лишь треск полена в камине где-то позади.

Он уже собирался сорвать повязку, как услышал её дыхание.

Близко. Совсем близко.

Тёплое и ровное, пахнущее мараскином и тем самым ветром в жаркий день.

Она не убегала. Она стояла и ждала.

Сердце Николая ударило в рёбра.

Он медленно, почти не дыша, протянул руки вперёд.

Кончики пальцев встретили не пустоту, а густые, как шёлковая паутина, волосы, собранные высоко.

Он провёл ладонью по тёплой коже виска, скулы...

Большой палец непроизвольно коснулся уголка чуть приоткрытых губ.

Она не отстранилась.

Наоборот, её губы разомкнулись в лёгком, едва слышном выдохе, обжигая его кожу.

Он водил руками, как слепой, читая её лицо.

Высокий лоб, прямая спинка носа, длинные ресницы, которые, он знал, должны сейчас трепетать.

Его пальцы спустились ниже, скользнули по напряжённой шее к покатым плечам, обнажённым платьем.

Кожа под его прикосновениями была горячей, живой, пульсирующей.

И тут его запястья вдруг охватила её хватка.

Твёрдая, без колебаний.

Она взяла его ладони в свои и на мгновение замерла, будто давая ему время отступить.

Он не отступил.

Тогда она медленно, с невероятной чёткостью намерения, приложила его широкие, шершавые ладони к себе на грудь.

2. Холодный расчёт

Следующее утро било в окна колючим зимним светом.

Аглая, уже одетая в строгое, но невероятно дорогое платье тёмно-вишнёвого цвета, накинула на плечи шубу из чернобурки.

Мех был тяжёл, роскошен и идеально отделял её от всего мира непроницаемой баррикадой.

Во дворе, над лёгким парком от конского дыхания, уже стояли сани-розвальни, запряжённые парой сытых битюгов.

Кучер в тулупе и рукавицах покорно ждал у крыльца.

Аглая, не оглядываясь, спускалась по очищенным от снега ступеням, её движения были отточены и холодны, как лезвие.

— Аглая Дмитриевна!

Голос заставил её замереть на последней ступеньке.

Со стороны флигеля, набросив на ходу сюртук нараспашку поверх мундира, бежал Николай. Его лицо было бледным от бессонной ночи, но глаза горели.

Она медленно обернулась, уже у самых саней.

Он подбежал, запыхавшийся, и, не дав ей вымолвить слово, схватил её освобождённую от муфты руку и прижал к губам. Поцелуй был горячим, влажным, полным вчерашней памяти.

— Николай Петрович! — она резко вырвала руку, озираясь по сторонам. Голос её был тихим. — Опомнитесь! Нас могут увидеть. Слуги, прохожие…

Он выпрямился, и в его взгляде вспыхнул огонь.

— Неужели вы этого боитесь? Не поверю. Я готов любого, кто хоть косо на вас посмотрит, вызвать на дуэль и отправить к праотцам.

— Полно, Николай Петрович, — она отрезала, ледяная презрительность скользнула в её голосе. — Не тратьте пыл на пустяки. Идите в дом, там завтрак накрывают. Составьте Софье компанию.

Она взялась за скобку саней, чтобы подняться. Его рука снова мелькнула, помогая ей, но её пальцы под шубой оставались холодными и неподатливыми.

— А вы куда? Надолго? — спросил он, не отпуская скобу.

— У меня неотложные дела образовались, — она уселась на жесткое сиденье, поправляя шубу. — Я скоро.

Он не отходил. Взгляд его, пристальный и требовательный, буравил её, пытаясь пробиться сквозь броню меха и спокойствия.

— Возвращайтесь быстрее, — сказал он вдруг, и его низкий голос потерял всю показную удаль, став простым и обнажённым. — Я уже скучаю.

Он отпустил скобу и отступил на шаг.

Кучер щёлкнул языком, битюги рванули с места, сани скрипя пошли по укатанному снегу.

Аглая не оглянулась.

Она чувствовала на своей спине его горящий взгляд, как физическое прикосновение.

Только когда особняк скрылся за поворотом, она позволила себе выдохнуть. На лице не было ни улыбки, ни волнения. Лишь холодная сосредоточенность.

Дела, о которых она говорила, были самыми что ни на есть неотложными.

Санки, запряжённые парой вороных, скрипя полозьями по накатанному снегу, остановились у невысокой, но основательной каменной ограды.

За ней виднелся двухэтажный, строгих пропорций особняк — дом отставного генерала от кавалерии Алексея Владимировича Зарецкого, старого товарища и сослуживца покойного Семёна Петровича.

Аглая, не дожидаясь кучера, сама отворила калитку и прошла по чисто выметённой дорожке к крыльцу.

Ей открыла горничная в белом переднике и наколке. Узнав вдову генерала Шумского, она с почтительным испугом кивнула и бросилась доложить барину.

Вскоре в дверях появился сам Алексей Владимирович — высокий, сухощавый, с седыми, подстриженными ёжиком усами и внимательными, привыкшими оценивать обстановку глазами.

— Аглая Дмитриевна! Какой ветер? — произнёс он, не скрывая удивления.

— Алексей Владимирович, тысячу извинений, что без предупреждения, — начала она, входя в прихожую и позволяя снять с себя шубу. — Но дело, о котором я хочу попросить, не терпит отлагательств.

Генерал, кивнув, пригласил её в свой кабинет — комнату, напоминавшую кабинет её покойного мужа: те же кожаные кресла, полки с уставами, карты в тубах и запах табака, только смешанный с ароматом хорошего кофе.

Они уселись. Аглая, не отводя взгляда, начала осторожно:

— Алексей Владимирович, я пришла к вам как к старому другу нашего дома... и как к человеку, который может дать совет. Речь о Николае Петровиче.

Генерал нахмурился:

— Что с молокососом? Опять натворил что-нибудь?

— Он... задержался в городе. Надолго. И я не совсем понимаю — разве на Кавказе больше не требуется защищать Отечество?

Зарецкий тяжело вздохнул, поигрывая серебряным ножиком для бумаг.

— Увы, дело не в службе. Он откомандирован, пока... улаживает кое-какие свои споры. Долговые споры. Пока вопрос с карточными долгами не решится, ему здесь и придётся торчать. К несчастью.

Аглая сложила руки на коленях, изобразив озабоченность.

— Пока он улаживает дела, Алексей Владимирович, под угрозой оказывается моя репутация. Я не могла отказать ему по-родственному, когда он попросился пожить... в память о Семёне Петровиче. Я пустила его в свой дом. Вернее, во флигель. Но сути это не меняет.

3. Званый ужин у Полины Ивановны

Утро после отъезда Николая выдалось серым, но без осадков.

За окнами столовой медленно кружились редкие снежинки, оседая на заиндевевших стёклах тонкой белой вуалью.

В камине потрескивали дрова, но тепло, казалось, не могло растопить ту странную, зябкую атмосферу, что повисла за столом.

Софья сидела бледная, с кругами под глазами — видно, не спала всю ночь.

Она машинально ковыряла ложкой в тарелке с овсяной кашей, даже не поднося её ко рту.

Аглая же, напротив, была само спокойствие.

На ней было домашнее платье тёмно-зелёного бархата, глухо закрытое до самого подбородка, волосы убраны в строгий пучок.

Она пила кофе маленькими глотками, и рука её не дрожала.

— Не могу я, Аглая, — вдруг выпалила Софья, отодвигая тарелку. — Всё думаю об этом... о вчерашнем. Как они ворвались, как его увели... Это же как воры какие-то, средь бела дня! Вернее, вечера... — она поправилась, но голос её дрожал. — Неужели нельзя было дать человеку хотя бы попрощаться по-человечески?

Аглая подняла на неё спокойный, чуть насмешливый взгляд.

— По-человечески, Софьюшка? Это как? Слезами, объятиями, обещаниями писать письма? Чем дольше прощание, тем больше слёз, а слёзы только размягчают душу. А душа военного человека должна быть твёрдой, как клинок.

— Но он же... — Софья замялась, подбирая слова. — Он же к тебе неравнодушен, Аглая. Это все видели. И ты... ты, кажется, тоже была к нему...

— Что я была к нему? — перебила Аглая, и в голосе её мелькнула стальная нотка. — Любезна? Приветлива? Так он мне родственник, хоть и через покойного мужа. Или, по-твоему, я должна была закрыться в будуаре и рыдать о том, что поручик уехал на Кавказ, где его прямая обязанность — служить Отечеству?

Софья вспыхнула и опустила глаза.

— Я не то хотела сказать... Просто всё это так внезапно. И эти солдаты... Они даже не дали ему объяснений толком. Кто-то же оплатил его долги, раз кредиторы отступились? Кто?

Аглая пожала плечами с идеально разыгранным равнодушием.

— Какая разница? Может, какой-нибудь благодетель из Петербурга, которому жаль молодого офицера. Может, сам полк вмешался. Наше дело маленькое — мы женщины, нам в эти финансовые дебри лучше не соваться.

— Но ты же не удивлена, — Софья вдруг подняла на неё глаза, и в них мелькнула догадка. — Ты совсем не удивлена, Аглая. Как будто знала, что так будет.

На мгновение в столовой повисла тишина, слышно было лишь, как потрескивают дрова в камине да за окном каркнула ворона. Аглая поставила чашку на блюдце.

— Софья, душа моя, — сказала она мягко. — Ты слишком много переживаешь из-за того, что тебя не касается. Николай Петрович — взрослый мужчина, офицер. Его долг — служить, а не сидеть в Гатчине, проедая состояние и делая долги. А мне... — она слегка улыбнулась, и улыбка эта была холодна, как снег за окном, — мне пора уже идти заниматься делами. Ты не переживай. Всё, что ни делается, всё к лучшему.

Она хотела добавить что-то ещё, но в этот момент в столовую быстрым шагом вошёл лакей с подносом, на котором лежал запечатанный конверт с изящной сургучной печатью.

— Барыня, — поклонился он, — посыльный от Полины Ивановны Веригиной. Ждёт ответа.

Аглая взяла конверт, сломала печать и пробежала глазами письмо. Почерк был старомодный, с завитушками и нажимами, явно принадлежавший человеку, привыкшему к эпистолярному жанру прошлого века.

— От Полины Ивановны, — сказала она, не скрывая лёгкого удивления. — Дальней родственницы покойного мужа. Приглашает нас на ужин сегодня вечером. Пишет, что соскучилась по живому общению и что у неё соберутся "самые приятные люди города".

Софья поморщилась.

— Полина Ивановна... Это та сухая старуха, что вечно всех поучает? Помню, на похоронах твоего мужа она так смотрела на меня, будто я пришла воровать серебро.

— Она самая, — усмехнулась Аглая. — Вдова, бездетная, состояние большое, а радости в жизни — только сплетни да осуждение ближних. Но отказаться нельзя. Она всё-таки родственница, и связи в городе у неё немалые. К тому же, — Аглая задумчиво посмотрела в окно, — после вчерашнего нам полезно показаться в свете. Пусть видят, что мы не в трауре по поручику сидим, а живём обычной жизнью.

— Ты и вправду так спокойна? — Софья всё никак не могла поверить. — Или только вид делаешь?

Аглая подошла к ней, легко коснулась плеча.

— Софья, милая, я пять лет делала вид, что мне хорошо с моим стариком. Делать вид, что мне всё равно, когда увозят гусара на Кавказ, — сущие пустяки. Поверь, это скоро пройдёт. А пока — одевайся. Вечером нам нужно быть во всеоружии.

Остаток дня прошёл в сборах и лёгкой суете. Аглая распорядилась насчёт экипажа, выбрала платье — с тёмно-синее, подчёркивающее фигуру ровно настолько, чтобы не давать повода для сплетен, но и не выглядеть затворницей. Софья надела скромное серое с кружевами, и они отправились.

Дом Полины Ивановны Веригиной стоял на одной из тихих улиц Гатчины, в глубине запущенного, но когда-то роскошного сада.

Особняк был выстроен в екатерининском стиле — с колоннами, лепниной, высокими окнами. Но краска на фасаде облупилась, кое-где виднелись следы небрежения. Видно, хозяйка экономила на поддержании внешнего лоска, предпочитая тратить деньги на внутреннее убранство.