Не по согласию

Глава 1

Дисклеймер

Все герои и события вымышлены, все совпадения случайны. Книга предназначена для читателей старше 18 лет. Сцены эротики, жестокости или насилия, в том числе сексуального, употребления алкоголя или табака, и другие спорные моменты служат исключительно для раскрытия художественного замысла, присутствуют с художественными целями, и осуждаются автором.

Роман

– Ваш сын надругался надо мной.

– Что?

Он поднимает глаза от стола, на котором подписывает договор.

Показалось, кулаком ударили в переносицу. Странное ощущение. Как будто сон. Нереальность. Ослышался, что ли?

– Что? – ошеломленно повторяет он.

Она стоит, глядя в пол.

В дешевом голубом платье с лямками. Глаза скрываются под челкой льняного цвета, их выражения он не видит – девушка прячет глаза и теребит подол. Огромный живот топорщится под платьем.

Беременная.

Месяц восьмой-девятый. На сносях.

У него вдруг кровь бросает в голову. От гнева. Хочется сжать кулак, по столу врезать, и наорать на дуреху, которая притащилась в его офис.

И наорал бы, если бы дура не была беременной. Ребенок не виноват, что его мамаша – аферистка и тупая курица. По всей видимости, живот настоящий. Она действительно беременна.

– Девушка, мой сын в коме. Почти мертв. Убирайтесь отсюда.

Говорит сдержанно, подавившись сгустком боли.

– Я не вру… – она поднимает голову.

На вид лет девятнадцать. Чуть младше Пашки… По щекам стекают слезы, а глаза голубые и наивные. Глаза вызывают злость. Какого хрена ее пропустили? Секретарша сказала: по вопросу Паши, а он ждал дизайнера, с которым планировал согласовать памятный знак на месте аварии. А вошла она.

Беременная. Голубоглазая. Врушка.

В дешевом платье.

Пашка кастинги моделей проводил, чтобы выбрать девушку на вечер. Бледная, как моль, юная девушка без шика и блеска, с ободранными пальцами и в дешевых шмотках его бы не заинтересовала.

Как у нее язык повернулся!

Он жмет кнопку коммутатора, чуть не выдавливая с аппарата от еле сдерживаемого бешенства:

– Инна, зайдите! – длинноногая рыжая красотка заскакивает в кабинет через секунду. – Кто ее пустил?

– Роман Андреевич, прошу прощения… – оправдывается секретарша. – Она сказала…

– Мне плевать, что она сказала! Кто пустил?!

– Прошу прощения, – бормочет секретарша, хватая ревущую врушку за плечи. – Вам нужно уйти. Извините.

– Это правда! – кричит та в слезах, пока Инна пытается ее вывести. – Я не вру, прошу, выслушайте, мне больше некуда пойти!

Секретарша все-таки ее уводит. В последней попытке остаться, она хватается за косяк.

– Я была в его машине! – кричит она, словно в ледяную воду с головой от отчаяния прыгает. – Я от него забеременела! У него красный салон, а под сиденьем…

– Стойте, – выдыхает он, пытаясь переварить ее слова. – Оставьте нас. Скажите… В ближайшие полчаса я занят, и отмените встречи.

Пашка любил свою «ламборджини» больше жизни.

Больше вечеринок и покойной матери. Красную машину выпросил на поступление. Год проездил, пока не вмазался на полной скорости в столб, не справившись с управлением.

Кома.

Ему сказали: шансов почти нет, но найдетесь.

У Пашки уже не спросишь.

Мысль вызывает острую боль.

Желание стереть воспоминания, любую мысль, любой намек, лишь бы успокоиться. Сделать вид, что ничего не было. Бабы хоть плакать могут – он не мог. Когда ночью позвонили, а затем пришли, чтобы рассказать, что с единственным сыном… Как будто замерз мгновенно. Вместе с ним. Из реальности выпал. До утра сидел, не понимая, что делать. В восемь оделся, выпил кофе, и ушел на работу.

Как всегда.

Состояние шока, абсолютно незнакомое прежде. Он стал похож на робота, автомат, который выполнял свои функции, а внутри пусто.

В обед спустился на парковку и сидел в машине.

Пашка…

Вспомнил, как целовал живот Наташе. Первый курс, свадьба, студенческое общежитие… Как Пашка не давал спать ночами. Первый класс. Смерть Наташи. Вместе, вдвоем. Няньки, бабушка… Дорогие подарки – попытки залюбить за двоих … Все что хочешь. Английская школа. Два языка. Лучший ВУЗ. Любые гаджеты. «Папа, я ламбо хочу».

Зачем?!

Все плыло, а почему он понял, только ощутив соленый вкус на губах, и сообразил, что плачет, как баба.

Друзья сказали, он был с девушкой, хотя в машине одного нашли. Но все так упрямо говорили, что был не один… Он попробовал найти ее. Но все, с кем сын встречался в последние месяцы, уверенно говорили, что в машине в ту ночь их там не было…

Эмоциональный шторм и воспоминания о сыне он пережил, глядя из окна офиса. С двадцать пятого отличный вид.

Помогает успокоиться.

Взглянуть на все с высоты. На проблемы. На сложности. На свои беды.

Прошлое с высоты птичьего полета.

И вот эта мышка была с Пашкой?!

Роман поворачивается.

Девушка сидит в кресле, тонкими, паучьими пальцами теребя подол. Толстая из-за живота, неуклюжая, перепуганная. Смотрит на колени, словно прислушивалась к тому, что происходит внутри.

Надругался. Она сказала: надругался.

От этого все восстает в душе.

– Как тебя зовут?

Отвечает тихо, как в библиотеке:

– Надя.

– Где с Пашкой познакомилась?

– В институте.

– Когда?

– Год назад почти.

Он спрашивает резко, как на допросе, но она отвечает.

Прикидывает в уме: получается, первокурсница была. Пашка интересовался ими. Был популярным парнем. Отличник. Мажор. Девок менял, как перчатки, но эта… Может, изменилась сильно? Наташа красавицей и на девятом месяце оставалась, но не все же такие.

– Доказательства есть? Совместные фотки, видео?

Она робко качает головой.

Ему про себя хочется выматериться. Пашка с новыми девушками фотографировался регулярно – в соцсети кидал. Как звездочка на фюзеляж. Новая добыча.

Глава 2

Надя

– Я бы никогда вас не побеспокоила… Но у меня никого нет. Помогите, пожалуйста…

Опускаю голову, плача. То ли шею подставляю – руби, то ли признаю вину.

Больно. Унизительно. Но у меня нет выбора. Если бы не беременность, я бы справилась…

Верю, что выкрутилась бы.

Но…

Я кладу руки на живот – из-за стресса он подозрительно себя ведет. Чувствую себя обманщицей. Неудачницей. Дурой. Упустила все возможности: поступление, учебу, проекты – все утекло, как песок сквозь пальцы. Особенно сильно ощущаю это сейчас. Под стальным взглядом мужчины.

Отец Подонка смотрит жестко.

Слегка впалые щеки подчеркивают угловатое, жесткое лицо. Он как будто весь из стали – от кончиков пальцев до беспощадного взгляда. Он меня пугает. Но это логично.

Кто еще мог породить Подонка? Яблочко от яблоньки недалеко падает.

Если бы буквально не осталась на улице, я бы никогда не пришла.

Не осмелилась бы.

– Я потеряла общежитие. Меня отчислили. Жить негде. Жила с подругой, но вчера она домой уехала, я не потяну съем одна.

– Не работаешь, не учишься?

Это звучит осуждающе.

Как будто он причины не видит. Качаю головой.

– Подрабатываю. В интернете.

Боюсь говорить, что это его сын устроил. Когда сказала, что его сын надо мной надругался, он резко отреагировал. А мне нужна помощь.

– Где родители?

Сейчас к родне отправит.

Не у всех она есть, не все ждут дочь, которая принесет в подоле. Есть и такие, что дверь перед ней закроют.

– Отец давно женат на другой и знать меня не хочет. Даже алименты не платил… – сглатываю горькие слезы.

– Мать? – уточняет он, почувствовав паузу.

– Выгнала, – голос срывается. – Сказала, идти к тому, с кем ребенка делала.

А я когда призналась, что недобровольно – не поверила. Нагуляла – сама решай, большая уже.

Роман Воронов, отец Подонка, моя последняя надежда.

Повисает долгая пауза. Густая, тяжелая.

После таких либо разрешают остаться, либо гонят прочь.

– Помогите, пожалуйста. Больше некого просить.

– Ребенок от Пашки?

Снова киваю.

Сейчас спросит: а почему оставила? Назовет лгуньей.

– Что было под сиденьем его машины?

Это вопрос-проверка.

Он точно знает, что там было. Сглатываю. Перед глазами стоит картинка. Я роняю подвеску, наклоняюсь, и вижу, что под сиденьем…

– Пистолет, – говорю я.

Отец Подонка даже бровью не ведет.

Долгая пауза.

– Я скоро заканчиваю, – так же жестко, как все остальное, говорит он. – Сегодня останешься у меня, завтра будем решать, что с тобой делать.

Что ж.

Крыша над головой – уже неплохо. Даже на одну ночь.

Следующими в моем списке шли приюты для женщин в трудном положении. Я выписала несколько номеров, но в одном еще по телефону сказали, что он переполнен, а в другом не взяли трубку.

Но у меня будет передышка.

Успокоюсь, посплю в нормальных условиях, спокойно позвоню и найду себе место. Где-то меня должны взять.

Беременную на улице не оставят.

Минут пятнадцать сижу в кабинете, утирая нос салфетками. Роман Воронов заканчивает дела. Секретарша приносит чай, бросает подозрительный взгляд, но ничего не говорит.

Я с облегчением делаю глоток душистого чая.

Живот расслабляется, нервная система успокаивается.

Где бы ночевала, если бы не Роман Андреевич, даже думать не хочу.

Впрочем, я еще могу оказаться на улице.

– Надя.

Встречаюсь взглядом с холодными глазами отца Подонка. Пиджак застегнут, в руках стильный тонкий кейс. Он кивает в сторону выхода.

У отца Подонка черная машина бизнес-класса.

Я смотрю с заднего сиденья в окно.

Ноздри тревожно расширяются, уловив запах дорогого парфюма и кожаной обивки салона. В машине богачей всегда по-особенному пахнет. Я это поняла, еще когда меня в «ламборджини» усаживали…

– Тебе не жарко?

Внимательные глаза Романа смотрят из зеркала заднего вида.

– Что?

Я не привыкла к заботе. Таращусь, пока не повторяет:

– Не жарко? Снизить температуру?

– Нет, спасибо, – не хочется доставлять неудобств. – Все хорошо.

Я ему не нравлюсь, мешаю, у нас огромный разрыв в положении – как в социальном, так и в материальном, но он все равно проявляет внимание.

Вот что значит воспитание.

Жаль, сыну привить не смог.

На заднем сиденье укачивает и становится легче. Он заезжает в закрытый двор жилого комплекса. Не высотка, всего семь этажей переменной этажности. Закрытая территория, сад во дворе… Фасадом сияет, весь из зеркального стекла.

Квартира большая. Из холла выходят несколько коридоров, по центру – вход в кухню и гостиную.

Обстановка скромная, хотя он очень богатый человек, точно знаю.

Чувствуется, что это дом-крепость, дом, в котором живут, а не жилье напоказ, где всюду роскошь. Стены однотонно-серые. Из зеленого – высокое растение в кадке. Не искусственное. Единственное, что есть живого в интерьере.

– Жить будешь в дальней комнате. Извини.

Я не понимаю, за что извиняется, пока Роман не ведет меня в боковой коридор. Комната находится между гардеробной и чуланом. Это комната для прислуги.

Он щелкает выключателем. Здесь темно из-за задвинутых штор, пыльно. Комната давно нежилая.

– Устраивайся.

Меня оставляют одну.

Я опускаюсь на пыльную кровать, придерживая живот руками. Инстинктивно прислушиваюсь к тому, что происходит в квартире. С чужим, суровым мужчиной неуютно и страшно.

Без интереса рассматриваю голубовато-пепельные стены и белый потолок.

Никаких личных вещей, ничего.

Шкаф зияет пустыми полками. Вещей, чтобы «устраиваться», как он сказал, с собой нет. Шкаф заполнить нечем. Кое-что по подружкам лежит, но большого багажа никогда не было. Вся жизнь поместится в одном чемодане.

Выхожу в коридор, проверяю пару дверей и нахожу санузел.

Глава 3

Роман

– Он не гулял со мной, – у нее дрожат бледные губы. – Он меня изнасиловал.

– Это я уже слышал. Сделаем тест и будет видно.

Так и не определился, мошенница или нет. Молодая, неопытная и правда беременная. Даже двигается с трудом. Наташка – та в беременность порхала. И выглядела классно.

А вот она…

Так и знал, что начнет реветь.

– Это ваш внук. В этом вам клянусь, – Надежда – имя-то какое! – смотрит глазами, полными слез. Губы дрожат. Но кивает, смирившись. – Я согласна на тест.

– Значит, все будет хорошо, Надя. Мне пора на работу. Я сам обо всем позабочусь, не волнуйся. Приду около шести.

Он бросает недопитый кофе на столе, в прихожей берет кейс и спускается на лифте на подземную парковку. Внутри все кипит от гнева.

Придумала же – изнасиловал.

Зачем она так про Павла?

Боялась, иначе не поможет, денег не даст?

Тест все решит.

Он заводит авто, выезжает. В дендрарии резвятся дети. Роман смотрит на них мельком: близнецы-трехлетки. Папа-программист, мама-домохозяйка. Счастливая семья…

У него тоже такая была.

Больше не будет. Никогда.

До сих пор не может с этим смириться. Сын в коме – спит почти вечным сном, жена умерла, на всем белом свете он никому не нужен.

Бесплодие диагностировали давно.

После Наташи через несколько лет он попытался создать семью – неудачно. Начал встречаться с одной, с серьезными намерениями.

Планировали ребенка – не получилось.

Через год попыток она обследовалась и повела к врачу его. Как сама потом призналась: зря это сделала.

Обследование показало, что больше детей он иметь не может.

Тогда это не расстроило: полжизни впереди, есть сын, медицина на уровне… Казалось, припрет – можно будет пролечиться. Да можно будет горы свернуть.

А когда сын чуть не погиб, он через три месяца обратился в больницу. Врачи сообщили, что ничего уже не сделать – возраст, генетика. Вот так, в сорок лет остаться без семьи и возможностей… Врагу не пожелаешь. С раной на сердце.

Работать бессмысленно.

Бизнес, капиталы, борьба – зачем оно все?

Деньги есть – будущего нет.

Нет перспектив.

Впереди серый надгробный камень. Без продолжения.

Если она правда носит от Пашки…

Это подарок судьбы!

Но жизнь била так, что в подарки Роман не верит.

Судьба – злая штука.

Жестокая.

Хорошо, что Надя согласилась на тест.

Если ее правда изнасиловали – она вытащила золотой билет.

Один на миллион пустых.

Но в изнасилование он не верил.

Даже если тест покажет плюс, зачем-то она солгала.

Или Пашка… Да нет, не мог.

Не хочется верить.

На парковке бизнес-центра он какое-то время сидит в машине.

Про пушку она сказала правильно.

Но для этого необязательно заглядывать под сиденье. Павел – популярный парень, ей могли про пушку рассказать, вот и все.

Это ничего не доказывает.

Он открывает бардачок и достает небольшой пакетик с личными вещами Павла. Здесь только украшения. Их отдали в больнице. Руки дрожат, но он хочет увидеть. Кольцо сына. Золотая зажигалка. Маленький кулон, изображающий четырехлистный клевер или кельтский крест. Кулон ему незнаком. Он встряхивает его на ладони.

Как бы хотелось поговорить с Павлом.

Хотя бы один раз, в последний, чтобы он рассказал, что у него было с этой блеклой девушкой, откуда эта подвеска и зачем он таскал под сиденьем пушку.

Пистолет – это был первый разлад в отношениях с сыном, когда Роман нашел пистолет под сиденьем, и понял, что Павел многое скрывает.

Не хватало бы, чтобы он вляпался в историю и с молодости себе жизнь испортил!

Оружие забрал, с Пашей поговорил. Тот не признался, зачем ему пушка и весь разговор стоял, сложив на груди руки. Тогда Роман впервые подумал, что сын вырос. Не просто вырос, а стал даже в чем-то чужим и незнакомым парнем со своими делами, проблемами, мнением. И убедило его в этом оружие.

– Пушку назад не получишь, – отрезал тогда Роман.

Сын не стал спорить.

Он хотел попросить Сергея пробить оружие по номеру, но передумал. Ни к чему рисковать. Придется объяснять, где взял, откуда, а если на стволе уже нехорошая история? От пушки он избавился. Через несколько дней Павел разбился.

Он ссыпает украшения обратно в пакетик.

Ни фотографий, ни снимков, никаких доказательств, что они с Надей были вместе.

Он просмотрел вечером соцсети сына.

Сгорел от боли, но сделал это потому, что нужно.

Нади на снимках не было.

Нигде.

Нужно поговорить с Сергеем. Узнать, кто такая. Чем дышит. Может он раскопает моменты их встреч, найдет свидетелей.

Пора подниматься в офис.

– Инна, найдите мне хорошего консультанта по генетике для ДНК-теста! – командует он, проходя мимо стола секретарши. – На вечер забронируйте столик в баре. Для личной встречи.

Весь день работа не клеится. Он то смотрит в окно, не замечая, что в кабинете кто-то есть. Невпопад отвечает на совещании. К обеду отменяет встречу, потому что вымотан. А в голове только эта девушка.

Блеклая моль.

Она вчера здесь сидела, напротив в кресле и отчаянно плакала. Это отчаяние он видел в глазах. Замотанность. Боль. Он только сейчас понял, почему увидел в ней что-то знакомое. Она что-то пережила. В ее глазах была неподдельная боль потери. Не обязательно, как у него – беда с сыном. Но что-то с ней случилось, что заставляет ее страдать каждый день. Это он научился видеть в людях безошибочно.

В обед заглядывает Инна.

– Какой генетик вас интересует – лучший в городе, видный специалист и светило в своей области, но способный принять через двенадцать дней. Или рядовой врач с более свободным графиком?

– Светило не может принять скорее за дополнительную плату?

– Мне отказали в такой услуге. Это ближайшая дата из-за большой загруженности врача. Обещали принять раньше, если выпадет время.

Глава 4

Надя

После того, как отец Подонка уходит, несколько минут сижу за столом.

Борюсь со слабостью.

Я так боялась, что он выгонит меня...

Делаю несколько глотков сока – в горле пересохло.

– Повезло, – вздыхаю я.

Как повезло…

Подхожу к окну, чтобы посмотреть, как уезжает Роман.

С пятого этажа двор выглядит компактным и красивым, как в европейских каталогах.

Невысокие туи, декоративные ивы, цветник.

Так красиво, что завидно.

Он может это каждое утро видеть.

Наконец, появляется его авто.

Он медленно выезжает со двора и теряется за высоким забором. Ускользнуть отсюда непросто. В доме закрытый двор, охрана и наблюдение по периметру.

До сих пор удивлена, что он привел меня домой.

Было видно, как уцепился за мысль о внуке.

Это была правильная мысль – прийти к нему.

Звонит телефон, я иду в комнату.

– Алло?

– Надь? Это Света, – подруга делает паузу. – Ну как, ты смогла устроиться?

Если ее это правда интересует, нужно было спрашивать вчера. Я на нее не злюсь. Мы были просто соседками по общежитию.

Спасибо, что вообще обо мне подумала.

– Смогла. Все в порядке, не беспокойся.

– У кого ты? Просто хочу знать, если что.

– У Романа Воронова.

– Что?!

Это имя она хорошо знает, по Павлу Светка когда-то сходила с ума, как и многие.

Только вот не знает, что мой ребенок от него…

И никогда не поверит.

Подонок не стал бы встречаться с такой мышкой, как я.

Его слава звучат словно вживую: «Привет, мышка, прокатимся? Что-то в тебе есть…».

Начинаю хватать ртом воздух.

Малыш брыкается в животе, приводя в чувство.

– Почему он тебе помогает? – шумит Светка. – Ты это, что…

Она пытается сопоставить даты аварии и моей беременности, но что-то у нее не бьет.

Пытается понять, почему помогает Воронов.

И не понимает.

Света знает, что у меня ничего не могло быть с Павлом.

Он мной не интересовался.

Я не из того сорта девушек, что его интересуют: не длинноногая модель из соцсетей, не местная красотка и не «соска».

Я обычная мышка, которая носила мешковатые свитеры и старалась быть незаметной. Я почти не крашусь, а без косметики похожа на моль. Не знаю, кто сказал, что блондинки красивы. Крашеные модели – возможно.

Но не я.

Отсутствие краски в бровях, ресницах, как будто их вообще нет. А прическа далека от идеально уложенных и вытянутых утюжком волос.

Павел на таких, как я смотрел насквозь. Не замечал. Нас для него не было.

– Ты… Так это его ребенок?

– Как тебе пришло это в голову? – шепчу я.

– Зачем тогда помогать?

Да, Роман помогает не просто так – надеется, что внук. Но ее цинизм и вера в то, что просто так помогать не могут, просто поражает.

– Я в сложном положении. Он просто поступил благородно.

– Будь осторожнее, – советует она. – Кто его знает, что ему от тебя нужно. Хотя… Слушай, Надь. Я так поняла, с отцом ребенка у тебя ноль шансов. Так?

Про изнасилование я никому не сказала.

Не хотела объяснять потом, почему оставила ребенка и все такое.

Боялась говорить об этом. Мне хватило и так метаний, которые длились двенадцать недель, пока не вышел срок.

И не сказала, кто отец.

Девчонки считали, что я молчу об этом по одной причине – меня бросили, как только я забеременела.

– Так, – в любом случае она права.

– Может ты ему понравилась? Не теряй шанс. Он мужик очень крутой. Если не псих, не извращенец, держись за него покрепче.

За деда моего малыша, ага.

– Спасибо за совет.

– Если что, звони. Рада, что у тебя все хорошо.

Я кладу трубку первой.

Живот постепенно успокаивается. Но разговор напомнил об Подонке. Нужно скорее отвлечься.

Первые месяцы я постоянно занималась рукоделием – до боли в пальцах, чтобы занять себя, не думать, не переживать. Стремилась постоянно быть занятой. К тому же, это поддерживало меня материально. Часть поделок продала, часть до сих пор по подругам лежит. Здесь руки занять нечем.

Я изучаю кладовку по соседству.

Там швабры и средства для уборки. Разные принадлежности, наподобие гладильной доски и утюга. Беру несколько тряпок, таз с водой наполняю чуть-чуть на донышке, чтобы не таскать тяжелое.

Комнату нужно привести в порядок, раз уж разрешили остаться. Протираю пыль, становится веселее. Постепенно перекидываюсь на соседнюю ванную, мою полы в гардеробной и беру короткую передышку.

Хожу по дому, наслаждаясь тишиной и теплым полом.

У отца Подонка шикарное жилье.

Три просторные комнаты, две гардеробные, кабинет, и два санузла.

Лоджии больше напоминают террасы.

Высокие потолки, панорамные окна. На буклетах такая квартира смотрелась бы на пять с плюсом. А в жизни не очень.

На всем остался налет усталости и пыли.

Эту квартиру не любили и не берегли. Сюда пришло запустение и упадок, как бывает приходит в бывшие дома вельмож, которые лишились влияния.

Пыль, грязь, вещи не на своих местах.

Причем вещей не так и много. Просто хозяин появляется здесь нечасто. И мысленно продолжает витать в других местах, а не в своем жилье.

Надо и здесь привести все в порядок.

Может, Роман Андреевич оценит, когда вернется.

Я двигаюсь медленно, вытираю пыль для начала в своей комнате и на кухне, в санузле, в холле. На его территорию – в кабинет и спальню даже не суюсь. Но квартира сразу обретает другой вид.

Убираюсь долго, почти весь день. Во-первых, больше нечего делать, во-вторых, берегу себя. Странное поведение для изнасилованной?

А я вот такая.

Пусть странно любить ребенка, зачатого силой. Малыш брыкается. Присаживаюсь на стул переждать бунт в животе. Недолго отдыхаю, держа ладонь на животе. Малыш двигается, я ощущаю толчки.

Глава 5

Роман

– Надя?

Он снова обходит квартиру, надеясь, что она просто прилегла в другой комнате. Задремала.

Постель в комнате заправлена, но чуть смята, словно кто-то лежал. Нет вещей, ничего. Грешным делом кажется, что никого сюда он не приводил, просто по-стариковски помешался разумом из-за тоски по сыну.

– Надя! – выдыхает он.

Идет в свою спальню, дверь распахнута.

На стеллажах сдвигает в сторону картину, чтобы достать небольшую шкатулку жены и откидывает крышку: золото на месте.

Проверяет сейф – закрыт.

Планшет валяется никому не нужный на кухне. Проверяет все и ему кажется, что кто-то трогал вещи. Перебирал. Не в его спальне. Но в кухне и в других комнатах, кроме кабинета и спальни Павла.

Это доказывало, что девушка здесь была.

Убиралась. Вытирала пыль. Он нашел в коридоре тряпку на полу.

Куда она делась?

Оглядывается, запустив от паники пальцы в волосы.

Хватает трубку и звонит на пост охраны.

– Из моей квартиры кто-нибудь выходил?

– Э-э-э… Роман Андреевич?

– Да! Из моей квартиры выходили? – властно спрашивает он. – Девушка!

– Сейчас проверю, Роман Андреевич. Что-то пропало? Вызвать полицию?

– Пока нет.

– Да, – пауза. – Два часа назад из вашей квартиры скорая забрала девушку. Была не моя смена.

– Куда ее увезли?

– Не могу знать. Она не постоянный жилец, такие данные мы не…

– Так узнайте, куда! – рявкает он, и сбрасывает звонок.

Выдыхает от волнения. Даже не знал, что так распереживается. Но Надя не привиделась ему. Через минуту ему перезванивают и сообщают, что Надю повезли в роддом.

Лишь бы не родила раньше времени и ничего плохого не случилось!

Он спускается вниз, садится в машину и с минуту ждет, пока успокоится сердце.

Надо ехать к ней.

Встретиться с врачом, спросить, ничего ли не надо. Узнать, что со здоровьем ребенка. Что произошло? Как бы не родила раньше времени, как с Наташкой было!

До роддома долетает минут за тридцать, протискиваясь через пробки, как может. Бросил машину на парковке, нашел приемный покой – забитый людьми, словно именно в этот момент половина города решила срочно родить.

Подходит к регистраторше.

– Сюда привезли девушку…

Она смотрит на него.

– Дочь? Жена? Фамилия?

Он поджимает губы.

– Невестка! – жестко говорит он. – Надя Орлова.

– А что с ней было? Какой срок? Она в патологии, наверное…

– Понятия не имею! – отрезает он. – Вам должно быть видней, а не мне.

Она вскидывает голову, но огрызнуться не смеет, напоровшись на взгляд. Когда ты мужчина, переступаешь определенный возраст и финансовую планку, тебе боятся хамить и начинают заискивать, даже если ты не любезен.

– Не оформлена. Должно быть, в приемном покое.

Он тут же идет в коридор, заглядывая в двери. В третьей по счету смотровой находит Надю. Она сидит на кушетке, поджав ноги. На плечах что-то вроде одеяла. Ее бьет дрожь, и рядом никого. Даже медсестры!

– Надя!

Она пугается, видя его. Недоверчиво смотрит из-под льняной челки.

– Что случилось? Почему тебя увезли?

– Схватки… – бормочет она.

Он смотрит на живот.

– Врач смотрел?

– Смотрел, но сказали ждать…

– В смысле – ждать? – выходит он из себя, он оглядывается. – Кто врач?! Позовите специалиста!

Напролом идет в ординаторскую, за столом в которой обнаруживается кудрявая женщина.

– Надежда Орлова, – говорит он. – Я хочу поговорить с ее лечащим врачом.

– А что случилось? – невозмутимо спрашивает та.

– У нее схватки! Ее не осмотрели!

Женщина меняется в лице, встает и идет разбираться. Он ждет за дверью, когда Надю начинают осматривать.

Нужно искать что-то другое – других врачей и клинику. Наташа рожала за границей. Наде все это привычно и знакомо, потому что другого она не видела. Вряд ли она пользовалась услугами частной медицины высокого уровня. И в роддомах, где «все включено», не бывала.

Скоро кудрявая выходит.

– Ей лучше остаться на ночь, чтобы мы понаблюдали. Состояние мы стабилизировали.

– Что с ней было? Есть угроза ребенку?

– Нет, с малышом все хорошо. Мы провели УЗИ, послушали сердечко. Не волнуйтесь. Это ложные схватки. Она что-то делала перед этим? Работала или волновалась?

Он вспоминает брошенные таз и тряпку.

– Убиралась.

– Ну вот видите. Завтра позвоните, если все будет хорошо, после обеда можете забрать дочь. Вы отец Нади?

– Свекор, – отвечает он.

Она слегка удивляется, но ничего не говорит. Наверное, слишком волнуется – как будто его дочка рожает на месяц раньше. Кудрявая не знает нюансов.

– Спасибо. Что-то нужно?

– Нет, все необходимое есть. Если Надежда что-то захочет, спросите у нее. Телефон она взяла, документы тоже.

– Можно попрощаться?

– Да, – сначала она заглядывает в смотровую, проверяя, одета ли пациентка, и отходит в сторону.

Для свекра и вправду слишком.

Но ему плевать, что подумают.

Если это его внук, то это последнее родное существо на планете. Не считая сына, который то ли здесь, то ли уже нет.

– Надя, – она скованно поднимает голову. – Мне сказали, ты останешься на ночь. Тебе привезти что-нибудь?

Она косится на него, словно не зная, что попросить.

– Халат, тапочки, – наконец лепечет она. – Зубную щетку.

– То, что в больнице нужно? – догадывается он. – Я привезу.

– Передачи уже не принимают, – бормочет она.

– Не волнуйся. У меня примут. Завтра я тебя заберу вечером.

По пути заезжает в круглосуточный гипермаркет. Ищет список, что нужно в больнице и покупает по нему: гигиена, халат, тапочки, полотенце. Докидывает кое-что из еды, фруктов, берет даже женский журнал рядом с кассами. Отдает все прямо в пакете из магазина.

Домой едет вымотанным. Несколько часов прошло. Но чувствует себя, словно пахал сутки. Эмоционально опустошен, вымотан, но… счастлив.

Глава 5.2

– Я тоже так думаю, но…

– Парень на ламбо подкатывает к девушке из разрушенного шахтерского поселка, а та не такая и ждет трамвая, ты серьезно? Она набивает цену. Дай мне с ней поговорить, я выведу ее на чистую воду за пять минут. Сам же не даешь.

– Она в больнице. С родителями встречался?

– Нет. Зачем?

– Она к ним не поехала. Хочу знать, почему.

– Потому что проще прийти к тебе и навешать лапшу про изнасилование. Может, уши развесишь и бабок дашь. Не знаю, в какие игры с тобой играет эта цаца. Но будь бдителен, Роман.

– Все еще думаешь, что обворует?

– Не знаю. Это настораживает. Что еще ей может быть нужно, кроме твоих бабок и наследства от Пашки? Не думал об этом?

Роман прикусывает губу.

Смотрит в сторону. Об этом он как раз не думал. Разум затмила сама возможность, что ребенок может быть от Пашки, его одной внук, родная душа. Потенциальное наследство. Что было у Пашки? Не так много, как у него, но кое-что было. Кроме всякой ерунды, вроде гаджетов, за Пашкой числится уже разбитая ламбо, квартира матери. Он готовился покупать Пашке отдельное жилье в элитном жилом комплексе, и Пашка об этом знал. Рассказывал, наверное, всем желающим, что скоро станет хозяином крутой, упакованной хаты. Просто не успел.

– Подумай об этом, – советует Серега, видя, что того зацепило.

– У Пашки дорогого имущества нет. Все на мне.

– Я не про Пашку говорю. Извини, старик. А все, что записано на тебя – кому после твоей кончины отойдет?

– Ты знаешь, – жестко отвечает он. – У меня нет никого больше.

– Вот. А тут внук. Ты думаешь, чего она к тебе пришла-то? Просто так? Просто так рассказала про износ? Она понимала, что не сможет соврать, будто они встречались – ее никто не знает, и не помнит. Она по легкой решила срубить бабла. А теперь смотри, как бы ты раньше времени в другой мир не отъехал.

– Хватит, – морщится Роман.

– Я еще покопаю, – обещает Сергей, хлопает по плечу и оставляет одного пить кофе.

Наследники.

Больная тема. После комы Павла он глубоко о ней не думал, просто страдал, что оказался тупиковой ветвью. Серега как-то говорил, что можно передать наследство в фонды после смерти. Завещать дальней родне. Пока Роман по пьяни не признался, что нет таких. Вот так богатство превращается в пыль. Сыну в вегетативном состоянии ничего не нужно. А шансов, что он станет другим – нет. Почти нет.

А Надя все же соврала. Она сказала, что с Павлом в вузе встретилась. А сама даже не училась там.

Телефон звонит, он отвечает не глядя.

– Да?

– Роман Андреевич? – раздается шелестящий голос, он не говорил с Надей до этого по телефону, и даже не сразу узнает. – Сказали, после четырех меня можно забрать.

– Я приеду, Наденька, – тепло говорит он, и отключает трубку.

Еще сидит минут пять, пытаясь утрясти чувства и мысли в порядок. Залпом допивает кофе и возвращается в офис.

К четырем подъезжает к роддому.

Надю провожает на крыльцо санитарка, ставит на землю пакет с вещами и уходит.

Он еще не успел подойти.

Надя остается одна на крыльце. Съеживается, вжимая голову в плечи. Выступающий живот мешает ей себя обнимать. Она грустно смотрит в землю, и выглядит такой одинокой, что становится больно. Особенно, после рассказа Сереги про ее родину. Даже если она лгунья.

– Надя! – он почти подбегает, берет пакет и ведет девушку в машину. Вместе они странно смотрятся – он взрослый, в дорогом черном костюме. И девушка из бедного поселка, в которую нищета въелась с рождения.

Обратно о едут молча. Притихшая Надя смотрит в окно, втянув голову в плечи. Он косится на нее. На тонкую ключицу, почти прозрачную бледную кожу. В ней есть что-то. Она как моль или мышь, без породистой красоты Наташи, но что-то неуловимо притягивающее взгляд есть.

В ее хрупкой красоте и в огромном животе было что-то трогательное. Настолько, что становится стыдно, что не заступился за нее перед Серегой, когда тот поливал ее грязью, называя мошенницей и аферисткой. Так прожженные сучки не выглядят.

Она очень настоящая.

Настолько, что стало казаться – тест просто формальность и только. Или он просто верить сильно хотел, что Надя носит его внука. Если бы не этот факт. Он бы влюбился. Влюбился бы по уши! Именно сейчас. Именно в нее. Бледную моль с испуганными глазами и большим животом.

– Ты как? – спрашивает он.

– Нормально, – шепчет она. – Простите, Роман Андреевич. Не хотела доставить неудобства.

– Ты их доставила только себе. В следующий раз звони мне, устрою тебя в хорошее место. Завтра съездишь к другому доктору.

– К генетику? – уточняет она, помня о тесте.

– Сначала к акушеру. Хочу послушать мнение о твоих схватках. К генетику через двенадцать дней.

– Спасибо, – вдруг говорит она.

– За что?

– Вы не волнуйтесь. Меня несколько раз за беременность уже забирали. И на сохранении я лежала. Срок большой, все должно быть хорошо.

– А спасибо-то за что? – усмехается он.

– За то, что приехали за мной.

– Не за что, – он понимает, за что благодарность, он первый человек в ее жизни, который о ней позаботился. – Надя, я думал, вы с Пашей в вузе познакомились. А мне сказали, ты с ним не училась. Ты из колледжа прикладных искусств. Зачем ты солгала?

Как вы знаете, мой роман участвует в литмобе "Любовь на грани" и сегодня я хочу представить роман одной из наших участниц - Али Кьют

Безрассудная любовь

https://litnet.com/shrt/Pemd

- Что ты дергаешься? Я хотел тебя поцеловать, - проговорил муж невозмутимо.

Он удивленно смотрел на меня. Я покачала головой и отошла от него на шаг.

- Ох, Нина, давай не будем играть в эти глупые игры.

- Я не играю, - оправдалась я. - Не трогай меня.

Сергей закатил глаза и сел в кресло.

- Ладно. Я понял, что ты в образе. Хочешь накручивать эту драму, валяй. Я запретить не могу. При ребенке только не ори и не вой.

Он не повышал голос, говорил спокойно. Но в каждом звуке я слышала угрозу и меня все сильнее сковывало страхом и бессилием.

Набравшись храбрости, я в сто тысячный раз сказала ему:

- Я хочу развестись, Серёж. Я не смогу жить с тобой после того, что ты сделал вчера.

- А что я сделал? - очень натурально удивился он.

Я дважды пыталась уйти от мужа. Первый раз он уговорил меня остаться, начать с чистого листа. К сожалению, у нас ничего не получилось, и я снова предложила развестись.

Только Сергей резко против.

Я стала заложницей в собственном доме. Муж уверяет, что любит меня и дочку, заботится о нас. Но на самом деле наша жизнь - это ад. Я должна сбежать с Катей. Иначе он нас погубит.

Глава 6

Надя

– Я совсем не это имела в виду, когда сказала, что познакомилась с Пашкой в институте! – быстро говорю, испуганная, что Роман Андреевич считает меня лгуньей.

– А что же ты имела в виду?

Опускаю глаза, ковыряя ногти.

– Мы правда познакомились в институте, только я там не училась. Меня пригласили. Девушки из их компании. Я продавала украшения.

Он молчит.

Смотрит на дорогу. Никак не реагирует, и я не понимаю, исчерпано недопонимание или нет. Я не лгала ему! И особенно больно слышать это сейчас, когда я так благодарна за помощь.

Несколько секунд кошусь на профиль Романа. Понимаю, что продолжения не будет и отворачиваюсь. Съеживаюсь, глядя в окно.

Да, я из колледжа искусств.

Никакого элитного образования. Даже обычного вуза.

Но я о этом не жалею. И не стыжусь.

Больше всего мне нравилось создавать предметы интерьера. В основном подруги видели себя в дизайне. Их захватывала возможность «делать» квартиры богатым, но я смотрела на это иначе. Во-первых, попробуй сначала добейся, чтобы богатый бизнесмен подпустил тебя к своему жилищу. Во-вторых, большая конкуренция и портфолио нужно колоссальное, прежде чем начнешь пользоваться уважением, как специалист.

А мне с детства нравилось декорировать предметы и создавать свое. Создал и вот оно, перед глазами. Нравится – покупай. Или фотографируй для портфолио. Я создавала подушки, занавески, статуэтки. Неплохо знала гончарное дело, умела прилично рисовать. Помимо заработка мне само по себе это нравилось. Я видела в этом жизнь.

Однажды я покрасила в белый и покрыла смолой ветки вербы, поставила в напольную белую вазу моего изготовления. Получилось неожиданно стильно и не затратно по материалам, а продала дорого и быстро, стоило выложить на сайт.

Это очень помогло на первых порах в Москве.

Обнаружив золотую жилу, я создавала и продавала хендмейд. Иногда удачно, иногда не очень. А то, что не продавалось, оставляла себе, дарила подругам или обменивала на еду.

Украшения, предметы быта и декор интерьера. Здесь тебя ограничивает только фантазия, а поработать руками я любила.

Так и попала в компанию, где меня заметил Подонок…

Всего на вечер, но этого хватило, чтобы он запомнил меня. Роман трогает за плечо, и я вздрагиваю.

– С тобой все нормально? Ты побледнела.

– Д-да… Я не лгала, – повторяю шепотом. – Мы правда познакомились там. Одна из подруг его девушки пригласила показать украшения. Я делаю их сама. Подвески, бусы, иногда аксессуары… Я так подрабатываю.

Замолкаю, возвращаясь в утро, когда принесла вещи девушкам. Они все были не чета мне. Из хороших семей, с деньгами, связями. С хорошим образованием и перспективами. Во мне даже не видели человека – только торговку и создательницу украшений для настоящих людей.

Но я была польщена.

Девушки рассматривали вещи, а я мысленно подсчитывала прибыль. Очень повезет, если заинтересуются. Пока они просто смотрели. Но тут красивая блондинка с недовольным лицом все испортила:

– Это не для меня. Дешево.

Те, кто заинтересовались, тут же побросали вещи. Лидер мнений сказала «нет».

– Посмотрите, может быть, здесь что-то подойдет…

– Нет, девушка, – она скрещивает на груди руки, и холодно смотрит на меня. Собирается уйти, но тут к нам подваливает высокий мускулистый парень, красивый, как бог…

Собираюсь с силами, чтобы продолжить рассказ.

– Павел подошел, пока показывала украшения. Я была новым человеком, он меня заметил.

– Понятно, – вздыхает он.

Я молчу, опустив помертвевшие глаза.

Не хочу рассказывать, что дальше. Он каким-то взрослым инстинктом понимает, что я замкнулась и не давит.

Глажу живот, пытаясь расслабиться. Автоматически трогаю голую, без украшений, шею.

– Тебе плохо?

– Нет…

А воспоминания нагло лезут в голову. Их так много, что они выталкивают друг друга.

Вот я смотрю на него.

Он такой красивый.

Небрежно обнимает блондинку рукой, а в глаза смотрит мне. Не просто мельком. А прямо, в упор, словно кроме нас никого нет в мире. И я чувствую, что влюбляюсь. Глупо по девичьи влюбляюсь в мажора, с которым никогда не буду вместе.

– Паша, – стонет девушка, которую он сжал слишком сильно.

Он не обращает внимания.

Смотрит мне в глаза. И я чувствую, что увязаю в его взгляде, как в трясине. Павел Воронов. Подонок. Почему его так называют, я таких красивых и мужественных парней не видела раньше…

– Пойдемте, – говорит подруга блондинки, и я остаюсь с вещами одна.

Они уходят. Это взгляд глаза в глаза ничего не значил. Подонок ни слова мне не сказал. Словно я никто. И только это взгляд доказывал, что он меня заметил. Заметил и еще как. Только тогда я не знала, что в этом нет ничего хорошего.

Но раз уж я здесь, решаю подойти к девушкам попроще. Не из элитной компании, а к тем, кто может заинтересоваться моими изделиями. Несколько раз пытаюсь завязать разговор, но мне не удается.

В конце концов по стилю вычисляю тех, кто может хотя бы теоретически заинтересоваться моими работами.

Последняя попытка оказывается удачной: девушка с подругой соглашается посмотреть, что я продаю, и даже прикидывает кое-что на себя. Пока не покупают, но пусть подумают. Иногда случайно найденный клиент становится покупателем на долгие годы.

– Вы сами их делаете? – она словно не верит и опасается, что подсунут ширпотреб. Замечает подвеску у меня на шее. – И это тоже?

– Это? – я приподнимаю подвеску, изображающую четырехлистный клевер. Совсем небольшой, но искусно сделанный. – Да, но он не продается. Если хотите, сделаю на заказ. Он приносит удачу!

Она торопливо отказывается, но продолжает думать над готовыми изделиями. В конце концов покупает брошку из серебряной проволоки со вставкой из бирюзы. Как говорит, для мамы. Я очень довольна: брошка стоила немало по себестоимости, а желающих на нее я давно не могла найти.

Глава 6.2

У меня такой беззащитный вид, и жалкий голос, что его друзья ржут. А я чувствую себя униженной. Он сделал это на глазах у всех! Я просто говорила с ним, а он специально на глазах у всех так поступил!

Подонок насмешливо улыбается, и ржет вместе с ними.

Я заливаюсь краской. Даже дернуться не могу – сильное напористое тело прижимает меня к дереву. Вынести его высокомерную улыбку очень сложно. Кажется, он лапает меня под трусиками на глазах у всего университета и даже своей девушки. Одной рукой я прижимаю к себе пакет с украшениями, но второй бью наотмашь, пощечиной.

В глазах вспыхивает гнев, он кривится и сердце уходит в пятки. Подонок еще ничего не сказал и не сделал, но лицо такое, что я пугаюсь, что он врежет в ответ.

– Воронов, – раздается старческий голос.

Тот лениво оборачивается, а затем отпускает меня. Позади стоит пожилой интеллигентный мужчина: костюм тройка, уложенные волосы, ухоженная борода. В руках портфель. Вид властный – как бы не ректор.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Ничего, – усмехается Подонок и отступает от меня.

Взгляд так и кричит: ты пожалеешь об этом, малышка. Но тут же становится непроницаемым и насмешливым.

– Прости, малышка. С другой тебя перепутал, – усмехается он и компания ребят удаляется. Я пулей вылетаю с территории университета, прикрывая горящие от стыда щеки.

Вряд ли еще когда-нибудь туда приду!

Возвращаюсь в реальность.

Отец Подонка впускает меня в дом. Мой-чужой одновременно.

Взгляд скользит по сарафану, в котором я хожу третий день.

– Где твои вещи?

– У подруг оставила, смотря какие. С общежития меня поперли.

– Надо съездить, забрать. Пока можешь взять вещи Наташи.

В гардеробной он снимает с верхней полки несколько кофров белого цвета. Ставит на пустую полку для обуви. Открывает по очереди. Внутри женские вещи, от которых сильно пахнет средствами от моли и отдушками. Боже, сколько они здесь лежат? Пятнадцать лет? Все эти годы он держит в доме вещи умершей супруги?

Беру несколько платьев. Устаревших, та мода давно прошла, но можно ходить. Вещи дорогие, качественные и все это время за ними ухаживали. Какая-то домработница перебирала их, стирала, проветривала, гладила и укладывала обратно.

Надевать не хочется, но выбора нет.

– Возьму два платья, – тихо говорю я.

– Завтра съездим за твоими вещами, – обещает Роман, и захлопывает кофры. По очереди убирает наверх. – Поужинать хочешь?

А он милый…

Хотя Подонок тоже казался милым сначала.

До своей выходки.

Неторопливо принимаю душ, избавляясь от больничного запаха. Надеваю свое белье и старое платье мамы Подонка. Это летний черный сарафан со вставками из полупрозрачного кружева, но свободный. Что-то легкое, летнее, летящее. Наверное, я бы и сейчас надела что-то подобное. Неудобство в том, что вещь принадлежит давно умершей женщине. Интересно… Что с ней случилось?

Я высушиваю волосы, с мокрой головой выходить неприлично. Но здесь есть фен, так что не проблема.

Когда выхожу, улавливаю запах разогреваемой еды. С ума сойти. Совсем не щи без мяса из больничной столовой.

– Можно? – я появляюсь на кухне.

– Конечно, Наденька.

Он снял пиджак, но остался в рубашке.

У него некрупное, но все еще сильное тело. Это видно. По очереди он разогревает в микроволновке две тарелки с готовым ужином, ставит на стол. Я замечаю заполненную вазу с фруктами. Тарелку эклеров с разноцветной глазурью.

– Садись к столу, – хрипло от усталости приглашает он.

Он какое-то время мы едим молча.

– А ты похожа на нее, – вдруг говорит он после ужина.

– На кого?

– На Наташу, – он улыбается, словно вернулся в далекое прошлое, когда жена носила ребенка, он начал профессиональный подъем и будущее казалось безоблачным. – Мою жену. Я только сейчас это понял.

У него странный, смущающий взгляд.

Я опускаю глаза, и стараюсь поскорей ускользнуть в свою комнату. Долго ворочаюсь перед сном, как всегда. Необходимость спать пугает. Засыпаю глубокой ночью, измучившись от бессонницы. Но ненадолго.

Я просыпаюсь от кошмара, в котором лечу в бездонный колодец, полный темноты. На самое дно. Затем меня насилует Подонок. Все заканчивается шепотом на ухо: «Ты так похожа на мою жену…»

Открываю глаза.

Вокруг темно. Комната слегка плывет. Мне плохо. Я не могу встать. Не так быстро на моем месяце беременности. Лежу, ощущая теплую постель под собой. Одеяло свернулось вокруг, с другой стороны, лежит подушка для беременных, словно я в гнезде.

Когда-то я лежала, слушая, как в соседней комнате «празднуют» мать с очередным сожителем очередные выходные.

Кровать была жесткой из-за очень тонкого продавленного матраса. Потолок простым белым – с толстым слоем побелки, в трещинах. В детстве я любила видеть в этих трещинах необыкновенные узоры, фантастические джунгли и очертания городов. В юности просто ненавидела их. Деревья в саду бросали на потолок тени. Они колыхались на ветру, почему-то от этого было жутко.

Думаю, дело было не в деревьях, а в шуме за стенкой. Я еще не понимала, что происходит, но чувствовала, как это страшно – когда твоя мать пьет и больше у тебя никого нет.

Я боялась того, что ждет меня в жизни.

Здесь потолок гладкий и глянцевый.

Никаких пугающих теней. Хороший ремонт и запах. Я думала, что уехала от ужасов навсегда. А попала в ад еще хуже.

Я вздыхаю, поддерживаю живот ладонью, и сажусь. Поясница болит и на всякий случай засекаю схватки.

Набрасываю халат и бреду в кухню.

Хочется выпить чая или теплого молока, чтобы успокоиться после кошмара.

Включаю маленький светильник над рабочей поверхностью. Он дает мало света, но мне хватит. Жду, пока закипит чайник.

Не отпускает.

Я словно еще там, во сне.

Выдыхаю. Делаю новый глоток.

Главное, чтобы отец Подонка не проснулся.

Чтобы он снова посмотрел на меня и сказал: «Ты похожа на мою жену».

Глава 7

Роман

Утром он везет ее к врачу.

Инна молодец – успела договориться с хорошей клиникой для полного обследования.

Надя повеселела по сравнению со вчерашним днем. Спокойно смотрит в окно, а он на каждом светофоре кидает взгляд тайком.

Только вчера заметил…

Наташа была брюнеткой – яркой и красивой. Черты своей жены он разглядел в этой моли не сразу. Но что-то было общее, даже не смог уловить что. Разлет бровей похож, высокие скулы, губы. Если бы не бесцветные ресницы и брови, сходство было бы ярче.

– Не волнуешься? – спрашивает он.

– Не очень, я постоянно по больницам.

– А что с тобой такое?

– Стресс, – пожимает она плечами, и не продолжает.

Стресс. Из-за сына, значит. Он до сих пор не верит сердцем, что Павел мог ее изнасиловать. Почему тогда оставила малыша? Но сейчас не время задавать вопросы.

Роман паркуется на стоянке роскошной частной клиники. У ресепшен их ждут. У них личный администратор: симпатичная блондинка, которая помогает раздеться, показывает, где бахилы и ведет вглубь клиники по белоснежным коридорам.

Врач ждет в кабинете. Здесь аппарат УЗИ и все необходимое.

– Пол знаешь? – спрашивает он.

– Н-нет, – бормочет она. – На бесплатных УЗИ не говорили, а платно я не делала.

– Сейчас посмотрим, – улыбается врач. – Срок знаете?

Надя рассказывает. Пока они делятся своим «женским», Роман не вникает в разговор. Главное, чтобы хорошо ее посмотрели. Он выслушает врача потом.

Надя ложится на спину. Живот торчит вверх, врач привычно смазывает датчик и начинает водить.

Внезапно врач поворачивается к нему и широко улыбается:

– У вас сын, поздравляю!

Он внутренне вздрагивает.

Сын. Был сын. А не будет.

Но наваждение сразу проходит: его приняли за отца малыша. Чтобы не пускаться в объяснения, Роман сдержанно кивает.

– Теперь нужно сдать кровь. В лабораторию вас проводят, – говорит врач.

– Это на генетику? – спрашивает Надя.

– Клинический анализ и биохимия.

– На генетику позже, – замечает Роман.

Администратор забирает Надю, а он остается с врачом наедине.

– Что с ней? Она постоянно по сохранениям. На днях снова попала. Говорила, начались схватки.

– Отклонений нет, все в порядке. Скажите, как она себя чувствует в течение дня? Усталость, нервничает много?

– Случается.

– Больше отдыхать. Я выпишу лекарства. Роддом выбрали?

Роман хмурится.

А ведь она права. Пора искать роддом, живот у Нади на нос лезет. Но сначала он хотел сходить к генетику и разобраться. Правда к нему они могут и не успеть – у нее уже тридцать четыре-тридцать пять недель.

– В процессе.

– Посмотрите наши предложения.

Она протягивает брошюрку, он бегло листает – супер-современное оборудование, отличные условия проживания для мам и младенцев, когда возвращается Надя. Грустная. Рука безвольно согнута в локте.

Врач заверяет, что позвонит сразу, как получит результаты анализов.

– Ну вот, все в порядке, – вздыхает Роман на парковке. – С ребенком все хорошо, лекарства тебе выписали. Имя придумала?

Она вопросительно смотрит, словно только что вынырнула из своих мыслей.

– Имя для ребенка, – поясняет он.

– Нет…

– Почему? Даже вариантов не было? – он выезжает с парковки клиники и сразу перестраивается вправо.

За кольцом большой торговый центр, нужно заехать.

Надя качает головой:

– Не думала об этом. Как-то не до этого было сначала… А потом то сохранение, то еще что. По правде говоря… я так и не понимаю, что чувствую к ребенку.

Хороший момент, чтобы спросить, зачем она вообще оставила беременность после изнасилования. Но в этот момент придурок на сером седане тормозит в пол и стоп-сигналы вспыхивают перед капотом.

– Твою мать… – он резко тормозит.

К счастью, те, что сзади тоже успели не впечататься друг другу в зад.

– Придурок, – шипит он сквозь зубы. – Испугалась?

Машину сильно дернуло.

– Нормально, – выдыхает она, но побледнела и сглатывает через силу. Шарит своим бледным взглядом. – А куда мы приехали?

– В ТЦ. Нужно тебе что-нибудь купить.

– У меня есть вещи. В общежитии, и у подруг…

– И туда заедем, – обещает он, сворачивая на парковку.

В торговый центр идут вместе. К врачу выбрались с самого утра, и теперь хочется кофе. В магазине для беременных она покупает платье, джинсы и две пары белья. Роман смотрит на ценники – выбирала все самое дешевое. Он не спорит. Оплачивает покупку, и они идут в кафе напротив.

– Спасибо, – благодарит она.

Он берет крепкий кофе, чтобы взбодриться, а Наде какао.

– Не за что. Позавтракать не хочешь?

– Нет.

– Ты же не ела, – напоминает он, и заказывает овсянку с ягодами и сырники, а себе яичницу с беконом.

Экономит, это видно. Странно для охотницы за капиталами, как про нее говорил Сергей. Может, вправду была в безвыходном положении. А с такими родителями – это без вариантов.

– Не люблю рано завтракать, – отвечает она, но ест кашу. – Я могла бы и без одежды обойтись. Все равно рожать скоро.

– А после родов одежда не понадобится?

Она молчит.

Скованная. Стесняется его. Боится. Даже скорее опасается. Он для нее незнакомый мужик, который взял в дом из милости, ничего странного, что она постоянно молчит и не хочет быть обузой.

Все-таки симпатичная девушка.

Неужели там его внук внутри? Смотрит и не верит. Но внезапно в шумном торговом центре, с беременной за столом он ощущает умиротворение. Словно плита впереди отодвинулась в сторону, и он увидел новый путь. Его продолжение.

Кто его знает, что там будет.

О том, что будет после генетика, он понятия не имеет. Даже не думал, как Наде рожать. Но у него из неоткуда появилось будущее.

– Сейчас заберем твои вещи. До результатов теста живешь у меня, Надя.

Глава 8

Надя

Я оборачиваюсь: Роман Андреевич рассматривал статуэтки на подоконнике, пока не зазвонил телефон.

Ответил так, словно пожар:

– Да? Что случилось?!

Сердце замирает от страха в голосе. Это насчет Подонка. Уверена.

– Когда?

Неужели – все?

Застываю и просто смотрю.

Перед глазами снова мелькают кадры, как в кинохронике: первая встреча, звонок, машина… Знаю, что он очень серьезно разбился. Был на грани жизни и смерти – и там застрял. Похоже, навсегда. Я слышала, из комы почти не выходят, если она долго длится. Пара случаев на весь мир.

Отец Подонка сбрасывает звонок, держит трубку.

– Что произошло? – лепечу я.

– Появились признаки активности, приглашают заехать.

– Активности?

Меня ошпаривает страхом, а вот Роман Андреевич выглядит удрученным.

– Такое уже было, – мрачный вид показывает, что когда-то он обрадовался, а потом надежды разбились. – Нужно к нему заехать. Мне всегда звонят, если ситуация меняется, только без толку. Паша как был неживым, так и остается. Ты сама их делала?

Перевожу взгляд на статуэтки.

– Да.

– У тебя талант, – в голосе звучит неожиданное уважение. Ну да, не такая красивая, зато что-то умею делать руками. Эти мысли так и сквозят в тоне.

Уважительном, но все-таки немного… свысока.

Делать своими руками украшения и интерьерные аксессуары – мило, но не так круто, как заниматься бизнесом, я понимаю.

– Можно взять с собой, Роман Андреевич?

– Конечно.

Аккуратно заворачиваю в пленку и убираю на кровать. Статуэтки положу на самый верх коробки. Боюсь, что не разрешит взять материалы – зачем ему хлам в доме. И радуюсь, когда он отвлекается, задумчиво смотрит в окно. Пакеты с бусинами, камнями, лесками и проволоками закидываю на самый низ коробки. Крупное придется оставить. Вряд ли Роман Андреевич разрешит тащить домой солому или куски дерева, из которых я делала щепу и стружку, но мне и не надо. Пусть полежит еще, надеюсь, девчонки не выбросят…

Вещи помещаются в дорожную сумку. Статуэтки укладываю на самый верх и закрываю коробку. Ее вместе с сумкой берет сам Роман Андреевич. Мне неловко, но он мужчина и вряд ли разрешит беременной нести тяжелое.

В конце концов, мне все равно могут понадобиться деньги. Чем больше сделаю на продажу до родов, тем лучше. Не то, чтобы я ему не верю. Просто жизнь научила полагаться на себя и не верить обещаниям.

Роман отвозит меня домой, заносит сумки в комнату. Замечаю, что он торопится.

– Я на работу, буду около шести. Умоляю, Надя! – он продолжает, когда я вопросительно смотрю ему в глаза. – Если почувствуешь недомогание, звони мне. Может, задержусь…

Под «задержусь» понимаю, что он хочет навестить Подонка в больнице. Как-то не по себе…

Но после того, как он держал меня за руку в кафе, становится немного легче.

Скованность проходит.

Он не злой человек. И хорошо относится. Сначала боялась доверять. Он отец Подонка, и я не знала, какой он. Не знала, чего ждать. Но сегодня я поняла, что Роман другой.

По сути, такой же одинокий человек, как и я. Видела, как вздрогнул, когда врач объявила: «У вас будет…», неправильно поняв, кем он мне приходится. Даже не представляю, как ему было тяжело.

Разбираю вещи и сажусь с корзинкой для рукоделия на кровать. Беру несколько бусин, проволоку.

Для кого-то это корзинка с хламом, а для меня сокровищница неисчерпаемых возможностей. Руки действуют сами. Выбираю бусину покрупнее, надеваю на проволоку и начинаю скручивать. Постепенно в руках материализуется цветок. Пока не знаю, для чего он. Иногда идея приходит в процессе.

В крайнем случае, полежит здесь же, дожидаясь своего часа. Или сгодится на декор готового изделия.

Опытным глазом осматриваю остальное. Иногда можно придумать что-то по ходу, а иногда идея рождается из материала.

У меня раньше часто так было.

Я переделывала и продавала такой хлам, который нормальные люди на помойки выбрасывают. Собирала по объявлениям – за шоколадку или бесплатно, брала у подруг то, что сто лет ваялось на антресолях. Приносила домой, мыла, чистила, и иногда из подручных средств рождался шедевр. Иногда это по-прежнему оставалась куча хлама, которая дальше ждала своего часа.

Когда что-то получалось, я всегда была рада, и не только потому, что результат можно продать. Мне нравилось чувство завершенности. Иногда из пучка соломы, краски и проволоки можно было получить милую вещь. Иногда из дорогих материалов выходила дрянь. От вдохновения зависит.

Роман Андреевич меня бы не понял. Он мужчина другого склада, как и Подонок.

Мысли снова крутятся вокруг Романа.

Повезло его жене Наташе. И повезет кому-то в будущем, когда Роман отойдет от боли и еще кого-нибудь встретит. Ему сорок-сорок пять лет. Еще не стар, все впереди, будет семья.

А мне не повезло…

Мне часто снится, как Подонок наклоняется надо мной снова и снова, шепчет в губы, затем целует силой взасос, сжимая запястья.

Сначала эти воспоминания убивали. Потом стало легче.

Ненамного, но легче.

Почти каждую ночь я возвращаюсь в то утро… Светка смеясь, неожиданно фотографирует меня. Я смеюсь в ответ. Мои льняные волосы заплетены в две косы. Солнце слепит глаза, улыбка получается заразительная, веселая и широкая.

– Тут сейчас такой парень был…

– Что за парень?

Слушаю вполуха, сплетая соломенные стебельки. Светка загружает фото в соцсети, и немного отвлекается.

– Спроси у Аньки, она его видела.

Мне не интересно. Скорее всего, какой-нибудь красавчик или мажор, по которым Анка сходит с ума. Но Анька появляется в комнате, кричит, как на пожаре, и ржет при этом:

– Надя, ты знаешь, кого я сейчас видела?!

– Ну кто? Говори скорей, тень на плетень наводите.

– Павла Воронова! На своей ламбо приезжал к общежитию, ты представляешь? А-а-а!

Глава 8.2

Фраза звучит двусмысленно, и Подонок это знает. Ее голос развязный и инстинкт самосохранения шепчет: никуда не ходи. Жаль, что я не послушалась. Но он сказал, что даст любую цену.

– Это дорогая для меня вещь, – продолжаю я. – Дешево не отдам. Но если хочешь, можешь купить. Ты правда купишь?

– Я никогда не шучу.

Это усыпляет бдительность. Тем более, встретимся возле универа, там людно.

– Я принесу еще что-нибудь посмотреть. Что-нибудь похожее.

– Буду ждать в одиннадцать.

Он бросил трубку до того, как я сказала, что это слишком поздно. Нащупываю клевер на груди. Деньги очень нужны, и я уже знаю, что расстанусь с подвеской. Сделаю себе новую. А за эту запрошу цену в два-три раза больше обычного. Парню на ламбо будет все равно. Вечером я одеваюсь в джинсы и худи с капюшоном, долго ищу, что еще показать. Беру несколько подвесок: кельтский крест, два связанных вместе сердца.

Иду по вечерним улицам. На которых темно и собираются шумные компании. Раньше я не выходила одна в такое время. Но подружек нет – они разбежались по другим комнатам, а Светка занимается допоздна в мастерской.

Мне не по себе. Но на меня не обращают внимания… Рядом с универом народа больше. Газуют тачки, тут даже ламбо не будет так сильно бросаться в глаза. А здесь ее и нет… Удивленно оглядываюсь, но не вижу Подонка.

Дохожу до конца группы зданий и собираюсь повернуть обратно, потому что дальше слишком темно и опасно, когда ко мне подходит Подонок.

– Малышка, я же сказал рядом с универом… Садись в машину.

Ламбо стоит за углом в грязном переулке.

Мне ни хрена не хочется туда идти и оставаться с ним наедине в машине. Но я решаюсь, иначе глупо стоять и бояться. Тем более, я сама вроде как виновата – забрела сюда, в темноту.

Иду за ним к тачке. Смотрю на нее во все глаза. Таких машин мало и это в последний раз, когда я увижу ламбо так близко. Дверь открывается не так, как я привыкла, а вверх. Из-за этого машина похож не то на бабочку, не то на космический корабль. Я не могу сдержать восхищения и сильно смущена, Подонок это видит и ухмыляется. Внутри совершенно волшебные кресла, другой формы, более глубокие, обтекающие тело. Я аккуратно сажусь, вдыхая запах нового салона. Салон в красном цвете и очень стильный. Кажется странным смотреть в такой тачке самодельные украшения. Подонок и не смотрит. Садится за руль, бросает на меня свой незабываемый взгляд, и блокирует двери.

– Сейчас я покажу…

Я так стесняюсь, что боюсь смотреть ему в глаза. Опускаю взгляд и торопливо расстегиваю цепочку, чтобы показать клевер. Мне страшно наедине с ним. Я хочу скорее закончить и уйти. Выскочить из этой крутой тачки, где мне не место и вернуться в свою комнату.

Подонок смотрит в глаза, мимо украшения, которое хотел купить.

Пальцы дрожат, и я роняю подвеску.

– Извини, я сейчас достану, – я наклоняюсь шарю под сиденьем и вдруг пальцы напарываются на что-то… непонятное.

Это… Это пистолет. У Подонка под сиденьем пистолет примотан к сиденью! Я испуганно смотрю ему в лицо.

– Поняла, что там пушка, да? – как ни в чем ни бывало спрашивает он.

Его абсолютно не смущает, что я знаю, что у него там оружие…

Я просыпаюсь резко и несколько секунд осознаю, что все давно в прошлом.

Сажусь на кровати, диким взглядом осматривая комнату: я в доме отца Подонка. Здесь безопасно. И выдыхаю. Успокаиваюсь. Просто кошмар и все.

До шести еще несколько часов.

А мне скорее хочется, чтобы Роман вернулся. С ним я чувствую себя лучше. Чтобы скоротать время, готовлю ужин. В холодильнике нахожу фарш, помидоры, лук, сыр и делаю лазанью. Из овощей готовлю легкий салат. Затем решаю убраться. В этот раз жалею себя и не нагружаю.

И снова оказываюсь перед комнатой Подонка.

Трогаю ручку, но чуда не случается.

Закрыто.

Он там?.. Мой клевер.

Я отшатываюсь, ощутив сквозняк.

Окно в комнате не могло открыться. Значит, это входная дверь. За что не люблю элитные дома, так это за то, что здесь все бесшумное.

Роман Андреевич вернулся.

Опираясь на стену из-за большого живота, выхожу в холл.

– Привет, – мрачно говорит он, замечает в руках тряпку. – Убиралась? Опять? Не стоило, Надя.

– В доме пыльно, а мне не сложно. Пыль вредит ребенку. А чувствую себя хорошо. Не волнуйтесь, Роман Андреевич, мне правда не сложно. Я приготовила ужин.

– Ужин? – он поднимает брови, без особого энтузиазма, но делает вид, что удивлен и польщен.

Мы ужинаем вместе, даже немного болтаем. Обсуждаем книги. Оказывается, он много читал в молодости.

Мы оба очень устали за день. Я рано ложусь, но плохо сплю, ворочаюсь, морщусь сквозь сон, когда на лицо падает лунный свет. Луну затмевают тучи, из-за этого по кровати плывут тени, и я тихо вскрикиваю, просыпаюсь. Кажется, что в комнате кто-то есть, наклонился над кроватью.

Но здесь только я и пустота.

Чужая комната, чужая жизнь.

Около минуты скулю от кошмара, переворачиваюсь на другой бок, и снова засыпаю.

Во сне опять приходит Подонок.

– Что тебе надо… Зачем ты пришел, – шепчу я во сне, но губы шевелятся наяву, я еще не до конца заснула.

– В тебе что-то есть, мышка…

Подонок нависает надо мной.

Мы в машине, в его шикарной ламбо. У него красивое лицо в лунном свете, наглое и уверенное в себе. Оборзевший мажор, уверенный в своем превосходстве над окружающими.

У тебя нет ничего своего, чтобы с таким превосходством смотреть на остальных!

Все, что у тебя есть, дал тебе отец!

Пахнет парфюмом Подонка, слегка – его вспотевшим телом, и салоном авто. Подонок говорил, эта смесь сорвет крышу любой девчонке. Сами из трусов выпрыгивают. Для меня это запах унижения и страха. И он врет про других девчонок. Не «все», это точно. Я хотела выпрыгнуть только из его машины.

Он дышит мне на губы, рассматривая их.

– Как бутон, – шепчет он, и смотрит в глаза. – Ты девственница, мышка? У тебя первый раз?

Глава 9

Роман

– Был, – отвечает спокойно, глядя в испуганные глаза.

Интересно и боится спрашивать.

Может правда Пашка ее чем обидел?

– И… как он там?

Роман опускает глаза.

О коме он узнал почти все. Читал, консультировался, посылал медицинские документы сына заграницу. За месяцы понял одно: чем дольше человек в коме, тем меньше шансов из нее выйти.

А Пашка…

В его состоянии он скорее мертв, чем жив.

Его просили надеяться.

Но также намекнули, что нужно жить своей жизнью, завести детей, семью, что вегетативное состояние – навсегда. Шанс есть. Но что такое шанс даже на несколько тысяч?

Пустая надежда.

Периодически мозг подавал какие-то признаки жизни. Их фиксировали. Сообщали ему. В первый раз обрадовался – вот оно, шанс на улучшение. Потом понял, что периодически такое случается и ни о чем не говорит.

Кома – состояние малоизученное.

Почему одни выходят, другие навсегда остаются в этом сне, третьи – умирают?

– Без изменений, – почти спокойно сообщает Роман.

Он видел сына.

Тот лежал в кровати без реакции, без движения. Все, как раньше. Врач сказал, что были признаки мозговой активности, но снова угасли. Они могут снова появиться, могут присутствовать постоянно – и задержаться лет на двадцать, это не гарантирует ничего.

Но Роман каждый приезжал, говорил с сыном и надеялся.

После таких визитов сам был не свой по неделе-две.

Сам, как в коме.

Но сегодня лучше.

Намного.

Как будто… смирился с тем, что сын останется таким навсегда.

– Жаль, что мы так поздно познакомились, – говорит он. – Почему ты сразу не пришла, Надя?

Было бы время ее побаловать. А так она родит скоро.

Даже не успел натешиться на старости лет.

– Боялась, не примете. Пришла, когда совсем выбора не было. Иначе на улице ночевать бы пришлось.

– С родителями совсем плохо?

– Да.

Надя опускает глаза, делает глоток чая.

Он замечает на ее щеках легкий румянец. Краска придает ей нежности и какой-то странной красоты из-за белой кожи. Похожа на фарфоровую статуэтку.

Он даже ловит себя на мысли, что, если бы не ребенок, он бы мог за ней приударить, наверное. Правда на первый взгляд в ней ничего особенного нет, а не будь она беременна от Павла, он бы столько времени на нее не смотрел. Но об этом он не думал очень давно. С тех пор, как ощутил бессмысленность и тупиковость жизни.

– Я не страшный. Ты могла прийти, как только забеременела.

Кто тянет его за язык.

Но это правда. Он бы хотел. Тогда бы не пришлось сходить с ума от комы Павла, как он сходил.

– Если бы я знала… Я бы пришла.

Кажется, она тоже жалеет.

Поднимает глаза, их взгляды пересекаются – на пару секунд, но кажется, что на вечность. Как она смотрит… Бедная, потерявшаяся в жизни девушка.

– Я очень устала, Роман Андреевич. Можно я пойду?

– Конечно, Наденька, – выдыхает он.

Оберегая живот, она встает.

– Спокойной ночи.

Видит, что в глазах стоят слезы, а голос дрожит. Из-за Павла распереживалась?

– Если что, зови, – говорит он. – Не стесняйся. И… не думай о Павле. Для ребенка вредно.

Роман доливает в чай немного коньяка, чтобы разогнать кровь. Выпивает залпом и уходит в спальню.

Ворочается с боку на бок. После того, как она закричала и он прибежал к ней в комнату, теперь беспокоится.

Он ей правду сказал. Про бессонницу.

Его давняя спутница. Все началось через пару лет после смерти Наташи. Постепенно привык смотреть в потолок ночами.

После аварии стало совсем невыносимо.

Поначалу не хотел тратить время, вставал, работал.

Потом все надоело.

Мысли о жизни: когда все пошло не так, что после себя оставит?

Вспоминал победы и поражения. Поражения в последние годы – чаще. Победы забываются, обращаются в прах вместе со временем…

А теперь лежит, к ней прислушивается.

Как к Пашке прислушивался, когда тот младенцем лежал в люльке и они с Наташей по очереди его качали. Полжизни бы отдал, чтобы туда вернуться. В безоблачное счастье молодости.

Когда она закричала, пришел проверить – не смог иначе. С нее одеяло свалилось, была в тонкой сорочке, через которую просвечивался живот. В лунном свете эта моль со своими светлыми волосами, ресницами и бровями, казалась прекрасной, как сказочная богиня.

По факту молодая и одинокая девушка.

Он вспоминает, как она открыла мутные, измученные глаза. Искусанные губы были яркими и красными. И это вспоминать лучше, чем переживать по кругу смерть Наташи, предательства партнеров, кому Павла.

Его невестка, практически…

А если Серега ошибся?

Если Надя права. И ее изнасиловал Павел?

Может преувеличила, как девушка впечатлительная. Может, не сильно ее обидел сын…

Он снова переворачивается на спину. Между бровей появляется морщинка.

Он не верит.

Учил уважать женщин.

Но… Но и ей трудно не верить. Она не похожа на лгунью. Ну не могла она соврать. Скорее всего, тест все покажет. Внук его там.

А что дальше – еще не думал.

Надя будет жить в соседней комнате.

Родит, он будет помогать. Не отпустит никуда ее отсюда. Зачем? Просторная квартира, удобно. И ему не так хреново будет. Раньше тишина и одиночество загрызали каждый вечер, как голодные волки.

Если Пашка обидел, он загладит вину.

Она ни в чем не будет нуждаться. А он нуждается еще как – в ней…

На несколько дней он уходит в дела. Надя негласно занимается домом. Каждый день убиралась, делала ужин. Готовила неплохо, но рецепты черпала из чьих-то гламурных блогов. Эксперименты не всегда удавались, но он ел и не расстраивал ее. Коллекция Надиных поделок на подоконнике постепенно росла.

В понедельник – к генетику.

Даже доплатит за скорость, чтобы скорей покончить с этим и зажить обычной жизнью.

Глава 9.2

Она стоит, заплаканная.

Живот топорщится.

Хрупкая, слабая девушка, которую он пытается вытащить из «убежища» и отвезти к сыну.

Надя тихо вытирает слезы и это не слезы радости. У него внутри все перевернулось, когда про Павла прочел «открыл глаза». А для нее это как будто плохие новости.

– Поехали, милая.

Такси уже у подъезда.

Бизнес-класс, водитель в костюме, знает границы с богатыми клиентами, но косится в зеркало на взбудораженного мужчину и беременную заплаканную девушку.

У него сердце колотится, когда Роман вламывается в клинику. Его ждет главный врач, бросает короткий взгляд на Надю и просит:

– Идемте со мной.

Ведет в кабинет, Надю хочет за дверью оставить, но Роман твердо перехватывает дверь и запускает с собой.

– Простите, а девушка…

Знает прекрасно его семью, что один.

Сам, бывало, в этом кабинете душу выворачивал, рассказывал про одиночество, молил спасти сына.

– Надя моя невестка.

– Присаживайтесь.

Надя безропотно садится, а он нет.

– Я хочу к Павлу пойти.

– Через пару минут. Сначала несколько слов. Он открыл глаза, даже начал говорить. Это чудо, что ваш сын очнулся спустя столько времени. Постарайтесь его не нагружать. Говорите с ним.

Врач снова косится на Надю.

На ней лица нет: бледная, встревоженная, но это спишут на волнение. После инструктажа их ведут к палате.

– С тобой все хорошо? – шепотом спрашивает Роман. Он сам не свой, каково же ей! – Если плохо… Останься в коридоре.

– Вы бы хотели, чтобы я вошла?

Он молчит.

Да, хотел бы. Чтобы он увидел Надю. Чтобы это подтолкнуло его к восстановлению.

И в глубине души пульсирует правда: чтобы Павел подтвердил, что знает ее. Что у них все было и она беременна его внуком.

Тогда бы он не ломал голову «как?»

И послал бы Серегу с его подозрениями!

Чтобы Пашка просто сказал: «Да!» и это бы связало их узами брака на больничной койке. Роману бы хватило. Он бы до конца дней своих считал ее невесткой.

И делать это нужно сейчас.

Какая жизнь хрупкая штука он в курсе. Все нужно делать, не откладывая.

– Я пойду с вами, – решает Надя, хотя он ничего не ответил.

В глазах прочитала.

– А ребенок как?

– Хорошо, – шепчет она.

Белая дверь в палату открывается.

Врач ждет у койки. Там же медсестра.

Они подходят вместе. Роман ведет Надю перед собой и берет за плечи перед самой кроватью.

Сын лежит в той же позе, опутанный проводами, с простыней натянутой до ключиц.

Но увидев мутные глаза в щелочках век, Роман застывает.

– Пашка! – хрипло зовет.

Взгляд смещается к нему.

– Отец…

От хриплого еле слышного голоса чуть сердце не останавливается.

– Пашка, – повторяет он. – Это я. А это… Надя. Помнишь?

Взгляд смещается к ней.

Затем опускается – на живот.

Павел смотрит на ее огромный, девятимесячный живот, и открывает рот, чтобы что-то сказать…