(не) продана. Сломай меня, если сможешь.

Пролог

Всего несколько дней назад мне исполнилось восемнадцать, а уже сегодня, как мне кажется, моя жизнь подходит к концу...

Темнота здесь не пустая. Она густая. Как патока. Ею можно подавиться. Она забивает нос, рот, впивается в кожу липкой плёнкой.

Я не могу пошевелиться. Тело — одно сплошное «не могу». Скованное, одеревеневшее от боли и от этой дурацкой, детской позы эмбриона, в которую меня впихнули. Колени упираются в холодный металл, спина — во что-то мягкое. Багажник. Я в багажнике.

Где я?

Мысль ударяется о стенки черепа, как птица о стекло, и отскакивает, не найдя ответа. В голове — белый шум. Видео с помехами. Последний чёткий кадр: лицо той женщины с автовокзала. Идеальный макияж, ногти-стилеты, сладкий, как дешёвые духи, голос. «Я помогу тебе, бедная девочка».

Идиотка. Наивная, тупая идиотка. Я поверила. Поверила, что в этом мире ещё есть доброта. За хот-дог и три фальшивые улыбки.

А потом — удар. Не звук, а именно ощущение. Горячая вспышка в затылке, и мир резко оборвался, свернулся в точку.

И теперь это. Багажник. Тряска под колёсами. Приглушённый бит из салона, от которого дергается висок. И запах. Бензин. Старое тряпьё. И ещё что-то… Металлический, медный привкус страха. Моего собственного.

Я пытаюсь вздохнуть глубже, но воздух спёртый, отработанный. Грудь пронзает спазм. Я замираю, жду, когда он отпустит. По щекам ползут слёзы. Они не горячие, а какие-то тёплые, предательские. Я не плачу. Я не позволю себе плакать. Это просто реакция организма. Сопливая, слабая реакция на стресс.

Включи мозги, Лизка. Включи!

Я медленно, чтобы не закружилась голова, поворачиваю её. В абсолютной темноте начинают проступать смутные очертания. Запасное колесо. Трос. Канистра.

Сердце начинает отбивать новую, бешеную дробь. Не просто страх. Паника. Та, что сжимает горло, сводит живот в тугой болезненный узел.

Они везут меня в лес. Чтобы убить? Или хуже…

Нет. Нет-нет-нет.

Я упираюсь руками в крышку, толкаю изо всех сил. Тупая, бессмысленная надежда. Крышка даже не шелохнулась. Заблокирована. Изнутри или снаружи — неважно.

Я зажмуриваюсь. Внутри всё дрожит. Не тело — душа. Та самая, которую пытались продать, купить, а теперь, кажется, просто выбросят на свалку, как использованный хлам.

С экрана телефона, который я так и не получила, мне бы пришло уведомление: «Ваша жизнь подходит к концу. Оцените наше обслуживание?»

Ирония. Чёртова, горькая ирония.

Машина резко сворачивает, меня прижимает к стенке. Шум асфальта под колёсами сменяется на глухой, ухабистый грохот. Грунтовка. Лесная дорога.

Всё. Это конец.

Глава 1. День, когда всё пошло под откос . Часть 1

Восемнадцать лет.
Цифра горела у меня в голове неоновым плакатом, как реклама какого-нибудь коктейля в полуподвальном баре — ярко, навязчиво и откровенно пошло.

День рождения. В теории — день, когда в Инстаграм* выкладывают сторис с шариками, подарками и надкусанными макарунами. В моей реальности — это был день, когда я сидела на продавленном матраце в подвале и слушала, как сверху, сквозь перекрытия, доносится пьяный рев футбольного матча из телевизора и тяжёлое, с хрипами, дыхание дяди Толи.

Мой телефон. Ха. У меня не было телефона. Ни айфона, ни даже дурацкого кнопочного «звонилки». Моим окном в мир были трещины в ставне и пауки, ползавшие по потолку. Иногда, очень редко, Толик приносил в подвал свой старый планшет — экран весь в пыли, батарея садилась за час. Он включал мне мультики или какой-нибудь идиотский блогинг на ютубе, где жизнерадостные девицы в люксовых тачках рассказывали о косметике. Это было похоже на просмотр документалки о жизни на Марсе. Интересно, нереально, и к тебе не имеет никакого отношения.

Запах пришёл первым. Сладковато-тошнотворная волна перегара, дешёвого табака и немытого тела. Он ввалился в подвал, едва не задев плечом косяк. В руках —грязный матерчатый мешок.

— На, Лизка, — голос его был сиплым, голосом человека, который только что орал на телевизор. — С днём рождения, так сказать. — Он швырнул мешок. Тот приземлился у моих босых ног с мягким плюхом. — Там, глянь. Сегодня будет ещё сюрприз. Готовься.

Слово «сюрприз» прозвучало так, что по спине пробежали ледяные мурашки. Я не ответила. Годы в подвале научили меня молчанию. Любое слово, даже «спасибо», могло быть истолковано не так. Слишком бойко. Слишком грубо. Слишком… не так.

Я просто смотрела на него, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать этого запаха. Он казался мне старше своих лет. Лицо обрюзгшее, покрытое сеточкой лопнувших капилляров, глаза — мутные, выцветшие, как пуговицы на старом пальто. В них не осталось и следа того, что я когда-то, шесть лет назад, приняла за доброту.

Шесть лет.
Этот срок отдавался в висках тупой болью. Он был нашим дальним родственником и вызвался помочь матери, которая была не в состоянии заботится обо мне. Её определил на лечение от алкоголизма в какой-то местный рехаб, а меня забрал к себе.

Положил на кухонный стол, залитый пятнами от вина и пеплом, свёрток. Помню лицо мамы — оживлённое, алчное, с блеском в глазах. Она даже не посмотрела на меня. Просто взяла этот свёрток, сунула за пазуху халата и кивнула: «Присмотри за ней пока я там. Только чтоб в школу ходила, Толь. Обещаешь?»

Он что-то пробурчал. Обещал. Конечно, обещал. Он обещал деревню, свежий воздух, хорошую школу. Он рисовал словесные картины, от которых у двенадцатилетней девочки, выросшей среди грязных подъездов, вечно пьяной рожи матери и её сменяющихся «ухажёров», кружилась голова. Я поверила. Поверила, что вот он — спаситель. Что он вытащит нас обеих из этой ямы.

Идиотка. Наивная, глупая идиотка.

Первые месяцы были… сносными. Дом в деревне был не дворцом, но чистым, крепким. У него было своё хозяйство. Он не пил. Вернее, пил, но мало, по праздникам. Разрешил мне читать его книги — старые, пахнущие пылью томики Дюма и Жюля Верна. Казалось, жизнь налаживается.

А потом его кинули. Кто-то из «партнёров» слил деньги и исчез, оставив Толика с долгами размером с хороший ипотечный кредит. Он пытался выкарабкаться. Продал технику, потом часть скота. Не помогло. И тогда в нём что-то сломалось. Не сразу. Постепенно. Как трескается лёд на пруду — тихо, почти неслышно, пока не провалишься в ледяную воду с головой.

Появилась бутылка. Сначала по вечерам. Потом — с утра. Потом — постоянно.

Школа? Какая, нахрен, школа? На мои робкие напоминания я получала затрещину и отправлялась в свою комнату. Потом моей комнатой стала мансарда. Потом, чтобы «экономить на отоплении», он переселил меня в подвал.

И началась другая жизнь. Жизнь в тени. Днями я могла не видеть солнечного света. Он выпускал меня только для работы: приготовить, убрать, постирать. Иногда заставлял полоть огород под его пьяным, недобрым взглядом. Я превратилась в его личную рабыню. Бесплатную, немую и вечно напуганную.

А потом к нему пришла Гениальная Идея. Нашептанная, наверное, кем-то из таких же опустившихся собутыльников.

«Девственницы, Толь, это сейчас дорого. Очень. На чёрном рынке, на закрытых форумах. Надо только девочку подрастить. И беречь. Как музейный экспонат».

Он «подрастил» меня. Свой «экспонат». Теперь он не бил меня по лицу. Берег «товарный вид». Но его взгляды… Боже, эти взгляды. Маслянистые, ползучие, они облипали меня, когда он был особенно пьян. Он мог провести пальцем по моей щеке, задержать руку на плече. От этого становилось так мерзко, что подкатывала тошнота. Но я терпела. Потому что знала — за сопротивлением последует наказание. Голод. Запертая дверь. Или что похуже.

Я пыталась сбежать. Дважды. Первый раз — наивно, просто бросилась бежать в сторону леса, когда он заснул на лавке. Он догнал на мотоцикле минут через десять. Второй раз — продуманней, пыталась стащить у него деньги и документы. Попалаcь. Тогда он избил меня так, что я три дня не могла встать, и месяц не разговаривал, только приносил еду и ставил миску на пол, как собаке.

После этого я сломалась. Окончательно. Во мне умерла не только надежда, но и воля. Я стала зомби. Ходила, ела, спала, читала при свете тусклой лампочки книги, которые он изредка приносил — уже не Дюма, а какие-то потрёпанные детективы и любовные романы с замусоленными страницами. Жила в ожидании. Не знала, чего. Может, что он всё-таки сопьётся и умрёт. Может, что сдохну сама от тоски.

И вот этот день настал. День моего совершеннолетия. День, когда «товар» созрел для продажи.

Толик стоял, покачиваясь, его взгляд скользнул по мне с ног до головы — оценивающе, холодно.
— Ну что, красавица, — прохрипел он. — Готовься к гостю. Сегодня твою целочку оценит один уважаемый человек. — Он скривил губы в подобие улыбки, обнажив жёлтые, кривые зубы. — Цена тебя обрадует. Очень обрадует.

Глава 1. День, когда всё пошло под откос. Часть 2

Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула, ударившись локтем о сырую стену.

— Выходи! — гаркнул Толик. — Нечего тут киснуть. Готовиться надо.

Я медленно поднялась с матраца. Ноги, затекшие от долгого сидения, едва слушались. Он схватил меня за руку выше локтя — его пальцы впились в тело, обещая синяки — и выволок на свет.

Свет. Он был слепящим, болезненным. Я зажмурилась, зашипела от резкой боли в глазах. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь грязное окно в прихожей, казался лучом лазера.

Толик толкнул меня вперёд, и я споткнулась о порог. Передо мной, прямо у выхода из подвала, висело огромное зеркало в позолоченной, пошлой раме. Его там раньше не было. Он его специально притащил, повесил.

Я подняла глаза и увидела её.

Не себя. Чужую. Призрака с экрана какого-то социального репортажа о «жизни на дне».

Бледная, почти прозрачная кожа, на которой проступали синеватые прожилки вен у висков. Глубокие, фиолетовые тени под глазами, которые не скрыть ничем. Потрескавшиеся, бескровные губы. И волосы… Рыжие, когда-то густые и живые, сейчас они висели тусклыми, спутанными сосульками, цвета выгоревшей на солнце ржавчины.

Я смотрела на это отражение, и внутри всё замирало. В моей голове я всё ещё была той девочкой двенадцати лет. Немного несуразной, но живой. А здесь стояла… жертва. Конченое создание.

— Красотка, твою мать, — прохрипел Толик, подойдя сзади. Его дыхание обожгло мне шею. — Прям такая, как надо. Хлипкая. Невинная. Цена только взлетит. — Его рука тяжёлой лапой легла мне на плечо, потом поползла вниз, к ключице. Шершавая, мозолистая кожа скользила по моей, вызывая приступ тошноты. — Жаль отдавать-то, честно. Шесть лет вкладывался…

Он наклонился, прильнул носом к моей шее и жадно, с присвистом, втянул воздух. Я застыла, не дыша. Словно покрылась ледяной коркой.

— Но ничего… Деньги решают всё. А на них я себе десяток таких, как ты, найду. — Он отпустил меня и снова толкнул в спину. — В ванную марш. Разрешаю помыться. По-человечески. Цени мою щедрость.

Он повёл меня по коридору. В доме царил бардак — пустые бутылки из-под пива, обёртки, пепельницы, переполненные окурками. От былой чистоты и порядка не осталось и следа. Ванная комната была кошмаром: ржавые подтёки на раковине, плесень в углах, разодранная упаковка самого дешёвого порошка на стиральной машине. Но там стояла ванна. Старая, с облупившейся эмалью, но ванна.

На краю её лежала стопка одежды.

— Это после ванны оденешь, — буркнул Толик, указывая на неё пальцем с грязным ногтем. — Я у Зинки с соседнего участка стрельнул. Новое, говорит, не по размеру. Не верю я, стерве, но на твою тощую жопу сойдёт.

Он не собирался уходить. Просто прислонился к косяку, достал из кармана смятую пачку сигарет, прикурил. Дым пополз в мою сторону, смешиваясь с запахом сырости и его перегара.

— Чего встала? Раздевайся. Времени в обрез.

Стыд. Горячий, унизительный, сжимающий горло комом. Он собирался смотреть. Он хотел смотреть. Чтобы ещё раз убедиться, что его «инвестиция» в порядке. Чтобы потешить своё уродское эго.

Я повернулась к нему спиной, дрожащими руками стала стаскивать свою застиранную, дырявую футболку. Каждый сантиметр обнажённой кожи горел под его взглядом. Я чувствовала его, как физическое прикосновение — липкое, противное.

Вода была горячей. Невероятно, божественно горячей. Я забралась в ванну, стараясь прикрыться пеной, которую выдавила из самого дешёвого геля для душа с запахом химической клубники. Тепло растекалось по телу, размягчая закостеневшие мышцы, и на секунду я закрыла глаза, пытаясь представить, что я где-то в другом месте. В нормальном доме. Одна.

— Не засыпай там! — его окрик врезался в мою короткую иллюзию, как нож. — Давай шевелись! Через сорок минут Семён Михалыч будет!

Я вылезла, завернулась в жёсткое, пахнущее затхлостью полотенце. Толик протянул мне ту самую стопку одежды.

Это был кошмар. Ярко-розовые кружевные трусы на два размера меньше, впивающиеся в кожу. Лифчик, чашки которого едва прикрывали соски, а тонкие бретельки врезались в плечи. Чёрные легинсы с леопардовым принтом, настолько тонкие, что они просвечивали. И топ. Просто кусок чёрного эластичного тряпья без рукавов.

Я натянула всё это, чувствуя себя не человеком, а какой-то пародией, куклой для взрослых из дешёвого секс-шопа. В зеркале отразилось жалкое, переодетое существо с испуганными глазами.

— Вот, ещё, — Толик швырнул мне в лицо что-то красное. Это был короткий аляповатый кардиган из синтетики. Он хоть как-то прикрывал попу. Спасибо и на том.

— Теперь на рожу что-нибудь, — приказал он, вываливая на крышку унитаза содержимое целлофанового пакета: разбитые тени с блёстками, тушь, жирную помаду ядовитого цвета. — Чтоб не такой страшной была. Клиент не должен пугаться.

Я взяла в руки тушь. Руки дрожали. В голове гудело одно: Бежать. Надо бежать. Сейчас. Пока он один. Пока этот «Семён Михалыч» не приехал.

Но как? Ружьё в прихожей. Он стрелял по банкам из него каждые выходные. Даже пьяный, он попадал. Я боялась, что однажды он попадёт и в меня.

Нужно было его отвлечь. Придумать что-то, что заставило бы его отлучиться хоть на пять минут.

Я обернулась, пытаясь скривить губы в подобие улыбки.
— Дядь Толь… Может, блинчиков напеку? Гостя встретим, угостим. Мука есть?

Он прищурился, оценивая. Потом хмыкнул, и на его лице появилось что-то похожее на удовлетворение.
— А давай. Яйца только сбегаю в курятник заберу. С утра не успел.

Да! — закричало что-то внутри меня. Вот он, шанс!

Он направился к выходу. Я замерла, мышцы ног напряглись, готовые к рывку. Стоило ему выйти за дверь, и я — через кухню, в заднюю дверь, в огород, в лесополосу…

Он уже взялся за ручку, но вдруг остановился. Повернулся.
— Хотя… Хер с ним. Яйца потом принесу. Там в холодильнике парочка ещё осталась. Ты тут начинай, а я проконтролирую, чтоб ты муку зря не сыпала. Дорогая нынче.

Глава 2. Лицом к лицу с безразличием. Часть 1

Первые сутки свободы пахли гнилой картошкой, пылью и собственным страхом.

Я бежала не по дороге, а вдоль неё, прячась в канавах, за рекламными щитами, затаивалась в кустах при любом звуке двигателя. Каждая машина, особенно белая, как у того Семёна Михалыча, заставляла сердце замирать.

Но никто не остановился. Мир проносился мимо на огромной скорости, закатанный в стёкла иномарок, из которых доносился ровный гул музыки. Люди в этих машинах смотрели вперёд, на навигаторы, или вниз — на экраны смартфонов. Никто не смотрел на обочину, на сгорбленную фигуру в грязной ветровке.

Они меня не видят, — с горечью подумала я. Я для них — часть пейзажа. Серое пятно.

К вечеру я вышла к стихийному рыночку у трассы. Место, где местные торговали с машин картошкой, огурцами, ягодами. Сейчас, после отъезда торговцев, оно напоминало свалку: горы полиэтилена, картонные коробки, выброшенная некондиция. Я нырнула в этот ароматный хаос, отчаянно роясь в ящиках. Кривые помидоры, чей-то недоеденный кусок хлеба, половинка яблока… Я запихивала это в себя, не думая о вкусе. Желудок, привыкший к скудной похлёбке и хлебу, взбунтовался, закрутил спазмами. Но это была еда. Это была энергия.

Я нашла и настоящее «сокровище»: чей-то выброшенный ланч-бокс. Внутри — надкусанный сэндвич с пластмассовой ветчиной и сыром, и почти полная бутылка газировки. Я выпила напиток залпом. Кисло-сладкая химия обожгла горло, а через минуту по телу разлилась странная, дрожащая бодрость. Мне стало казаться, что я могу бежать ещё сто километров.

Но кроссовки Толика стёрли мне ноги в кровь. Кровь присохла к носкам, каждое движение отдирало кожу. Пришлось идти, шлёпая задниками, как в сланцах. Я была похожа на клоуна. На жалкого, несчастного клоуна.

К утру второго дня я добралась до райцентра. Город встретил меня многоэтажками из стекла и бетона, гигантскими экранами и непрекращающимся рёвом машин. Я стояла на въезде, вжавшись в стену автозаправки, и чувствовала себя инопланетянином, выброшенным в центр мегаполиса.

Паспорт, — ударила мысль. В кармане ветровки лежал смятый паспорт Толика. Не мой. Мой я никогда не получала. У меня не было документов. Я была призраком. Человеком без цифрового следа. В мире, где даже чтобы купить сим-карту, нужен паспорт, я была никем.

Мне нужны были деньги. На билет до дома. Там, может быть, ещё жива мать. Там, может быть, я смогу спрятаться. Поэтому нужна была хоть какая-то временная подрабнотка.

Но попытки найти работу провалились с треском. Моя внешность кричала: «ПРОБЛЕМЫ». В небольшом кафе, где пахло кофе и корицей, барменша посмотрела на мои грязные руки и дырявые кроссовки, сморщила нос и, не сказав ни слова, просто показала на дверь. В магазине у вокзала охранник, молодой парень в форме, просто покачал головой: «Не надо тут, девонька. Руководство против.»

Я поняла. Меня боялись, не подпускали близко. Смотрели с брезгливостью и страхом. Страхом, что я что-то украду. Заражу. Испачкаю их чистый, налаженный мир.

Оставалось одно — просить.

Я нашла пластиковый стаканчик из-под кофе, села на картонку у входа на автовокзал. Подняла глаза. И сразу увидела её — маленькую, чёрную, похожую на жука, камеру под козырьком. Она смотрела прямо на меня. Бездушный стеклянный глаз системы наблюдения.

Они всё записывают. Лицо. Приметы.
Мысль сковала ледяным ужасом. Если Толика нашли, если завели дело, моё лицо уже может быть в базе. Как «подозреваемая» или «очевидец». Эти камеры… они везде.

Я натянула капюшон ветровки, спрятала лицо. Стаканчик за весь час наполнился несколькими рублями. Люди спешили, бросали мелочь, не глядя, отводя глаза. Их пальцы чаще были заняты телефонами. Одна девушка в стильных очках даже сняла меня на камеру смартфона, быстренько, как будто делая сторис для соц сетей «Вот такая грустная реальность у нас на вокзале», и прошла дальше, не опустив в мой стаканчик ни рубля.

А потом пришли они. Местные. Два угрюмых парня. Они подошли ко мне без лишних слов.
— Это чья точка? — спросил один, тыча пальцем в мой картон.
— Я… я просто…
— Здесь точка Батьки, — перебил второй. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — У Батьки все точки на вокзале. Поняла? Иди отсюда. Пока по-хорошему.

Я заморгала, пытаясь осмыслить. У попрошаек есть свой «бизнес»? Свои «точки»? Как у сетевых кофеен?

— Я уйду, — прошептала я, собираясь встать.
— Стоп, — первый парень наступил ногой на край картона. — Штраф. За несанкционированную работу на территории. Выкладывай, что насобирала.

«Работу». Ха.
Со слезами унижения в глазах я вытряхнула в его протянутую ладонь жалкие тридцать семь рублей. Он пересчитал, фыркнул и кивнул напарнику.
— Иди. И чтобы больше не видели тебя.

Я ушла. Без денег. Без сил. С чувством полной, абсолютной никчёмности. Этот город, этот мир имел свои законы, свои иерархии. И я была в самом низу. Ниже, чем эти «смотрящие» за попрошайками.

Я снова попыталась «поработать» у другой кассы. Потом у киоска с прессой. Мне везло чуть лучше — люди, покупавшие газеты, чаще были старшего возраста, иногда бросали пятак или десятирублёвку. Я уже почти насобирала на самый дешёвый билет. В кармане звякала заветная мелочь. Оставалось немного.

Именно тогда я заметила её.

Женщину. Лет тридцати. Идеально уложенные волосы, маникюр с дизайном, дорогая, но не кричащая сумочка. Она стояла в стороне, прислонившись к стене, и… смотрела на меня. Не так, как другие. Не брезгливо, а с любопытством. Внимательно. Изучающе. Как будто оценивала товар.

В её руке был смартфон, но она не снимала. Она просто смотрела.

Первым порывом было спрятаться, слиться с толпой. Но куда? Я была, как жук на белой тарелке.

Я сделала вид, что не замечаю её, и перебралась в зал ожидания. Села на свободное место рядом с пожилой парой. Старалась выглядеть «нормально» — просто уставшей пассажиркой. Украдкой глянула.