Не расстраивайтесь, княжна

Глава 1

Утро в П-ском институте начиналось тихо. В Петербурге был еще март — прохладный, снежный, с острым ветром, но апрельский зной уже приближался, и май был не за горами, а за ним и выпускные экзамены, и сам выпуск — таинственный, волнующий и такой долгожданный. За семь лет девушки привыкали к своему институту; для кого-то он был вторым домом, для кого-то нелюдимой крепостью, но все в равной степени боялись расставания с ним. Кто и что готовила судьба каждой воспитаннице — этого не знал никто. Да, у кого-то жизнь была уже предопределена: девушки победнее должны были снова войти в эти стены, но уже как пепиньерки или воспитательницы, девушкам побогаче была приставлена хорошая партия, возможно, которую она еще и сама в глаза не видела, но непременно важную, серьезную и надежную. Кто-то еще, пожалуй, собирался поехать в поместье, но таких было мало, никто не желал расставаться со светской жизнью. А кто-то собирался замуж, счастливо, уверенно, с легкой душой и неизменной уверенностью, что все обязательно в ее жизни будет светло и замечательно — княжна Вера Дмитриевна Тоцкая, в институте пока что еще только Верочка, иногда mademoiselle Вера, спокойно спала, смирно вытянувшись под тонким одеялом.

Их было четверо — старшая Лидия Дмитриевна, на три года ее младше Ольга Дмитриевна, на год ее помладше Вера Дмитриевна и самая младшая в семье — Леночка, которая еще только-только переходила в третий класс. Сестры были очень дружны между собой, хоть разница в возрасте в детстве и была особенной преградой для их дружеских отношений — споры и горячая ревность к вниманию родителей часто заставляла их кричать и ругаться. Но чем старше становились сестры, тем прозрачнее становилась та разграничивающая линия между ними. Лидия Дмитриевна — красавица, закончившая институт с золотым шифром и блестящей возможностью стать фрейлиной Ее Императорского величества, сразу же после выпуска вышла замуж за барона и стала баронессой фон Ветберг, превратившись в живую легенду. Младшим институткам часто рассказывали о красавице-выпускнице, которая часто приезжала в институт, очаровывая всех и вся, и сами девочки с интересом и легким страхом смотрели за таинственной незнакомкой в шелках и бархате, так просто общавшейся с Maman и так звонко смеющейся на высоких лестницах. Для своих товарок помладше она была надежной воспитательницей, приглядывала за малышами и всегда могла вытащить из кармана пряник или калач, подбегая к несчастному ребенку, который заходился плачем. Во времена балов не было никого равной ей в польке и в вальсах, на всех картинах благотворительных базаров неровными штрихами вырисовывалось ее лицо, словом, всюду была Лидия Дмитриевна — неизменно весела, вежлива и приветлива. Она мечтала о хорошей партии и не скрывала этого, однако природное радушие и радостный нрав заставляли ее говорить об этом каким=то извиняющимся тоном, словно она сама этого немного стеснялась.

Когда же отзвонила громкая свадьба, место Лидии Дмитриевны еще долго оставалось ничьим — так никто и не смог заменить ни ласковых рук, ни мягкого взгляда, и все институтки вздыхали и охали, вспоминая лучистые зеленые глаза, смотревшие на них всегда так приветливо и по-доброму. Институт лишился лучшей пепиньерки — качали головой классные дамы, но поделать ничего не могли. Да и разве можно было даже думать о таком — дочь графа Тоцкого и казенная должность с казенным домом. Нет, таким была приготовлена жизнь с садами в Крыму и каменными дорожками в Баден-Бадене. Вздыхая и вспоминая, институтки прожили три года, а потом на место Лидии, пришла Ольга Дмитриевна.

Признаться честно, ее мало кто любил в институте. Побаивались — вероятно, да: от ее громкого голоса и чуть хищного взгляда «кофейницы» бросались в разные стороны. Ольга никого не утешала, редко кому помогала со сложными задачами по арифметике и французскими склонениями, а ведь негласные правила гласили, что старшие должны были поддерживать младших, особенно, когда последних только-только отлучали от матерей. Ольга Дмитриевна всегда говорила, что не понимает, «как сладить с этими обезьянками» и помогала, пожалуй, только свои двум-трем любимицам. Она была красива, даже красивее своей старшей сестры, но ни каштановая коса до пояса, ни прозрачные голубые глаза не могли заменить горячего сердца и понимания. Она не была злой или холодной — в семье Ольга была ангелом и всегда водилась с Верой, которая была ее младше, просто жизни в этих серых стенах она не видела, и все мечты ее переносились за высокую ограду — блестящий Петербург занимал все мысли. Ольга стремилась поскорее вырваться из института, она была как раз той, которая жила в нем, как в заточении, но и институт отвечал ей взаимностью — всегда бывшая в ряду «мовешек», она переходила из класса в класс только по проекции Maman и своей семьи — количеству ее хулиганств и выходок не было конца, но сестры любили ее, в особенности Вера, и горячо отстаивали ее от всех нападок классных дам. И девочки, тоскующие по теплу родного дома и материнским объятиям, тянулись к младшей сестре.

Все ее звали просто «Верой». Появилась она в институте не с седьмого класса, а только в третьем — как раз, когда купцу Тоцкому дали графский титул. От природы слегка бледная, громкая и смешливая, она стала теряться в семейной жизни за спинами своих сестер, и всю свою любовь и ласку дарила маленькой Елене, которая родилась ровно на Николин день. Анна Михайловна и Иван Алексеевич любили своих детей ровно — горячо и от всего сердца, — но должность статского советника и филантропический фонд отнимали много времени; так и повелось, что Вера как будто бы росла сама по себе. Она терпела гувернанток, принимала бонн и учителей, но сама в институт не стремилась, ей было хорошо на петербургской квартире. Подолгу она могла сидеть у окна с книгой, или, уронив ее на колени, наблюдать за колясками, сновавшими мимо заледеневших каналов, и за людьми в разноцветных платьях. Она часто задавала вопросы, на которые гувернантки пожимали плечами и недоуменно отвечали: «Personne ne peut le savoir, mon enfant» (Этого никто не может знать, дитя), а сама Вера чувствовала, понимала, что взрослые знают все, особенно отец, только нужно правильно его спросить. Но родители ласково гладили ее по плечу, тихо говорили между собой, думая, что Вера не слышит, будто она очень бледна, и она думала, что нехорошо их тревожить такими расспросами. Почему солнце светит зимой, но не греет? Как считать на счетах? Как можно поехать в Австралию и не упасть вниз — все оставалось ждать приезда старшего брата — он был единственным, кто водился с ней.

Глава 2

В столовой было тихо и пусто. Мартовское солнце тускло светило сквозь толстые стекла окон, еще не припекая, но уже слабо грея; грачи весело разговаривали за воротами институтского парка, и все вспоминали, что совсем скоро их уже выпустят на прогулки по сухой траве и земли, появятся ягоды, и дышать станет совсем-совсем легко. Так они думали всегда, когда постепенно наступала весна, радовали первому зною и долгим вечерам, словом, всему, что сопровождало уход зимы, и по чему так долго тосковали ноябрьскими вечерами. Однако сейчас в столовой не было слышно ни смеха, ни жужжания, всегда перелетавшего со стола к столу, которое даже классные дамы не могли заглушить, не было удивленных воскликов и монотонного мычания тех, кто старался зазубрить невыученный текст. Даже пепиньерка не кричала изо всех сил: «Les filles, parlez français!» («Девушки, говорите на французском!») Нет, теперь тут была тишина, и только четверо девушек сидели за длинными и узкими скамьями, лениво водя ложками по тарелкам, ожидая конца завтрака.

Таково было наказание мадам Наке. Она со спокойным бешенством встретила Тоцкую, даже слова не сказала на ее объявление о дозволении принять родных и подать завтрак. Она только хищно нахмурилась, передернула сухими платьями и быстро-быстро засеменила по коридору вниз. Она снова заготовила какую-то пакость — в этом сомневаться не приходилось, но вот, что именно, девушки узнали, только когда все понеслись по лестнице вниз, а им приказали сесть на свои места и ждать ровно сорок минут, пока не закончится время для завтрака. Месть была пустая и бессмысленная, впрочем, как и все преподавание мадам Наке. Подобная выходка как-то дошла до ушей Лиды, хотя Вера ничего и сказать не успела, и Маман раздраженно приказала всем выпускным сделать реверанс почтенным гостям и выйти к своим родным, но тут уже взыграло то, чего так боялись все. Их было четверо — самых принципиальных, самых справедливых, а от того в чем-то особенно жестоких, девочек. Чиркова, Чикунина, Запольская и Тоцкая — они остались сидеть на своих местах, выжидающе смотря на то, как драгоценные минуту постепенно уходили от долгожданного свидания. Вера была готова сорваться с места в любую минуту; она слышала знакомые голоса родителей, могла поклясться, что где-то неподалеку прогрохотал смех Льва, и ему вторил веселый голос Владимира Алексеевича, но ноги ее были приклеены к стулу, и она сидела, тупо смотря на огромные часы в углу столовой, гадая, увидит ли она хоть кого-то сегодня, кроме сестры. Были здесь они только одни вчетвером — все остальные бросили завтрак, услышав радостную новость. Маман даже чуть не свалили с ног, что в обычное время посчитали бы за дерзость, и всем приказали бы стоять без передника на обеде, однако сердце княгини было растрогано любовью «своих маленьких мартышек», и всем досталось лишь укоризненный взгляд и приказ на французском немедленно взять себя в руки и вести себя ровно так, как подобает девицам приличного воспитания.

— Разве ты не понимаешь, Верочка, — горячо шептала Краснушка, болтая ложкой в овсянке. — Нас ведь купили, обыкновенным образом купили!

— Думай, что говоришь, Запольская! — одернула ее Чиркова; ее тоже ждали родственники — она долго уже находилась на попечении дяди и тети, однако любила их как родителей. — Вера поручилась за тебя своей репутацией, как ты можешь так только рассуждать?!

— Вот именно! — взвилась рыжая голова. — Вот именно! Они же знают, как руки выкрутить!

— Тише, — одернула подругу Вера; около дверей показалась мрачная фигура Наке, и девушки спустили передники пониже и положили руки на колени. — Тише, прошу тебя.

Болтать стоило тише — за дверями столовой то и дело проходили важные генералы под руку с Маман, мелькали попечительницы института, а мадам Наке как только могла старалась скрыть «ужасную четверку» от недреманного ока Маман. Классная дама, должно быть, и сама уже пожалела о своем поступке, как обычно девочки подловили ее и приготовили одну из своих ловушек, а княгиня и так была совсем не в настроении, и ужасно было подумать, какой скандал бы случился, увидь кто-то из попечителей четырех девушек в зеленых камлотовых платьях в столовой, когда время завтрака давным-давно закончилось.

— Как же так можно, — не унималась Маша. — Они ведь прекрасно знают, что теперь мы все будем опасаться за Веру и придется молчать! А я не смолчу, это же несправедливо!

— Вот и глупо, — беззлобно ответила Чикунина. — Веру из-за тебя накажут, где же тут справедливость?

— Но это нечестно! Накешка теперь будет из нас веревки вить, а мы и знай, что помалкивай.

— Ты будешь удивлена, Запольская, — встряла в разговор ниоткуда взявшаяся Ладомирская; она все никак не могла разгладить свой щегольский бант на переднике. — Но таковы правила, которым обязаны следовать все воспитанницы института благородных кровей. Впрочем, — презрительная гримаска несколько испортила вид фарфоровой куклы, и теперь казалось, будто по ее лицу прошла трещина. — Тебе ли об этом знать!

— Пожалуй, и мне об этом тоже не приходится знать, — встала из-за стола Вера; досада неспеша превращалась в раздражение, а то могло перейти в гнев; Вера помнила, какими яркими были вспышки ярости у отца, а ведь она пошла характером в него. — А потому не смею задерживать столь благородную особу рядом с нами.

— Comment ça s'est passé et stupide. («Как это пошло и глупо.») — жеманно протянула Ладомирская, а потом мечтательно улыбнулась чему-то своему. — Сергей Михайлович, вероятно, будет очень сильно сожалеть о несдержанности своей невестки. — Вера дернулась так, словно ее ударили хлыстом. — И неужели не могли Владимиру Алексеевичу подобрать партию лучше?

— Не себя ли ты, голубушка, имеешь в виду? — в лицо ей рассмеялась Краснушка. — Уж тебе ли говорить про это!

— Мой отец — генерал Его Величества, — надменно вытянулась Ладомирская. — Его происхождение широко известно, он ведет род от самого Джаваха, — но договорить она не успела.

Много чего мог стерпеть граф Дмитрий Алексеевич Тоцкий, но чего не выносил, так барских замашек и высокомерного тона, и детей своих, и внуков, и племянников, пусть и самых дальних, воспитывал в любви к делу и уважении к труду. Все они были от сохи и от земли; одно время их предки к барскому дому подойти боялись, а то, что вольную первому Тоцкому дали в восемнадцатом веке, так то только его заслуга в этом и была — его крови и его пота. Анну Михайловну, пожалуй, поначалу смущал решительный тон своего супруга, однако в его слова она искренне верила, да и ее отец с радостью поддерживал своего названного сына — Михаил Андреевич и сам света не любил, не терпел его пошлости, а потому ни минуты не сомневался, когда за его дочь посватался самарский купец — молодой человек, серьезный и добрый. Так оно и повелось, что дети воспитывались в строгости купеческих правил, а титулу не верили — на балах не появлялись до шестнадцати лет, в платья одевались самые простые, но приличные, однако все, что касалось образования — о, тут граф был неумолим: детей нужно было учить, помогать познавать то, чего они еще не знали, а потому гувернанток и воспитателей дом был всегда полон. Он был счастлив смотреть за тем, как Вера и Ольга в три года уже разбирали азбуку и читали по складам, ведь сам он эту науку одолел только к двадцати.