(не) Развод под Новый год. Загадаю счастье

Глава 1

История о том, что счастье не ценится, когда его много,

но потеряв его, такие “богатенькие” плачут…

Отвезла сына на тренировку и у меня было полтора часа, чтобы успеть съездить в квартиру и забрать студенческие альбомы. Идея со слайд-шоу на сегодняшнем празднике всё ещё казалась мне удачной.

Сегодня был канун Нового года, и я пригласила полный дом гостей. В том числе несколько наших с мужем бывших одногруппников. Хотелось перед ними покрасоваться, что уж греха таить!

Подъехала к нашему старому дому. На автомате, выходя из машины, подняла глаза на окна нашей квартиры на девятом этаже. И замерла.

В окне гостиной горел свет.

Меня кольнула лёгкая, но чёткая нестыковка. Я нахмурилась.

Вроде бы в прошлый раз, когда заезжала снимать показания, я свет не оставляла. Я это точно помнила, потому что тогда вышла уже в сумерках и подумала, как быстро темнеет.

А Сергей... Муж всю прошлую неделю был в командировке. Он должен был вернуться только сегодня вечером и ехать прямо домой, к гостям. У него даже ключей от этой квартиры с собой быть не должно — он их давно не брал, говорил, не нужны.

Логика пыталась найти объяснение. Может, я всё-таки ошиблась? Может, свет горел у соседей, а мне показалось? Или управляющая компания что-то проверяла?

Мысль о муже здесь и сейчас, казалась нелепой. У него и так дел невпроворот, зачем ему тащиться в пустую квартиру?

Я стояла на холодном ветру, глядя на этот обманчиво-домашний огонёк, и чувствовала, как по спине пробегают мурашки — не от мороза, а от смутного, необъяснимого предчувствия.

То самое, которое обычно игнорируешь, а потом кусаешь локти.

— Бред, — сказала я вслух, как бы отгоняя глупые мысли. — Наверное, я всё перепутала. Просто устала.

Пожимая плечами, будто сбрасывая с себя этот внезапный холодок, я решительно направилась к подъезду. Пальцы сами нашли в сумочке ключ-карту от домофона.

Я совершенно спокойно открыла дверь собственными ключами. И тут же я замерла в ступоре.

На пороге, прямо на паркете, который я когда-то выбирала скрупулезно и в тон, чтобы он "тепло смотрелся", стояла чужая обувь.

Женские сапоги. Длинные, из мягчайшей кожи, на тонкой шпильке. Дорогие. Я узнала модель — мы с Иринкой как-то смотрели их в бутике и смеялись, что это обувь для того, чтобы только из лимузина в ресторан выходить. Стояли они небрежно, как будто их сбросили в спешке или… в предвкушении.

И запах. Он ударил в нос сразу, едкий и сладковатый. Мерзкий, навязчивый запах «Молекулы» — тех самых духов, от которых у меня была аллергия, слезились глаза и першило в горле.

Сергей знал. Он же сам говорил: «Катя, не покупай эту химию, тебе же плохо».

Я не понимала. Что, черт возьми, происходит?

Глава 2

Словно завороженная, я сделала шаг внутрь, потом другой. Раздеваться и разуваться не стала.

Мой взгляд скользнул дальше и упал на подлокотник дивана в гостиной. На нём, небрежно брошенная, лежала шубка. Короткая, норковая, дорогая.

Чужая.

Яркое, наглое пятно на моём бежевом диване.

А дальше... дальше было как в дурном сне, где каждая деталь впивалась в мозг с леденящей ясностью. На моём диване — чужая сумка, маленькая, брендовая. И дальше, по всему залу, как следы чудовищного торжества, валялись вещи. Шёлковое платье, смятое и брошенное на пол. Чулки, один на спинке кресла, второй — у камина. А там, на входе в спальню, валялось кружевное белье. Черное. Крошечное.

Удушающее осознание накатывало волнами, смывая все логические доводы, все оправдания. Никак иначе это интерпретировать было невозможно.

Праздник шел вовсю... Праздник жизни, на котором мне не было места...

Как он мог? Кто она? Кто эта тварь, которая разбросала эту мерзоту по моему дому? По дому, где выросла Лиза, где Степа учился ползать?

Я сделала еще пару шагов к спальне. Мне надо было это увидеть собственными глазами, потому что мой мозг не хотел верить!

Гул в ушах нарастал, но сквозь него, сквозь бешеный стук собственного сердца, я услышала новый звук. Приглушённый дверью, но отчётливый. Женский смех. Звонкий, беззаботный. И тут же — низкий, бархатный смех Сергея. Таким он смеялся, когда был по-настоящему счастлив. Таким я его почти и не слышала в последние годы…

Я резко обернулась.

Звук шёл из-за двери ванной комнаты в конце коридора.

Они были там. Лежали там, в моем джакузи, наверняка в пене и пили шампанское…

В моей ванной! В моей квартире! Ппока я таскалась по городу, готовила для него праздник и заботилась о нашем сыне!

«Сволочи!» — слово вырвалось хриплым шёпотом. — «Ненавижу!»

Дикая, слепая ярость, горячая и густая, как смола, хлынула в виски. Захотелось ворваться туда, распахнуть эту дверь и кинуть в эту пену, в их смех, включенный фен!

Чтобы искры, визг и короткое замыкание положили конец этому кошмару!

Хотелось рычать, кричать, разнести здесь все!

Но ноги, будто сами по себе, сделали резкое, чёткое движение. Я развернулась на каблуках так быстро, что чуть не поскользнулась на паркете. Буквально выскочила.

Вырвалась из этой удушающей, пропитанной предательством квартиры обратно в подъезд.

Я рвано хватала ртом воздух. Мне было плохо.

Я не стала ждать лифта. Не могла!

Я бросилась к лестнице и побежала вниз, хватаясь за перила. Бежала, не помня себя, не чувствуя ног, сжимая в руке ключи так, что металл впивался в ладонь. Каблуки отчаянно стучали по бетонным ступеням, и этот стук сливался с бешеным биением сердца — одного сплошного, кричащего вопля внутри.

Дальше я действовала на автопилоте. Каким-то чудом доехала до секции, зашла в холл, где уже вовсю галдели мальчишки.

Степа, увидев меня, тут же забыл все утренние обиды. Лицо его было раскрасневшимся от игры и возмущения.

— Мам, представляешь, мы проиграли из-за Мишки! Он на последней минуте промазал! — он тараторил, размахивая руками, снимая форму.

Я не слышала его слов. Звуки доносились как из-под толстого слоя воды. В ушах стоял этот едкий, разъедающий сознание смех.

Лишь механически кивала и издавала какие-то односложные звуки: «Угу… Да… Конечно, дорогой…».

Помогла ему собрать вещи, взяла за руку. Его ладошка была горячей и чуть липкой от пота. Моя — ледяной и неживой.

Я не помнила, как мы доехали до загородного дома. Пейзаж за окном был белым, размытым пятном. Я бросила машину перед воротами, не было сил даже загнать ее в гараж. Да и не думала я об этом.
Степа выскочил и побежал к дому, крича что-то про горячий шоколад.

Я медленно вышла, прошла через кухню, где уже пахло мандаринами и корицей, поднялась по лестнице в нашу спальню. Закрыла дверь и просто легла на кровать, не снимая пальто.

Глава 3

Не знаю, сколько часов я так лежала.

Время расползлось, превратилось в липкую, тягучую массу. Перед глазами, словно на испорченной киноплёнке, проносились обрывки нашей жизни. Первая встреча в университете. Наша крохотная съёмная квартирка, где мы варили суп из сосисок на двоих. Его первые успехи, и моя гордость за него. Рождение Лизы, потом Степы.

Постепенно мы обрастали вещами, статусом, этим домом… но я была так уверена, что главное — наша семья оставалась незыблемым сквозь все эти года и сложности.

Я своей жизни без не представляла без Сергея. Как же он мог?

Ведь у нас всё было хорошо. Секс был. Нормальный! Не так часто, как в двадцать, но он был, и я думала — он настоящий, глубокий, наш.

Я всегда считала нас тем редким типом пар, которые проносят чувства через всю жизнь, через рутину и быт. Гордилась этим…

А оказалось… меня одной ему стало мало. Оказалось, я была слепой и глупой, одинокой актрисой в собственном спектакле о счастливом браке.

Меня нашла Надежда. Наша помощница по хозяйству, работающая у нас больше десяти лет. Она осторожно постучала и вошла. Увидев меня лежащей в верхней одежде, встрепенулась.

— Екатерина Сергеевна? Вам плохо? — её голос прозвучал как будто издалека. — Там приехал декоратор, привез украшения для зала. Он вас зовет, говорит, без вас никак не может определиться.

Я заставила себя пошевелиться. Голова гудела, тело было ватным.

— Нет, нет, всё в порядке, — голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. Я растерянно поднялась, сняла пальто. — Я уже иду.

Надежда, бросив на меня еще один обеспокоенный взгляд, вышла. Дверь за ней закрылась.

И я снова схватилась за голову. Она раскалывалась от боли, от напряжения, от невыплаканных слёз.

Какой, к чёрту, праздник? Какие украшения? Как я выйду к гостям, как буду стоять рядом с этим лживым, пропитанным чужими духами вруном, улыбаться и делать вид, что счастлива? Как буду слушать тосты о семье, верности и любви? Как буду смотреть в глаза нашим друзьям, зная, что он только что…

Но… я же не могу. Не могу сорвать этот вечер, опозориться перед всеми, устроить истерику на глазах у детей и друзей. Сделать из нашей личной трагедии публичное шоу.

Нет. Я такого удовольствия этой суке не подарю.

Слишком много чести такой сладкий подарочек к празднику, завернутый в мишуру, нарезанного на ленточки нашего брака.

Я сильнее этого.

Злость — острая, чистая, как лезвие бритвы — наконец прорвала апатию. Она смешалась с холодной, стальной решимостью. Да, я смогу. Я выйду. Я улыбнусь. Я буду хозяйкой этого вечера.

А всё остальное… всё остальное будет потом. После боя. Эта мысль, жестокая и чёткая, придала моим ногам твердости, а спине — прямоты. Я подошла к зеркалу, поправила волосы, с силой растерла виски, чтобы появился румянец на моем блендом лице.

В глазах, которые смотрели на меня из отражения, горел уже не шок, а ледяной, безжалостный огонь.

Визуалы

Всем привет!

Очень рада видеть моих уже таких знакомых и любимых читателей!

Мне очень приятно, что вы читаете мои книги, и что поддерживаете мои начинания ‍❤️‍

Ваши звездочки, комментарии, репосты на старте для меня бесценны! Спасибо!

А вот и наши герои!

Екатерина Солнцева, 45 лет.

Сергей Солнцев, 45 лет.

Глава 4

Я спустилась вниз, в большую гостевую. Там уже вовсю работал декоратор — молодой парень с бородкой и его помощница. Они разгружали коробки с ветками пихты, связками мандаринов с листиками, мишурой и золотыми шарами.

Запах стоял одуряющий, но сегодня меня ничто не радовало.

— Екатерина? — парень обернулся, улыбнулся. — Максим. Обсудим еще раз быстренько фотозону? Хочу сделать акцент на камине, всё в тёплых тонах, как вы и хотели. Будет уютно и стильно.

Я кивнула, пытаясь вникнуть в его слова, в эскизы на планшете. Перед глазами все плыло. Всё казалось каким-то далёким и неважным.

— Да, да, отлично, — говорила я механически. — Только, пожалуйста, чтобы мандарины были надёжно закреплены. Никому на голову ничего не упало.

— Без проблем! Мы всё на проволоку, всё надёжно. Уложимся в два часа, не волнуйтесь, — бодро заверил он.

И в этот момент я услышала звук открывающейся входной двери, шаги в прихожей. Сердце ёкнуло и сжалось в ледяной ком.

Через мгновение он появился в дверях гостиной. Сергей. В своём идеальном кашемировом пальто, с трехдневной щетиной, со своей дорогой кожаной сумкой через плечо.

Он выглядел... уставшим. И немного рассеянным. Немудрено, старался, видать, чтобы не упасть в грязь лицом!

Я от напряжения скрипнула зубами, но тут же отдернула себя.

Я смотрела на мужа. Хотела посмотреть ему в глаза. Его глаза мне бы сразу сказали обо всем!

Его взгляд скользнул по декораторам, по коробкам, и наконец остановился на мне.

— Привет, дорогая, — сказал он голосом, холодным и безразличным. Напускная небрежность, фальш… — Подготовка, смотрю, кипит?

Он стоял на самом пороге комнаты, не заходя. Не снимая пальто. Как будто был гостем. Или как будто боялся подойти ближе — вдруг я почувствую на нём тот самый, чужой, душистый яд.

Я смотрела на него, а внутри всё кричало. Перед глазами стояли те сапоги на пороге, это чёрное кружево на ковре. Счастливый смех из-за двери ванной.

Но лицо моё было холодной, непроницаемой маской.

— Ты давно прилетел? — спросила я удивительно спокойным, ровным тоном.

Хотя никакого спокойствия во мне не было и в помине. Была только ледяная пустота и натянутая, как струна, воля.

Он поморщился, сделал вид, что смотрит на часы.

— Да вот... Сразу с самолета домой, — он мотнул головой в сторону спальни — Приведу себя в порядок, переоденусь и может чем-то тебе помогу?

Он не подошёл. Не обнял. Не поцеловал в щёку. Хотя мы не виделись целую неделю.

Раньше он, бывало, как только задерживался на полчаса, звонил и говорил, чтобы я не волновалась. Теперь же между нами висела не просто ложь. А простиралась целая пропасть обмана.

— Хорошо, — сказала я, отводя взгляд к декоратору, как будто его работа была сейчас самым важным делом в мире. — У нас тут ещё много дел.

Раньше я бы не обратила внимания на эту холодную дистанцию, на его нежелание переступить порог. Списала бы на усталость, на стресс от переговоров. Но не теперь. Теперь каждый его жест, каждое слово читались с леденящей душу чёткостью.

Он развернулся, чтобы уйти. Спина в дорогом пальто, знакомый затылок, чуть тронутый сединой.

И во мне всё сжалось в один сплошной, дикий спазм. Мне хотелось закричать так, чтобы звон пошёл по всему дому. Хотелось броситься вслед, схватить за полы его рубашки, которую, быть может, он надел прямо после той ванной, и трясти его, требовать признания, орать ему в лицо все те грязные слова, что клокотали в горле.

Как он мог, подлец? Как долго это продолжается? За что? За какие мои грехи он так со мной? Я же всё делала для него, для семьи! Я ведь верила! Любила…

Но дом был полон чужих людей. Стучал молоток где-то на веранде, доносились голоса поваров с кухни, здесь, в двух шагах, стояли декораторы. Сейчас, здесь — я не могла. Я не имела права.

Я лишь сглотнула ком обиды, такой едкий и горячий, что он обжёг горло. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, ощутив тупую, ясную боль.

— Екатерина, извините, посмотрите, пожалуйста, этот оттенок ленты, он подойдёт? — меня окликнула помощница декоратора, держа в руках моток шёлка.

Я медленно, будто через силу, разжала челюсти и повернулась к ней. Натянула на лицо ту самую, дежурную, отрепетированную за годы светских раутов улыбку. Она ощущалась на лице как маска из папье-маше — хрупкая, неестественная и невыносимо тяжёлая.

— Да, идеально, — прозвучал мой голос, странно чужой. — Продолжайте.

А в голове стучала одна только мысль, размеренная и неумолимая, как удары метронома перед казнью.

Кажется, этот вечер будет самым долгим в моей памяти. И я не забуду его никогда. Ни одной его фальшивой минуты.

Я развернулась и пошла за мужем в спальню. Я хотела прямых доказательств его измены.

Дорогие друзья! Книга участник литмоба "(Не) развод под новый год"
Не пропустите новинку от Киры Тумановой

https://litnet.com/shrt/to0N

Глава 5

Я не выдержала.

Мне нужно было видеть его глаза. Нужно было проверить свою безумную догадку ещё раз, без свидетелей и моей растерянности.

Я поднялась в спальню вслед за ним. Дверь была приоткрыта.

Он стоял спиной ко входу, ставя на кровать чемодан и размеренно скидывая пиджак.

— Катя? — он увидел меня, но продолжил переодевание, — Самолет задержали на вылете, представляешь? — его голос звучал ровно, чуть хрипловато, но я не слышала в нем растерянности или настороженности. Он расстегнул рубашку. — Так задолбался. Но контракт подписал. Всё прошло отлично. Можно смело Новый год праздновать. Что там у нас?

Я молча стояла у двери, смотря на него. На этого мужчину, которому отдала половину жизни, родила двоих детей, вынесла все взлёты и падения его бизнеса, все его настроения…

Я вглядывалась в каждую чёрточку его лица, в каждое движение. И не могла поверить.

Он был так спокоен. Расслаблен. Я бы даже сказала — безмятежен. На его лице не было ни тени вины, ни намёка на напряжение. Только усталость (от дороги ли?) и довольство (от удачно завершённых дел ли?)...

Неужели совесть его вообще не мучает? Или он настолько хороший актёр?

Он обернулся, поймав мой взгляд. Его брови слегка поползли вверх.

— А ты чего такая напряжённая? — спросил он с лёгкой, снисходительной заботой,— Плохо себя чувствуешь? Голова болит?

В этот момент мне вновь, до физической боли, захотелось закричать.

Схватить его рубашку, что он только что снял, и бросить ему в лицо. Стереть с его губ эту наглую, спокойную полуулыбку.

Но слова застревали в горле, парализованные одними и теми же вопросами: «Как? Почему он так спокоен?»

Он подошёл ко мне. Приблизился вплотную. Поднял руку и провёл ладонью по моей щеке. Его прикосновение, обычно такое желанное, вызвало сейчас волну ледяных мурашек. Все мое тело напряглось. Я не отводила взгляда, впиваясь в его глаза. Искала в их знакомой глубине отблески лжи, страха, стыда.

Но там было лишь спокойствие. Чистое, бездонное, почти безмятежное. Или… пустота.

И в этот момент во мне начало подниматься что-то чудовищное, что-то хуже ярости.

Сомнение.

Может, я схожу с ума? Может, галлюцинации от стресса? Может, в квартире был не он? Может, я всё выдумала, перепутала, накрутила себя до такой степени, что поверила в собственный бред?

Я невольно, почти незаметно, принюхалась. Втянула воздух рядом с его шеей, уловила запах дорогого мыла, лёгкий шлейф его одеколона. И больше ничего. Никаких сладковатых, едких нот «Молекулы». Ни малейшего намёка на те духи.

Мой мозг взорвался от противоречий. Картина в квартире была такой ясной, такой отчётливой!

Как это возможно? Как он мог за несколько часов полностью избавиться от него? Или… или это правда было не с ним? Но чьи тогда вещи? Чей смех?

Я стояла, парализованная этой внутренней бурей, глядя в его спокойные, ничего не выражающие глаза, и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Теперь я не знала, что страшнее: его чудовищное предательство или мое собственное, начинающееся безумие.

— Нет. Нет. Ничего. Всё нормально, — пролепетала я, отступая от его прикосновения, как от огня. — Я пойду к… декораторам. Доделать надо.

Да. Я снова сбежала. Прямо из-под его взгляда, который ещё секунду назад заставил меня усомниться в собственном рассудке.

Минуту назад я смотрела ему в глаза. Видела эти лучики морщинок у внешних уголков, которые разбегались к вискам, когда он искренне улыбался. Сейчас улыбка была мягкой, заботливой. Нежной. Обманчивой…

Господи… я любила всё это. Я знала каждую его родинку, шрам от давней поездки на байдарках, форму его ушей. Я своей жизни без него не представляла.

Как я теперь буду жить?

Сердце кололо острой, точечной болью, точно там воткнули тонкое лезвие и медленно поворачивали. А голова гудела, как тяжёлый, раскачивающийся колокол. Звон стоял в ушах, заглушая всё.

Мозг, отказываясь верить в кошмар, лихорадочно подкидывал спасительные сумасбродные версии: может он дал ключи кому-то из друзей? Может, это была вообще не наша квартира, а я, в стрессе, ошиблась этажом?

Но я не смогла заставить себя спросить его прямо. Я занималась самообманом, и сама это прекрасно понимала.

Кто, кроме него, мог быть там? Но я до немого, животного ужаса не хотела в это верить. Вера была последним ковчегом в бушующем море, и он давал смертельную течь.

— Екатерина Сергеевна, — раздался снизу голос горничной, пробиваясь сквозь гул в моих ушах. — Там подъехали первые гости. Вы спуститесь?

Я зажмурилась на секунду, глубоко вдохнула, выдохнула. Собрала себя в кулак.

Я выстою. Я должна. Разберусь со своей рушащейся, трещащей по швам жизнью позже.

Сейчас я буду самой радушной хозяйкой. Я лучшая. И я не позволю думать о себе иначе.

Я сбежала вниз по лестнице, почти не чувствуя ступеней под ногами. В холле пахло хвоей, воском и дорогими духами. На пороге, в сиянии новогодней гирлянды, обвивавшей дверной проём, стояла женщина.

Она снимала дорогую шубку, и горничная почтительно принимала её из рук. Шуба была короткой, палевой, норковой.

До боли знакомой.

Я уже видела такую сегодня. Небрежно брошенную на подлокотник моего дивана.

Под шубой облегающее платье. А на ногах… на ногах те самые сапоги. Длинные, из мягчайшей кожи, на тонкой, смертоносной шпильке.

Кровь отхлынула от лица. Я медленно, против воли, подняла взгляд по этой фигуре, от сапог — к платью, к рукам, к шее… И наконец — на лицо.

Миг узнавания был мгновенным и оглушительным. Я не видела её лет, наверное, пять. Но это была она.

Кристина.

Наша общая одногруппница. Та самая, которая всегда была где-то на периферии нашего общего прошлого.

И в этот миг мне показалось, что та самая тонкая, острая шпилька от её сапога медленно, с леденящей чёткостью, вошла мне прямо в сердце. Не оставив уже никаких сомнений.

Глава 6

Время остановилось. Шум в голове стих, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Я видела, как её губы растягиваются в улыбку, направленную не на меня, а на кого-то за моей спиной.

— Кристина! — раздался за моим плечом голос Сергея. Не просто радушный, а какой-то искрящийся, ясный. Он шагнул вперёд, обошёл меня и широко улыбнулся ей во все свои тридцать два. Улыбка, которую я давно не видела. — Проходи, проходи, замерзла, наверное.

И они сделали это. Не просто рукопожатие. Он раскрыл объятия, и она легко вошла в них. Обнялись. Далеко не по-дружески. Их щеки коснулись на секунду. Воздушный поцелуй, который задержался на мгновение дольше необходимого.

А у меня внутри вспыхнул огонь. Не от боли уже, а от чистой, концентрированной ненависти. Она прожгла ледяной панцирь шока, и я смотрела на неё, на эту Кристину, еле сдерживая себя, чтобы не кинуться и не вмазать ей со всей дури!

Да как она посмела? Эта потрёпанная курица прийти в мой дом после всего…

Она всегда была яркая, дерзкая на факультете, в центре внимания толпы. Вот только ее жизнь после университета пошла наперекосяк. Три брака, слухи о долгах, вечные поиски себя то в сетевом маркетинге, то в путешествиях за чужой счёт. Она всегда умела казаться дороже, чем стоила. И вот теперь — охомутала моего мужа. Моего успешного, обеспеченного Сергея. Влезла в мой дом на своих шпильках, растоптала все святое, что у меня было, мою жизнь…

— Серёж, совсем не меняешься, такой красавчик! — её голос, томный и сладкий, как патока в сторону мужа, и мне снисходительное. — Катя, здравствуй! — её взгляд упал на меня, скользнул с ног до головы — быстрая, унизительная оценка. — Какая красота у вас тут! Прямо сказка! Ты просто волшебница.

Она говорила со мной. И всё это время её рука касалась груди Сергея, она словно испытывала меня на прочность!

Я не ответила. Просто смотрела. Мой взгляд должен был прожигать в ней дыры. Но она лишь улыбалась, неотрывно глядя на Сергея.

— Да уж, Катя героически всё организовала, — произнёс Сергей, и в его тоне звучала какая-то новая, снисходительная нежность, когда он говорил обо мне, но смотрел на неё. — Проходи, Крис, чувствуй себя как дома!

Она, бросив на меня последний взгляд — в котором читалось не извинение, а плохо скрываемое торжество, — поплыла дальше, растворяясь в шуме голосов.

Всё мое тело требовало одного — действия. Яростного, немедленного, физического!

Мне хотелось схватить эту курицу за её пафосную укладку, выволочь за шиворот на мороз, отпинать там, а потом захлопнуть перед её носом мою дверь. Чтобы она там загибалась в ледяной каше, и ей было точно также больно, как сейчас мне!

Но рациональная часть меня издевательски молчала. И этот тихий, навязчивый шепот сомнения, который начал разъедать мое отчаяние и уверенность, словно ржавчина.

Я напрягала память, пытаясь вызвать в воображении картину в квартире снова. И с ужасом обнаруживала пробелы. Я видела её вещи. Ярко, отчётливо: сапоги, шубу, платье, это чёрное кружево. Они врезались в сетчатку, как клеймо. Но его? Где его пиджак? Его рубашка, брошенная на стул? Его телефон или часы на тумбочке? Ничего. Только смутное ощущение его присутствия, подкреплённое... смехом. Тем самым смехом из-за двери ванной.

А что, если... что если это был не его смех? Что если мой мозг, отравленный шоком и ненавистью, сам дорисовал нужную деталь? Ведь я не видела его там. Не видела собственными глазами. Я только слышала мужской голос, низкий, бархатный... но… вечно это пресловутое но!

Может, он дал ключи Кристине? Но… зачем? Почему? Это же дико, но... технически возможно.

Я цеплялась за эти мысли, пусть и бредовые, потому что альтернатива — полная, окончательная уверенность в его предательстве — была невыносима. Мне отчаянно хотелось, чтобы это оказалось чудовищным недоразумением.

Чтобы он мог посмотреть мне в глаза и сказать: «Катя, ты с ума сошла, я тебя люблю!»

Но как спросить?

«Дорогой, а ты сегодня не заходил в нашу квартиру? И ключи никому не давал?» Это прозвучало бы как бред. Как начало скандала, который я сейчас не могла себе позволить.

Его вина — зыбкой, построенной на домыслах.

Ну почему я не распахнула дверь в эту чертову ванну!?

— Что стоишь как истукан? Гости приехали. Надо встречать. — Сергей смотрел на меня. Его лучезарная улыбка, направленная Ей, с его лица исчезла, для меня лишь дежурная, натянутая, тусклая полуулыбка…

Чем я такое к себе заслужила?!

В нашем литмобе стартовала очередная новинка!
Не пропусти!

https://litnet.com/shrt/SI3s

Глава 7

Но я не двинулась с места. Я просто смотрела. Это было какое-то отдельное извращение. Самобичевание! Я смотрела, выискивала доказательства и запоминала.

Каждый их взгляд, каждую улыбку, каждый неприлично долгий вздох. Это была не просто измена. Это было циничное, наглое триумфальное шествие по руинам моей жизни. И они даже не потрудились прибрать за собой или скрываться!

И только я дошла до точки кипения, как вдруг…

В этот момент до меня донёсся голос нашего старого друга Максима. Он положил руку мне на плечо, а я вздрогнула от неожиданности:
— Кать. Ой, прости, напугал? А где твой знаменитый глинтвейн? Все только о нём и говорят!

Я выдохнула. Оторвала взгляд от ядовитой парочки и повернулась к гостю. На моём лице появилась та самая, отработанная за годы, дежурная улыбка.

— В буфете, Макс. Я тебе покажу, — сказала я удивительно спокойным голосом. И пошла к буфету, чувствуя, как каждое движение даётся через силу, будто я иду по дну океана, сдавленная толщей воды.

Но в глубине, под холодным пламенем ненависти, зрело нечто иное. Железное решение. Они думают, что выиграли этот раунд? Что я буду тихо страдать и прибирать за ними? Ошибаются!

Пусть наслаждаются шампанским, думая, что я наивная слепая дура. Но они даже не догадываются, что их праздник подходит к концу.

Мысль о том, что это уже было, ударила с новой силой.

Я стояла у буфета, наливая глинтвейн в бокалы, а в голове, как кадры из старого, забытого фильма, всплывали картины из нашего студенчества. Мы с Сергеем тогда были молоды, горячи и безумно ревнивы.

Мы ссорились из-за каждой ерунды, ревновали друг друга люто, могли наговорить друг другу жестоких слов и расходиться «навсегда» чуть ли не каждый вечер. Но на следующий день уже бурно мирились, так как жизни друг без друга не представляли.

И в одну из таких «разлук», помнится, между ними что-то было. Короткий миг, о котором мы потом не говорили, но который я чувствовала кожей. Кристина уже тогда капала слюной в сторону моего мужа и держала охотничью стойку.

Она и в двадцать лет была матерой хищницей. Только цели её были мельче. Она вцепилась в Юру, который был сыном заведующей кафедрой, мертвой хваткой. Все тогда шептались, что она «пригрелась», чтобы закрывать сессии без проблем. Она смотрела на мир, как на буфет, где нужно выбрать самое сытное и выгодное блюдо.

Сергей был для неё билетом в спокойную жизнь. Перспективным, амбициозным, с чистой «родословной»

И вот она снова здесь. Только теперь Сергей — не бедный студент, а главное блюдо на её столе. А я, та, что прошла с ним через нищету первых лет, через ночи у детской кроватки, через все его кризисы и взлёты, я — просто помеха. Старая, надоевшая машина, которую давно пора сменить, да жалко расставаться за бесценок...

Я поставила бокал с таким звоном, что несколько человек обернулись. Глинтвейн расплескался по столешнице, как кровь. Я схватила салфетку, стирая липкую жидкость, и в этот момент услышала её смех — громкий, показной, привлекающий внимание. Она стояла в центре комнаты, уже окружённая небольшой группой гостей, и жестикулировала, рассказывая какую-то историю.

Сергей стоял рядом, чуть позади, и смотрел на неё с тем же глупым, очарованным выражением, что и двадцать лет назад. Он так же позволял себя уводить, так же поддавался её напору, её напускной беззаботности и обещаниям жаркой страсти в каждом взгляде.

Шаболда! Уже возрастная, потрепанная, но все еще хорохорящаяся и мнящая себя лакомой добычей!

Тогда, в студенчестве, Кристина его поматросила, да не добившись ничего из желаемого, бросила.

Сергей вернулся ко мне. Точнее, бегал за мной несколько месяцев, умоляя простить. А я любила… Потому что я была настоящей. А она — пустой обёрткой. Яркой, манящей, но обманчивой. Тогда он утверждал, что это понял. Или мне так казалось.

А сейчас? Сейчас у него было всё: деньги, статус, дом… семья.

И, видимо, он решил, что может позволить себе купить и ту самую, когда-то недоступную, игрушку из молодости. Исполнить старый, мелкий каприз. Не думая, что эта «игрушка» — живая, хищная и намерена забрать себе весь его мир, выкинув из него меня и детей.

Я отложила салфетку. Руки больше не дрожали. Теперь я видела не просто измену. Я видела закономерность. Она вернулась за тем, что считала своим. За тем, что, как ей казалось, она упустила. А он… он был просто мальчишкой, который так и не вырос, так и не понял, что некоторые ошибки, если их повторить, становятся уже не ошибками, а предательством.

Я взяла поднос с бокалами и пошла к гостям. Моя улыбка стала другой. Не дежурной, а острой, как лезвие. Я смотрела на них, на эту парочку, и мне уже не хотелось кричать. Мне хотелось… действовать.

Она играла в старую игру. Но правила с тех пор поменялись. И поле боя теперь было моим.

Новинка от Саши Авериной

https://litnet.com/shrt/uAW5

Визуал любовницы!

Совсем забыла, хотела же вам показать!
Вот и наша "гостья"!

Кристина, 45 лет, не замужем.

Глава 8

Только я попыталась собрать мысли в кучу, как к моему локтю прильнула Ирина. Её лицо, обычно озорное и спокойное, сейчас выражало только беспокойство.

— Привет, дорогая. Ты что такая бледная? Лица на тебе нет, — прошептала она, пристально вглядываясь в меня. Её взгляд — не гостя, а подруги, которая знает тебя двадцать лет, — сразу выявил фальшь.

— Да нормально всё. Просто устала, — буркнула я, отводя глаза к бокалам на подносе. — Предпраздничная суета.

— Ну ты даёшь, — Ира не отступала. Она взяла меня под руку и слегка отвела в сторону, к колонне, подальше от общего гула. — Ладно, хватит молоть чепуху. Где фотки-то, которые ты за альбомами ездила? Давай флешку или телефон, я быстренько всё смонтирую, пока тосты не начались. Будет сюрприз для наших!

Её энтузиазм, такая простая, добрая идея о слайд-шоу, стала последней каплей. Всё внутри перевернулось. «Фотки». Те самые, ради которых я полезла в этот ад. Ради которых всё и началось.

— Нет фоток, — выдохнула я, и голос мой прозвучал плоско и бесцветно, как у робота.

Ира замолчала. Её пальцы на моей руке слегка сжались.

— Как это — нет? — спросила она уже совсем тихо, без тени веселья. — Ты же за ними ездила.

Я молчала, глядя куда-то поверх её плеча, туда, где в центре комнаты всё так же сияла Кристина.

— Кать. Ну-ка, иди сюда, — Ира повернула меня к себе, заслонив от зала. Её голос стал твёрдым, каким бывает только у самых близких, когда они видят беду. — Что происходит? Говори. Сейчас же. Ты меня пугаешь.

В её глазах не было любопытства. Была тревога. Та самая, которая заставляет отбросить все светские условности. И от этого её прямого вопроса моя искусственная броня, с таким трудом собранная, дала трещину. К горлу снова подкатил ком, но на этот раз не только от обиды. От страха признаться даже себе самой. От ужаса перед тем, что придётся озвучить вслух.

Я открыла рот, но вместо слов издала лишь какой-то сдавленный звук. И снова закрыла его, беспомощно покачав головой. Глаза сами собой наполнились предательской влагой. Я видела, как по лицу Иры прокатилась волна понимания, а следом — холодной ярости.

Она не знала подробностей, но уже поняла главное: дело не в усталости. И уж точно не в забытых фотографиях.

Ира вывела меня не просто в коридор, а почти протащила в маленькую гостевую рядом с кухней. Захлопнула дверь, и нас поглотили тишина и запах свежего белья.

— Что-то с детьми? Ты чего, меня пугаешь? — её голос дрогнул от самого страшного предположения.

— Нет, нет, с детьми всё... — я махнула рукой, пытаясь сглотнуть ком в горле. — Ир, я... я не уверена ни в чём. Мне кажется, я схожу с ума.

И тогда я выпалила всё. Сумбурно, сбивчиво, путая детали. Про свет в окне, чужие сапоги на пороге, тот удушливый запах духов, который я ненавижу. Про шубу на диване и чёрное кружево на ковре. Про смех из ванной. Но и про свои сомнения — про то, что его вещей я не помню, что голос мог быть и не его, что ключи он мог дать кому-то...

Ира слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё более каменным, глаза сужались.

— Ты понимаешь, — бормотала я в конце, ломая пальцы, — а вдруг это был не он? Вдруг я всё неправильно поняла? Я же его не видела!

Ира тяжело вздохнула. В её взгляде не осталось и тени сомнения, только холодная, зрелая ярость.

— Да а кто еще? Дед Мороз, что ли? — выдохнула она с горькой усмешкой. — Катя, в твоей квартире! В твоей, мать его, ванной! У кого ещё могут быть ключи? Кто ещё знает, что ты там не появишься? Кто смел так нагло, как свинья, наследить в твоём гнезде? Только он. Только Сергей.

Её слова, жёсткие и неоспоримые, били прямо в цель, разрушая последние хлипкие опоры моих иллюзий.

— И как мне быть? — прошептала я, чувствуя, как накатывает новая волна беспомощности. — Подойти и спросить его прямо сейчас? «Дорогой, это ты сегодня трахался в нашей квартире с Кристиной?»

— Спросить? — Ира фыркнула. Её глаза загорелись. — Нет. Сейчас не время для вопросов. Сейчас время для действий. Надо вышвырнуть эту тварь из твоего дома! Хватило же наглости прийти сюда, на твой праздник, вырядившись как шлюха! Ты видела, как они смотрят друг на друга? Пойдем! Соберись!

Она схватила меня за плечи и встряхнула, но не грубо, а с силой, пытаясь влить в меня свою решимость.

— Это твой дом. Твой муж. И теперь — твоя война. Ты не одна, я тебе помогу. Но так это оставлять нельзя! Ни на минуту! Пока она тут, она плюёт тебе в душу на твоей же территории. И он позволяет ей это делать.

Она говорила то, о чём кричало моё израненное самолюбие, но на что не хватало духа. Страх публичного скандала, боязнь опозориться перед гостями, парализовали меня. А Ира, казалось, этого страха была лишена напрочь.

— Но гости... все увидят... — слабо возразила я.

— А ты думаешь, они слепые? — резко парировала Ира. — Они уже видят. Видят, как она ведёт себя, как он на неё смотрит. Они уже шепчутся. Так пусть увидят всё до конца. Пусть увидят, что у тебя есть стержень и ты не намерена всё это терпеть.

Её слова были как отрезвляющая пощечина.

Она была права. Бездействие — это тоже выбор. И это выбор унижения.

Я закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох. А потом выдох. И почувствовала, как вместе с воздухом из меня уходит часть того леденящего страха. На его место, слабое, но уже ощутимое, пришло что-то другое. Не ярость даже. Чувство права. Права защищать то, что принадлежит мне.

Я открыла глаза и кивнула Ире.

— Хорошо. Но... не здесь. Не на глазах у всех сразу. Выманим её. Надо поговорить... наедине.

Не пропустите новинку Анны Жуковой (18+)
https://litnet.com/shrt/LqC6

Глава 9

Мы с Ириной спустились обратно к гостям. И мир вновь обрушился на меня — уже не тишиной, а оглушительным какофонией смеха, музыки и звоном бокалов.

Воздух в главном зале был густым от запаха жареного мяса, дорогого парфюма и хвои. Гости, человек пятнадцать, уже расселись за длинным праздничным столом, который буквально ломился от изобилия: на серебряных блюдах красовался фаршированный осётр, в хрустальных салатницах дымились сложные закуски, между бутылками шампанского и коллекционного красного ютились соусники и вазочки с икрой. Я сама выбирала эту посуду, этот сервиз «на большие праздники». И теперь он служил фоном для моего личного ада.

Мой взгляд, как снайперский прицел, сразу нашёл их.

Сергей сидел во главе стола, в своём «президентском» кресле. Он снял пиджак, остался в тёмно-синей кашемировой водолазке, которая выгодно оттеняла его седеющие виски. Он откинулся на спинку, жестикулировал, что-то рассказывал, изображая из себя радушного хозяина. А Кристина устроилась справа от него, на том месте, которое обычно предназначалось почётному гостю или… жене. Она сидела слишком близко. Её стул был практически вплотную к его креслу. На ней было то самое облегающее платье, которое подчеркивало каждый изгиб её, надо отдать должное, ухоженной фигуры.

Одна её рука лежала на столешнице, пальцы с длинным маникюром цвета спелой вишни лениво водили по ножке бокала. Другая — периодически касалась его предплечья, чтобы подчеркнуть какую-то мысль, вскрикнуть «Серёж, ну точно!» или громко рассмеяться, запрокидывая голову и выставляя напоказ длинную шею, украшенную золотой подвеской с бриллиантом.

Каждое такое касание, каждый её взгляд, полный фамильярного обожания, каждый её смех — звонкий, показной, притягивающий внимание, — отзывался во мне вспышкой белого, немого гнева.

Я бесилась. Мне казалось, что по мне ползут мурашки от ярости, а в ушах шумела кровь. Я стояла на пороге зала, и мне хотелось сгрести со стола эту гору еды, эту всю мою тщательно подготовленную «идеальную жизнь», и швырнуть им в лицо. Посмотреть, как икра и соусы заляпают её дорогое платье и его самодовольную ухоженную физиономию.

Ирина, чувствуя, как я вся напряглась, незаметно, но крепко прижала мой локоть к своему боку, напоминая о своём присутствии. Она была моим якорем. В своём простом, но безупречно скроенном чёрном платье, с собранными в строгий узел волосами, она выглядела как грозная, спокойная тень рядом со мной.

Её лицо было непроницаемо, только в уголках губ застыла тонкая, холодная складка презрения. Она не сводила глаз с парочки, и её взгляд был подобен скальпелю, который мысленно уже проводил вскрытие.

По залу сновала моя помощница. Лицо её было сосредоточенным и слегка осунувшимся от суеты. Она ловко подносила новые блюда, убирала пустые тарелки, подливала вино.

Её быстрые, профессиональные взгляды скользили по столу, по гостям, и на мгновение задержались на мне. В её глазах я прочитала не просто вопрос, а тревогу. Она видела. Видела всё. Видела, где сидит Кристина. Видела мою бледность и неподвижность. И в этой простой женщине, работавшей у нас много лет, было больше понимания и сочувствия, чем во всём этом зале «старых друзей».

— Дыши, — прошептала Ирина мне на ухо, её губы почти не шевелились. — Смотри на них. Запоминай. Каждая их улыбка — это гвоздь в крышку их же гроба. Твоя очередь наступит. Но не сейчас. Сейчас ты должна быть сильнее.

Я кивнула, сделав над собой нечеловеческое усилие. Я заставила свои ноги сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Я подошла к столу. К месту слева от Сергея, которое сейчас пустовало. Оно казалось таким одиноким, таким проигрышным по сравнению с тем праздником, что творился справа от него.

— Катя, наконец-то! — крикнул кто-то из гостей. — Куда пропала? Садись, выпьем за хозяйку!

Все взгляды на секунду обратились ко мне. В том числе и его. Сергей посмотрел на меня, и в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то — не вина, не тревога. Скорее, лёгкое раздражение, как будто я перебила его увлекательный рассказ.

И укоризна: «Где ты шлялась?»

А Кристина, не отводя от него глаз, лишь томно улыбнулась в свой бокал.

И в этот момент я поняла, что вышвырнуть её физически — мало. Слишком мало. Нужно было сделать нечто большее. Нужно было лишить её этого триумфа. И его — этой иллюзии безнаказанности. Но для этого требовалось не бешенство, а холодный, выверенный расчёт. И моя подруга, чьё плечо я чувствовала рядом, была готова стать моим союзником в этой тихой, но беспощадной войне.

Новинка нашего литмоба от Миланы Лотос

https://litnet.com/shrt/h_5j

Глава 10

Это была уже не просто наглость. Это был циничный, публичный плевок в моё лицо.

Кристина, как удав, прильнула своей, явно купленной за деньги очередного мужа-рогоносца, резиновой грудью к плечу моего мужа. Ее губы почти касались его уха, и она что-то шептала, томно закатывая глаза.

По довольной, немного глуповатой ухмылке Сергея было ясно — шептала она явно не про погоду. Его рука лежала на столе в каких-то пяти сантиметрах от её, и казалось, еще мгновение — и он её коснётся.

Последняя, хлипкая плотина моего самообладания рухнула. Мысли о тактике, о скандале, о гостях — всё испарилось.

Остался только слепой, животный порыв.

Я резко вскочила, так что мой стул с грохотом отъехал назад. В глазах потемнело. Я не помышляла ни о какой хитроумной провокации. Мне нужно было действие. Немедленное и физическое.

Я шагнула от стола как сомнамбула. Мимо меня проносилась с очередным блюдом растерянная помощница официантка, совсем юная девушка. В её руках была небольщая чаша с гуакамоле — тем самым, от которого у Кристины была аллергия, и которое я забыла отменить в заказе. Зелёная, маслянистая масса.

Я даже не успела сообразить и оценить последствия. Рука сама дёрнулась. Я толкнула девушку за локоть не с силой, а резко, точно. Она вскрикнула, чаша выскользнула из её рук и полетела, описав дугу, прямиком в Кристину.

Всё произошло за долю секунды. Чаша не попала ей в голову, она ударилась о край стола перед ней. Но содержимое — полная порция густого, холодного гуакамоле — выплеснулось ей прямо в лицо и на то самое, вызывающее декольте.

Наступила мертвая тишина. Звон упавшей посуды прозвучал как выстрел. Все замерли. Заводная новогодняя музыка из колонок казалась теперь дико неуместной.

Кристина сидела, не двигаясь, с закрытыми глазами, вся в зелёных разводах. Авокадо залепило ей один глаз, кусочки зелени и помидора застряли в волосах, густая масса стекала по шее, заполняя ложбинку между грудей.

Потом она ахнула и зашевелилась, начала судорожно стряхивать с себя соус, с трудом разлепляя рот и произнося неразборчиво.

— Что это? Что?! — её голос был сдавленным от омерзения и непонимания. Она судорожно счищала массу с лица ладонями, но только размазала её ещё больше. Её макияж, идеальный минуту назад, был испорчен. — Это… это что, авокадо?!

Она посмотрела на свои зелёные пальцы, потом на меня, и в её глазах вспыхнула настоящая паника, уже не игровая.

— У меня же аллергия! — она взвизгнула, и её голос сорвался на истеричные ноты. — Я аллергик! Я сейчас умру, задохнусь! Вы слышите? Вызовите мне скорую! Скорее!

Она начала судорожно хвататься за горло, делая преувеличенно хрипящие звуки, её глаза округлились в театральном ужасе. Она катастрофически, пошло и безвкусно переигрывала, но эффект был достигнут. За столом поднялась паника.

— Боже мой, Кристина!
— Воды! Дайте ей воды!
— У кого есть антигистаминное?

Сергей вскочил как ошпаренный. Его самодовольная улыбка сменилась растерянностью и злостью. Он бросил на меня один-единственный взгляд — в нём не было вопроса, было лишь яростное обвинение: «Что ты наделала?!» — и наклонился к Кристине.

— Успокойся, дыши! — он хлопал её по спине, пытаясь вытереть ей лицо салфеткой, но только втирал гуакамоле в кожу. — Ничего страшного! Это просто соус!

— «Просто соус»?! — завопила она, отталкивая его. — Я не дышу! Видишь, я не дышу! Я умираю из-за твоей психованной жены!

Все взгляды теперь были прикованы ко мне. Я стояла неподвижно, сжав кулаки, всё ещё вся дрожа от адреналина. Я не чувствовала ни страха, ни раскаяния. Только ледяное, горькое удовлетворение.

Да, это была истерика. Да, это была дешёвая провокация. Но она сработала. Триумфальная картина разрушена. Теперь в центре внимания была не милая парочка, а зелёная, визжащая истеричка и её растерянный кавалер. И моё молчание в эпицентре этого хаоса было красноречивее любых слов.

Не пропустите новинку Юлии Шеффер (18+)

https://litnet.com/shrt/cm2t

Глава 11

Кристина продолжала закатывать глаза, хватаясь за горло, изображая начинающийся отёк Квинке. Один из гостей, практичный врач-стоматолог, встал и подошёл к ней.

Он без церемоний взял её за запястье, пощупал пульс, а потом заглянул в глаза.

Та опешила и смотрела на него непонимающе, вяло оттбрыкиваясь.
— Паники меньше, — сухо сказал он. — Пульс учащённый, но ровный. Зрачки в норме. Слизистые чистые. Отёка нет и не предвидится. У вас психосоматика на фоне истерии. Антигистаминное примете — успокоитесь, — его профессиональный, лишённый сочувствия тон мгновенно снял остроту «смертельной» ситуации.

Кристина замолчала, пойманная на лжи, и лишь злобно сверкнула глазами в мою сторону.

Пока гости суетились вокруг Кристины, Сергей, багровея от ярости и унижения, подошёл ко мне вплотную. Он говорил сквозь зубы, так, чтобы слышала только я:
— Ты совсем крышей поехала? В своём уме? Устраивать цирк при гостях! Немедленно извинись перед Кристиной и перед гостями!
Его тон, этот приказной тон сквозь зубы, стал последней каплей. Я не отступила ни на шаг.
— Извиниться? — мой голос прозвучал тихо, но с леденящей четкостью, — За что? За то, что официантка поскользнулась? Или за то, что твоя подруга так близко сидела, что попала под раздачу? Может, за то, что я не знала о её мнимой аллергии?

Ирина, которая сидела рядом и до этого наблюдала с каменным лицом, вступила на мою защиту. Она подошла и встала рядом со мной, создавая заслон.
— Сергей, лучше не усугубляй, — сказала она спокойно, но так, что каждое слово звенело от напряжения, — Любой на месте Кати был бы шокирован, увидев, как какая-то… особа нашептывает что-то на ухо её мужу, буквально вися на нем. Это дурной тон. А её спектакль с аллергией — просто дешево и некрасиво. Не делай из себя посмешище.

Муж побагровел, но не стал продолжать разборки. Однако же его взгляд был красноречив и многообещающий. В нем читалось: «Ну, погоди, гости разойдутся и я выскажу тебе все, что думаю».

Я отвела взгляд, а на душе скребли кошки. Зря я это все…

Хотя лицо Кристины в зеленой жиже будет еще много лет согревать мою душу одинокими зимними вечерами… Значит — не зря!

Обстановка накалялась до предела. Гости разделились на два лагеря. Одни (в основном мужчины-партнёры Сергея и их жёны, зависимые от его благосклонности) пытались делать вид, что ничего не произошло, бормотали: «Да ладно, ерунда, просто несчастный случай». Другие, старые друзья, особенно женщины, смотрели на Сергея и Кристину с нескрываемым осуждением.

Шёпот за столом стал громче: «Как она себя ведёт…», «А Сергей-то что позволяет…», «Катя всегда была слишком хороша для него».

Праздник из теплого и легкого превратился в какой-то гудящий улей. Никто уже не пританцовывал, не улыбался, все мусолили случившееся.

Кристина, с зелёными разводами на лице и испорченным платьем, поняла, что спектакль провалился. Её истерика сменилась холодной, ядовитой злобой. Она встала, отряхиваясь.
— Я не обязана терпеть это унижение, — прошипела она, глядя на меня, а после на Сергея, ожидая, что он её защитит. Но муж молчал. — В таком обществе я оставаться не намерена.

Сергей оказался в ловушке. Поддержать её публично — значило окончательно признать связь и унизить меня (и себя) ещё больше. Оставить её без поддержки — потерять лицо перед любовницей. Он колебался секунду, и эта секунда сказала мне всё.
— Надежда, — сказала я, не глядя на него, а обращаясь к нашей помощнице, которая застыла в ужасе у дверей. — Пожалуйста, помогите гостье привести себя в порядок в гостевом санузле и вызовите такси.
Это было элегантное, беспощадное изгнание. Я оставалась хозяйкой, выпроваживающей невоспитанного гостя.

Кристина ушла, шумно хлопнув дверью в прихожей. В зале повисла тягостная, густая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Казалось, вместе с ней из комнаты вынесли весь дух наступающего Нового года.

Потом кто-то из гостей, слишком показушно рассмеялся, другой натужно кашлянул. Кто-то робко ткнул вилкой в осетра.

И понеслось.

Гости усердно, с почти героической самоотдачей, делали вид, что ничего не произошло. Разговоры возобновились, но они были какими-то неестественно громкими, натянутыми. Про бизнес, про политику, про цены на недвижимость — о чём угодно, только не о зелёном пятне на скатерти и не о визжащей женщине, которую только что увели.

Сергей, хмурый, с суровым лицом, попытался взять инициативу. Он встал, поднял бокал.

— Ну что ж, друзья, — его голос прозвучал хрипло, он попытался ввернуть шутку, — праздник продолжается. Главное — больше не заказывать гуакамоле!

Он фыркнул, пытаясь изобразить весёлый смешок. Но смех вышел коротким, нервным и раздражённым. Он застрял в горле и оборвался, когда он встретился взглядом с парой гостей, которые смотрели на него не улыбаясь.

Он быстро отпил, сел и уставился в свою тарелку, избегая смотреть в мою сторону.

Новогодняя атмосфера, казалось, «вышла из чата».

То, что было в зале, больше напоминало затянувшиеся, нелепые поминки. Когда гости уже навеселе и забыли цель, зачем собрались. Но время от времени их отдергивали, они вспоминали и повисало гробовое молчание.

А когда куранты начали бить, никто не вскочил, не обнимался, не кричал «Ура!». Все просто сидели на своих местах, с бокалами в руках, с дежурными улыбками. Я чокнулась с Ириной, к Сергею даже тянуться не стала.

Всех пригласили на улицу, смотреть салют.

Он грохотал на всю округу, освещая снежный сад багровыми, зелёными, синими вспышками. Но звук разрывов не казался праздничным. Он был глухим, давящим, словно последние, добивающие выстрелы. Каждая вспышка высвечивала наши застывшие, усталые лица, подчёркивая пустоту в глазах. Это было не торжество, а салют в честь конца. Конца года. Конца иллюзий. Конца чего-то очень большого, что умирало прямо здесь и сейчас.

После того как отгремел последний залп, наступила не тишина, а всеобщее, безоговорочное решение. Гости, как по команде, стали прощаться.

Глава 12

Когда захлопнулась дверь за последним гостем, тишина в доме стала физической, почти осязаемой. Она не была мирной — она давила на барабанные перепонки, как многотонная толща воды. Щелчок замка прозвучал как детонатор, запустивший обратный отсчет.

В гостиной всё еще пахло праздником: дорогим парфюмом гостей, хвоей, заветренными деликатесами и разлитым шампанским. Но этот запах теперь казался приторным, тошнотворным.

Сергей стоял в центре комнаты, спиной ко мне. Его силуэт на фоне панорамного окна казался монументальным, вырезанным из черного гранита. Плечи были неестественно напряжены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он выдерживал паузу, нагнетая атмосферу, заставляя меня первой захлебнуться в этой тишине.

— Поздравляю, — наконец выплюнул он. Голос, обычно бархатный и уверенный, сейчас был пропитан ядом, хриплым и едким.

Он медленно, почти торжественно обернулся. Свет дизайнерской люстры подчеркнул резкие тени на его лице. Гримаса холодной, расчетливой ярости исказила его правильные черты.

— Поздравляю с блестяще проведённым вечером, Катя. Ты ведь этого хотела? Устроить дешевый балаган? Опозорить нас перед людьми, которые решают судьбу моих контрактов? Ты хоть понимаешь, что ты натворила, или твой мозг окончательно зарос собачьей шерстью в твоем приюте?

Я молчала. Я просто смотрела на него, замечая каждую мелочь: как подергивается жилка на его виске, как он поправляет манжету дорогой рубашки — жест, который он всегда делал перед тем, как «раздавить» подчиненного.

Моё молчание, видимо, не входило в его сценарий. Оно бесило его больше, чем любая истерика.

— Ты что, язык проглотила? — он сделал резкий шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство. От него пахло элитным виски и тем самым «командирским» спокойствием, которое на поверку оказалось гнилым. — Я неделю впахивал на этой сделке! Я спал по три часа в сутки, летел через три часовых пояса, чтобы встретить Новый год в кругу семьи! А что получил в ответ? Публичную порку? Истерику из-за того, что Кристина просто проявила дружеское участие?

— Дружеское участие? — мой голос прозвучал тихо, надтреснуто, но удивительно четко. — Ты называешь это участием? Когда женщина ведет себя в моем присутствии как хозяйка? Лапает моего мужа? Ты серьезно?

— Да что было-то?! — Сергей картинно развел руками, обращаясь к пустым стенам, словно призывая их в свидетели моего безумия. — Ну подошла девушка, ну пошутила, ну присела на подлокотник! Мы друзья сто лет! Ты всегда была патологически ревнивой, Маш. Но сегодня... сегодня ты просто перешла все границы. Это уже клиника. Тебе лечиться надо, серьезно.

В его тоне была та самая удушающая, «отеческая» снисходительность, которой он годами вытравливал из меня остатки самоуважения. Раньше я бы начала оправдываться. Раньше я бы усомнилась в себе. Но не сегодня.

— Я была сегодня в нашей городской квартире, — сказала я ровным, ледяным тоном, глядя прямо в его темные, немигающие глаза. — Заехала днем, пока Стёпа был на тренировке. Хотела забрать старые студенческие альбомы… — я сделала выжидательную паузу, во все глаза уставившись на него и считывая реакции.

Сергей замер. На его лице на долю секунды промелькнуло нечто — не страх, нет, а молниеносный, хищный расчет. Он просчитывал варианты. Растерянность мелькнула и тут же утонула в новой волне агрессии.

— И что? — он дернул плечом, слишком небрежно, слишком наигранно. — Была и была. И что ты там такого увидела, что решила устроить Армагеддон в присутствии моих партнеров? Пыль на полках?

— Я увидела её шлюшьи сапоги на нашем пороге, Сергей. Те самые, в которых она пришла сегодня к нам на ужин. Я увидела её шубу, брошенную на наш диван. Я почувствовала запах её ядовитых духов в нашей квартире — тех самых, от которых у меня начинается приступ аллергии, и ты об этом прекрасно знаешь.

Я сделала вдох, чувствуя, как внутри всё вымерзает.

— А потом я услышала смех. Из ванной. Её смех. И твой голос. Ты не был в командировке в это время. Ты был там. С ней. В нашей постели.

Теперь он побледнел по-настоящему. Он плотно сомкнул губы, смотря пристально и точно также сканируя меня, словно пытаясь предугадать мою реакцию.

Но он не сдавался. Его психика выстроила железобетонную стену отрицания.

— Ты совсем с катушек съехала, — прошипел он, и в его смешке теперь не было ни капли веселья, только голая, неприкрытая злоба. — Какие сапоги? Какая шуба? У тебя галлюцинации начались на почве недосыпа? Я был в другой стране! Летел! Тебе билеты показать или что? У меня есть билеты, счета из отеля! Ты решила шпионить за мной, как дешевая ищейка, и в итоге твой больной мозг дорисовал картинку?

— Я не шпионила. Я просто вошла в свой дом, — я говорила тихо, но мои слова падали между нами, как тяжелые камни. — Я видела вас, Сергей. Хватит изгаляться и врать! — я почти выкрикнула конец фразы. Сил держаться уже не оставалось.

— Молчать! — он рявкнул и саданул кулаком по столу так, что хрусталь на столе жалобно дзынькнул. Его палец, длинный и властный, уперся мне почти в лицо. — Хватит нести этот бред! Ты устала, ты накрутила себя своими бесконечными жалобами на «одиночество», ты просто выдумала эту сцену, чтобы оправдать свою никчемность! В твоей пустой, ограниченной жизни, кроме этих вонючих приютских псов, ничего не осталось! Вот ты и сочиняешь драму, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание!

Его слова били наотмашь, в самые незащищенные места. Он знал, как я дорожу своим делом, и знал, как больно мне слышать, что он считает это «мусором». Я содержала приют бездомных животных, и это было моей отдушиной.
Но сейчас уверенность в моих словах придавала мне сил. Боль была тупой, отдаленной. Словно он бил по анестезии.

— Не делай из меня идиотку, — я зло отмахнулась от его пальца, выпрямляя спину. — Я всё видела. И я больше не верю ни одному твоему слову. Ни про командировку, ни про друзей. Ты лжец, Сергей. Обычный, трусливый лжец.

Глава 13

Я ночевала в гостевой спальне. Не в той, где стены знали наши ссоры и примирения, а в холодной, идеальной комнате «для гостей». Шёлковое бельё скрипело подо мной, как будто осуждая моё одинокое присутствие. Я лежала и смотрела в потолок, на котором играли отблески от уличного фонаря.

Зачем?
Этот вопрос бился в висках вместе с пульсом. Этот дом, этот достаток, эта картинка успеха — всё, что мы строили двадцать пять лет… зачем? Чтобы однажды лежать вот так, в пустой комнате собственного дома, чувствуя, как мир рассыпается в труху? Чтобы твой муж называл тебя больной дурой, защищая… кого? Любовницу?

Чтобы праздник, который ты готовила неделями, закончился зелёным пятном на скатерти и ледяным, молчаливым осуждением знакомых?

После этой ночи во мне что-то сломалось окончательно. Не плакала. Не злилась. Просто лежала. Нервный срыв? Возможно. Когда эмоций так много, что система даёт сбой, и остаётся только тихий, непрерывный гул и полная неспособность пошевелиться или принять решение. Я не знала, что делать. Совершенно. Даже встать с кровати казалось подвигом.

Под утро, в предрассветной синеве, я услышала торопливые шаги по лестнице, скрип открывающейся двери в кабинет, через полчаса — звук открывающихся гаражных ворот.

В пять утра он уехал. К ней? На важные дела? Первого января?

Неважно. Важно было то, что в нашем разрушенном доме он не смог остаться ни на один лишний час. Его также терзало и крутило.

Как моя жизнь, такая прочная и ясная ещё вчера утром, рухнула в один миг?

Я забылась тяжёлым, беспокойным сном, но ненадолго.

Стук в дверь был настойчивым, но не грубым.
— Катя, можно?
Голос был знакомый. Он был низким, спокойным, с привычными нотами строгости. Свекровь. Маргарита Петровна.

Дверь открылась, и в комнату, ёжась от утренней прохлады, вошёл сначала Степа, всклокоченный и немного угрюмый.

За ним — Маргарита Петровна. Она была одета, как всегда, безупречно — твидовый костюм, аккуратная причёска. Но на её обычно невозмутимом лице читалась тревога. И не просто тревога — какое-то решительное, тяжёлое знание.

— Мам, мы приехали подарки под елкой искать, а их там нет! Что случилось? Ты заболела, мам?

— Вот же блин, — я устало села на кровати, — Степочка, я…

Свекровь быстро осмотрела меня и пришла к неутешительным выводам.

— Бабушка меня забрала, — пробормотал Степа, не глядя на меня. — Ты вчера вечером странная была.
— Иди на кухню, внучек, там Галина тебе сюрприз приготовила — мягко, но не допуская возражений, сказала свекровь. — Позавтракаешь, потом разберемся с подарками.
Степа послушно вышел, с облегчением покидая поле необъяснимого взрослого напряжения.

Маргарита Петровна закрыла дверь и пристально посмотрела на меня, лежащую в постели, в том же вечернем платье, наверняка смазанном макияже и с пустыми глазами.

— Вставать надо, Екатерина, — сказала она без предисловий. — Лежание ситуацию не исправит.

Я лишь слабо мотнула головой, не в силах найти слова.

Она вздохнула, подошла к креслу у окна и села, выпрямив спину. Её руки сложились на коленях — привычный, властный жест.

— Слухи, конечно, уже ползут, — начала она безжалостно прямо. — Не все детали, но суть… я догадываюсь. И вижу твоё состояние. Неудивительно.

Она помолчала, будто собираясь с силами для чего-то очень трудного.

— Катя, я пришла не для утешений. Утешения сейчас — ложь. Я пришла сказать тебе правду. Ту, которую, видимо, мой сын так и не решился тебе открыть. Или открыл, назвав тебя сумасшедшей.

Меня пронзило ее ледяным спокойствием, словно сотни игл вонзились под кожу. Я приподнялась на локтях, вглядываясь в её суровое лицо.

— Какая правда? О чем вы?

Маргарита Петровна посмотрела куда-то мимо меня, в стену, словно видя там прошлое.

— Сергей… он не первый раз так поступает. Эта ваша… Кристина — не первая. Были и другие.

Воздух вырвался из моих лёгких. Мир не рухнул — он и так уже лежал в руинах. Но эти слова были как лопата, добивающая то, что ещё шевелилось.

— Были… — прошептала я. — В смысле?

— Он давно тебе изменяет. Всегда изменял. И люди это знали, не только я. Одна ты была слепа в своей любви. Ну, не всегда, но… с того момента, как дела у него пошли действительно хорошо. Лет десять, наверное. — Голос её звучал устало и горько. — Были ассистентки. Были клиентки. Были вот такие… старые подружки, — она с презрением выдохнула последнее слово. — Я знала. Он… иногда даже не скрывал от меня. Думал, мать поймёт, поддержит. Или просто хвастался.

— И вы… молчали? — мой голос был хриплым от невыплаканных слёз. — Вы покрывали его?

Она встретила мой взгляд. В её глазах не было стыда. Была усталая, старческая горечь и холодная ярость.

— Я пыталась его вразумить. Говорила, что он губит семью, теряет тебя. Но он… он считал, что имеет право. Что он всем обеспечивает, а значит, может позволить себе слабости. Я надеялась, что это пройдёт. Что он нагуляется и одумается. Что ты… не узнаешь. Для семьи. Ради детей. У Лизоньки был такой сложный переходный возраст, а Степа совсем малютка…

Она замолчала, давая мне впитать этот яд. Десять лет. Десять лет лжи. Десять лет, пока я верила в нашу настоящую любовь, он развлекался на стороне. И его мать, этот символ строгой морали и семейных ценностей, знала и молчала.

— Почему… почему вы говорите мне это сейчас? — спросила я, чувствуя, как по щекам, наконец, текут горячие, безмолвные слёзы.

— Потому что вчера он перешёл черту, — её голос стал стальным. — Он не просто изменил. Он привёл эту… особу в ваш общий дом. Устроил позор на глазах у всех. И назвал тебя сумасшедшей, когда ты защищала своё. Это уже не слабость. Это — подлость. И я больше не намерена это покрывать. Ты — мать моих внуков. Ты — та, кто держала этот дом все эти годы. А она… — свекровь махнула рукой, — мимолётная потаскуха. И он этого не понимает. Значит, ему нужно объяснить. Жёстко.

Глава 14

Слова свекрови жгли изнутри, как расплавленный металл.

«Десять лет. Не первый раз. Она знала. Все знали…»

Каждая фраза вбивала в сознание новый гвоздь. Я лежала и смотрела на узор на обоях, пытаясь мысленно приставить эти факты к картине нашей жизни — к совместным ужинам, семейным праздникам, его заботе, когда я болела. Ведь наверняка были предпосылки? Как же так произошло, что я не видела и не слышала ни-че-го?

Все это оказалось декорацией. За ней шла другая жизнь. Параллельная. Постыдная и бесконечно обидная.

Гул в ушах нарастал, грозя поглотить целиком. Если я останусь здесь, в одиночестве, я сойду с ума. Мысли начнут ходить по кругу, выедая последние силы.

Надо было вставать.

Сын. Степа. У него сегодня первое января. У ребенка праздник. Он приехал, побежал искать подарки «от Деда Мороза» и не нашел, нужно что-то срочно думать и исправлять ситуацию.

Подарки, что мы, его родители, создавая сказку. Сказку, которая для меня теперь выглядела таким же лицемерным фарсом, как и весь наш брак. Но лишать сына этой иллюзии праздника я не имела права. Не сегодня.

Не его же вина, что его отец — подлец, а мать — слепая дура.

Я заставила себя сесть. Голова закружилась, тело ныло, будто после долгой болезни. Я дошла до ванной, умылась ледяной водой, смотря в зеркало на опухшее, чужое лицо. «Вставай, — приказала я отражению. — Сейчас не время умирать. Сейчас время выполнять обязанности. Хотя бы материнские».

Одевшись в простые джинсы и свитер, я спустилась на кухню. Оттуда доносились звуки мультиков. Степа сидел за столом с тарелкой хлопьев. Он посмотрел на меня настороженно.

— Мам, ты как?
— Ничего, сынок. Просто устала вчера. — Мой голос прозвучал чуть хрипло, но я попыталась улыбнуться. — Позавтракал? Пойдём, посмотрим, что Дед Мороз под ёлкой оставил.

— Так там пусто было!

— А ты за какой елкой смотрел? Может Дед Мороз их спрятал надежно!

— Точно! У меня же в комнате маленькая елочка! — сын вновь засиял, сорвался с места и умчался наверх.

В глазах сына вспыхнул такой азарт, и это стало маленькой каплей света в моей кромешной тьме.

Я пошла в гостиную, быстро вынула из комода заготовленные подарки и засунула их между ветвей поглубже.

Ёлка, такая роскошная и нелепая теперь, все ещё сверкала.

Сын вернулся озадаченный, но вдруг увидел угол торчащей подарочной коробки и взвизгнув бросился к елке.

Я наблюдала, как он с восторгом вскрывает упаковки, и ловила себя на мысли: «А на какие деньги это куплено? На те, что он заработал, летая между мной и своими «Кристинами»?». Мысль была гадкой, отравляющей радость момента, но я гнала её прочь. Сейчас главное — сын.

— Вот это да! Класс! — Степа был счастлив, забыв о вчерашних странностях. Это было маленькое чудо.

Пока он увлечённо изучал подарки, я прошла в кухню, чтобы сделать кофе. Руки всё ещё слегка дрожали.

Что делать с этим знанием? — билось в висках. Планировать месть? Рыдать? Устраивать допрос с пристрастием?

Нет. Сначала — рутина. Я налила себе кофе, сделала Степе горячий шоколад. Механические действия успокаивали. Пока я двигалась, мысленная карусель замедлялась.

«Иначе сойду с ума», — повторила я про себя. Значит, нужен план. Не глобальный, жизненный, а план на сегодня. Час за часом. Мысли выстраивались в четкий, спасительный список.

Первое: найти Иру. Позвонить ей. Сейчас. Ей одной я могу выговорить эту чудовищную правду, не боясь быть непонятой или осуждённой. Она не даст мне утонуть в этом одиночестве.

Второе: Степа. Убедиться, что у него есть занятие. Может, отправить к соседским мальчишкам в гости? Нет, не сейчас. Сейчас он должен быть здесь, со мной. Его присутствие, его обычные детские заботы — мой якорь. Он не даст мне уплыть в пучину отчаяния. Можно, наоборот, позвать детей к нам…

Третье: Определиться. Поехать в город? Нет. Остаться здесь. В этом доме, который теперь чувствовался и крепостью, и ловушкой одновременно. Нужно его заново освоить. Пройти по комнатам, прикоснуться к стенам, понять, что здесь всё ещё моё, несмотря на предательство мужа. Это мое поле, и я не собираюсь с него бежать.

Четвертое: Сергей. Не контактировать, пока не приму решения как мне быть. Не отвечать на звонки, если позвонит. Пока у меня нет ни сил, ни слов для него. А главное — нет цели для разговора. Чего я хочу от него теперь? Извинений? Они ничего не изменят. Объяснений? Их у меня теперь было более чем достаточно от его матери. Нет, я не хочу оправдываться, кричать или выпрашивать. Молчание сейчас — моя лучшая защита и мое оружие.

Я взяла телефон, и набрала номер Иры.
— Привет, — сказала я, услышав её встревоженный голос. — Ты можешь приехать? Одна. Мне… есть что рассказать. И показать один пустой дом.

Пока я ждала подругу, глядя, как Степа собирает конструктор на ковре в гостиной, я поняла одну простую вещь. Почва ушла из-под ног, да. Но падать уже было некуда. Я уже лежала на самом дне. И с этого дна можно было только начать медленно, по камешку, выстраивать новую опору. Первый камень — это мой сын, который нуждался в нормальном будущем. Второй — подруга, которая не даст усомниться в реальности. А третий… Третьим, наверное, будет решение. Какое — пока неясно.

Но я знала, что принимать его буду я. Не он, назвавший меня дурой. Не его мать, хоть и открывшая мне глаза, но тянувшая с этим многие годы.

Я. Потому что это моя жизнь. И даже в руинах — она всё ещё моя.

Дорогие друзья!

Вот и подходит к концу 2025 год! Пронесся, как миг!

Было написано и прочитано много чудесных историй, было в них и хорошее, и грустное.
Давайте хорошее заберем с собой, а плохое -- ну его! Пусть остается!
Всем в Новом году удачи, счастья, реализации желаний, достижения целей!
Я благодарна вам, что вы есть. И очень рада, что мои истории у вас находят отклик.

Глава 15

Я нашла Маргариту Петровну на кухне. Она стояла у окна, глядя на заснеженный сад, и её прямая спина казалась высеченной из гранита. Я подошла, и запах её духов — строгий, много лет неизменный, знакомый — смешался с запахом вчерашнего праздника — горечи хвои и острого, до чиха, резкого мандарина.

Мы никогда не были подругами. Расходились во мнениях по многим вопросам. Она не пыталась ме навязать свое, а я не била себя в грудь, доказывая, что права сама. У нас давным давно устаканился некий нейтралитет, который не мешал нам жить и сосуществовать.

— Маргарита Петровна, — голос мой звучал хрипло, но я заставила его быть твёрдым. — Спасибо, что сказали. За правду.

Она медленно обернулась. Её взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моему лицу. Она словно видела насквозь мою надтреснутую волю. Мой сломленный напор. Будто сканировала каждую трещинку на моём самообладании.

— Не за что благодарить, — сухо ответила она. — Это был долг. Теперь вопрос в том, что ты будешь с этим делать.

— Я… я не знаю, — призналась я, и внутри всё сжалось от беспомощности. — Я не знаю, что делать. Как дальше жить. Может, вы знаете? — я подняла на нее растерянный взгляд.

Она подошла к столу, села и жестом указала мне на стул напротив. Её движения были чёткими, выверенными, словно она готовилась к этому разговору, и предугадывала каждый мой шаг.

— Первое, что ты сделаешь завтра — запишешься к психологу. Хорошему. Самому дорогому в городе, если надо. Не для того, чтобы спасать этот труп, который ты звала браком. А для того, чтобы спасти себя. Чтобы тебе помогли разобрать твой бардак в голове и понять, кто ты теперь есть, кроме как «обманутая жена Катя».

Я молча кивнула. В её словах была чудовищная, хирургическая логика. Никогда я не ходила по психологам. Но сейчас я запечатала первым, что попалось под руку, лавину из боли, обмана и лжи. И это было лишь дело времени, когда эту затычку прорвет и вся эта буря эмоций хлынет, погребая меня под собой.

Жаловаться близким, подругам, детям? У всех своя жизнь и заботы…

— Второе, — продолжила она, сложив руки на столе. — Ты должна принять факт. Он не изменится. Сергей — законченный эгоист, как и его отец. Ожидать от него раскаяния — всё равно что ждать снега в июле. Бесполезно и глупо.

— Значит, просто терпеть? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала сдавленная злость. — Смотреть, как он продолжает это… и улыбаться?

— А ты не на меня злись! — её голос резко стал твёрже, как удар хлыста. — Злись на себя! Почему была так слепа все эти годы? Почему позволяла ему себя обманывать? Теперь это знание ударило по тебе. Так используй его не как повод для слёз, а как оружие!

Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и в её холодных глазах на мгновение мелькнула старая, знакомая боль.

— У тебя дети, Катя. Внуки мои. В своё время Игорь, отец Сергея, бросил меня с двумя малышами на руках — с Серёжкой и Леночкой. Без гроша. Не смотри, что он мой сын. В первую очередь я — женщина. И я — бабушка. Я знаю цену всему этому. И я знаю, что единственный способ выжить — перестать быть жертвой.

Её слова, жёсткие и лишённые сантиментов, били прямо в цель. Злость во мне, кипевшая бесформенным сгустком, начала кристаллизоваться. Она не исчезла. Она просто изменила форму — из горячего пара превратилась в острый, холодный лёд.

— Я понимаю, — сказала я тихо, уже не пытаясь спорить. — Я понимаю, что он не изменится. И я не собираюсь его терпеть. Я буду жить так, как хочу я. Полностью игнорируя его.

Маргарита Петровна внимательно посмотрела на меня, и в уголках её губ дрогнуло что-то, почти похожее на одобрение.

— Это начало. Но недостаточное. Игнорирование — это пассивно. Ты должна действовать. У тебя есть имя, есть твой приют, есть мозги. Сделай так, чтобы боль, которую он тебе причинил, стала твоей силой, а не твоим клеймом. Не пори горячку. Тебе нужен здравый, холодный расчет. Трезвый подход к проблеме.

Она встала, поправила жакет.
— Я больше вмешиваться не буду. Решай сама. Но если понадобятся факты, детали… ты знаешь, где меня найти.

И, кивнув, а она встала и гордо вышла из кухни, оставив меня наедине с тишиной, кружкой остывшего кофе и новым, холодным спокойствием, которое начало заполнять место, где ещё недавно была паника.

Её слова не принесли успокоения. Но они дали перспективу. И оружие.

Идея, которая родилась в ту минуту, была ещё смутной, но уже ясной в своей сути. Я не стану разрушать его репутацию в лоб. Да и никаких скандалов чинить не собираюсь.

Я сделаю нечто более элегантное и безжалостное. Я построю свою собственную, новую репутацию — сильную, независимую, публичную. Я превращу свою боль в карьеру, в дело, в помощь другим.

А его образ «идеального семьянина» начнёт трещать и рассыпаться сам собой на фоне моего роста. Это будет не быстрая месть. Это будет тихое, уверенное уничтожение его раздутого эго.

Не пропустите новинку от Николь До и Гайдэ (18+)

https://litnet.com/shrt/sdjC

Глава 16

Мне было плохо. Так плохо, что дышать казалось подвигом, а мир вокруг потерял краски.

Много раз я слышала, как другие семьи разводятся. Как мужья предают. Но никогда я не думала, что это коснется меня.

И существовало только одно место, где боль могла притупиться, где я могла забыться, раствориться в чужой, более простой и честной беде.

Мой приют бездомных животных. «Добрый дом».

Это место не с неба упало. Его история была выстрадана и пропитана потом и спасенными жизнями многих четвероногих.

Его создала не я, а моя добрая знакомая Марьяна Ивановна — женщина с глазами, уставшими от человеческой подлости, и руками, не знавшими отдыха многие годы. Она начинала тридцать лет назад, подбирая на улице первую дворняжку, потом вторую, третью… Снимала старый гараж, потом полуразвалившийся сарай на окраине. Не спала ночами, выхаживая покалеченных злыми людьми животных, тратила на корма и лекарства всю свою скромную пенсию и крохи, собранные у таких же, как она, чудаков.

Она не ждала помощи. Она просто делала. Это никогда не было про деньги. Это было про долг. Перед теми, кого человек когда-то приручил, а потом с лёгкостью выбросил, как мусор.

Я познакомилась с ней, когда мы с Сергеем только купили первую, ещё скромную, машину. Привезли мешок корма — больше из любопытства, чем из альтруизма. И я осталась.

Марьяна Ивановна ни о чём не просила. Она просто позволила помогать тем, кто в этом нуждался. Сергей тогда, ещё молодой и не такой чёрствый, снял пиджак и молча взял в руки шланг. А я, ужасаясь и плача, обрабатывала язвы на боку старого сеттера.

Потом мы стали приезжать чаще. С Лизой, потом и со Степой на руках. Это стало нашей странной, но самой честной семейной традицией. Здесь не было пафоса, бизнес-ланчей и светских условностей. Здесь был запах антисептика, собачьей шерсти и корма. Здесь мы были просто людьми.

Сергей, солидный бизнесмен, в резиновых сапогах выносил вёдра с отходами. Степа, с серьёзным видом пятилетки, расчёсывал пуделя, потерявшего хозяина. А я чувствовала, как налаживается что-то внутри, когда видишь, как под твоими руками затягивается рана или в потухших глазах пса просыпается робкий интерес к жизни.

Когда Марьяна Ивановна слегла — сердце не выдержало непосильной ноши — она позвала именно меня. Не городские власти, не богатых меценатов. Меня. Её руки, натруженные и трясущиеся, сжали мои.
— Не дай развалиться тому, что я с таким трудом создала, Катюша. Ты одна знаешь, что тут не зверинец, а больница для душ. И что деньги — это только инструмент. Главное — не разучиться видеть в каждой паре глаз историю.

Я взяла. Конечно, взяла. Сергей долго и гневно ворчал. Суммы были и впрямь нешуточные: ветеринары, корма, ремонт ветшающих вольеров, зарплата немногочисленному персоналу.

«Мы не фонд Гейтса, Катя! Ты не можешь спасти всех!» — кричал он.

Когда его бизнес пошел в гору, он изменился. Для него стало важно мнение окружающих: меценатов, спонсоров, партнеров…

В приюте он давно перестал появляться. Но на мои просьбы, скрипя сердцем, зубами, чем угодно — ни разу не отказал. Не перекрыл кислород. Может, потому что видел, как это место лечит меня. Что мне это важно как и тогда…

Или потому что где-то в глубине помнил молодого себя, для которого это тоже было чем-то большим, чем просто благотворительность.

А может, это была его своеобразная откупная. Плата за моё спокойствие, за то, что я не лезу в его дела, не проверяю телефоны, верю в его вечные командировки. Плата за его свободу.

Я тогда об этом не думала. Для меня «Добрый дом» был островом спасения. Не для животных — для меня самой. Пока я таскала мешки, мыла раны и искала хозяев для несчастных хвостиков, мне некогда было разбирать трещины в собственном браке.

И вот теперь, когда мой личный мир рухнул, я снова ехала сюда. Не как хозяйка или благотворитель. Как раненое животное, ищущее свою берлогу. Мне нужно было ощутить под пальцами шершавые языки, услышать нетребовательное сопение, вдохнуть этот едкий, честный запах жизни без прикрас.

В приюте всегда можно было занять руки и голову чем-то мирским и важным, выбросив тяжелые мысли. Нужно было убирать, мыть, кормить — делать что-то простое и понятное, где результат виден сразу: наполненная миска, чистая подстилка, благодарный взгляд.

Это было единственное место, где я всё ещё чувствовала себя человеком. А не дурой, не слепой, не обманутой женой. Здесь моя боль имела смысл и применение. И я цеплялась за это знание, как утопающий.

И вот сегодня было так плохо, что я поняла — мне нужно туда. Нужно физически, срочно. Иначе я развалюсь на кусочки прямо здесь, в этом идеальном, пустом доме.

Я натянула старые, выцветшие джинсы, свободный свитер, который Марьяна Ивановна когда-то связала мне, и кинулась в машину.

Дорога осталась в памяти размытым пятном за лобовым стеклом.

В приюте пахло жизнью — непарадной, но честной. Я молча кивнула ветеринару Анне, взяла ведро и тряпку и пошла мыть пол в карантинном блоке. Механические движения, знакомый до боли, лязг замков, скулеж и радостный лай. Руки сами делали дело, а голова понемногу переставала гудеть. Потом я пошла в общий вольер.

И мой любимец, тут же подбежал, виляя обрубком хвоста.

Это был Барс. Не породистый красавец, а дворняга неизвестного происхождения, но невероятно, дико красивый. У него была шерсть цвета рыжего песка и волчьего серебра, уши, одно стоячее, другое чуть надломленное в бою, и глаза — янтарные, умные, знающие цену и ласке, и подлости.

Сергей от чего-то его терпеть не мог. Меня это ранило. Собака-то в чем виновата?

«Зачем тебе эта шавка? Мы можем взять хоть бернского зенненхунда, хоть вельш-корги — любую породу, за любые деньги, которая будет соответствовать…» Он не договаривал «нашему статусу». Но моё сердце навсегда оставалось здесь, с этим псом, который смотрел на меня так, будто видел насквозь и всё равно любил.

Глава 17

Кристина посмотрела на меня сперва вскользь, но тут узнавание промелькнуло на ее лице, а потом и едкая, краткая ухмылка.

Сначала её брови чуть приподнялись в удивлении — театральном, наигранном. Потом её губы растянулись в широкую, торжествующую улыбку. Она что-то быстро сказала оператору и указала на меня изящным движением руки, будто представляя публике главный экспонат.

— О, Катерина! — её голос, сладкий и громкий, прорезал привычный шум приюта. — Какая неожиданная встреча! Мы как раз снимаем материал о милосердии и тех, кто его несёт в мир! Подойдите, вас обязательно должны показать!

Оператор развернул камеру. Объектив, как чёрный, бездушный глаз, нацелился на меня. На мои заплаканные глаза, старый свитер, на собачью шерсть на коленях. На Барса, который встал, ощетинился и глухо заворчал, чувствуя мою панику.

На лице Кристины играла не просто улыбка. Это была злорадная, холодная маска триумфа. Она поймала меня здесь. В самом уязвимом состоянии. В моём же святилище. И теперь она делала из этого шоу.

Её глаза говорили яснее слов: «Смотри, Серёжа, смотрите все. Вот она, твоя жена. Сидит в грязи, обнимается с дворнягой, ревёт. А я здесь — чистая, успешная, делаю доброе дело. Кто из нас больше тебе подходит?»

Вся кровь бросилась мне в лицо, а потом отхлынула, оставив ледяную пустоту и звон в ушах. Я чувствовала, как по щекам текут предательские следы слёз, которые я не успела стереть. Я была выставлена на посмешище. Поймана с поличным в своём собственном горе.

Барс рыкнул громче, сделав шаг вперёд, заслоняя меня. Но он был лишь собакой. А против меня была отлаженная машина унижения: камера, микрофон и женщина, которая прекрасно знала, куда и с какой силой нажимать.

Я не знала, что делать. Вскочить и убежать? Значит, признать поражение, дать им картинку моей паники. Остаться сидеть? Стать немым, плачущим фоном для её благостного репортажа.

В глазах Кристины читалось наслаждение. Она ждала моей реакции. Ждала, что я сорвусь, закричу, опозорюсь ещё больше. Или расплачусь тут же на камеру.

Медленно, через невероятное усилие, я подняла руку и положила её на голову Барса, успокаивая его. Потом подняла взгляд. Не на неё. На объектив камеры. И очень тихо, но так, чтобы губы было видно, прошептала только одному Барсу, но формально — в сторону микрофона:

— Видишь, друг? Вот и паразиты бывают разных видов. Одни — в шерсти. Другие — в белом. И от тех, и от других одинаково тошно.

Потом я встала. Не быстро, не резко. Как будто поднимаясь по собственным делам. Я повернулась к ним спиной и, не оборачиваясь, повела Барса вглубь вольера, в дальнюю клетку.

Мне было всё равно, что они снимут — мою спину. Пусть снимают. Моя территория. Давать им повод смаковать мой позор я не собиралась. Но сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.

Она выиграла этот раунд. Но, глядя в преданные глаза пса, я поклялась себе, что это будет в последний раз.

Объектив камеры был похож на дуло. Он высасывал из меня последние остатки спокойствия. А Кристина, стоя перед ним, расцветала. Её улыбка стала ещё слаще, поза — ещё более открытой и победоносной.

— Катя, дорогая, куда же вы? Мы вас отвлечем совсем не на долго, буквально пару слов, — её голос звенел фальшивой заботой. Она сделала несколько шагов в мою сторону, цокая каблуками по бетонному полу. Оператор послушно поплелся за ней. — Мы как раз говорили о том, как важно, когда успешные люди не забывают о социальной ответственности. И вот вы… прямо на передовой. В навозе, так сказать.

Она мягко рассмеялась, как будто произнесла милую шутку. Её взгляд скользнул по моим поношенным джинсам, задержался на бледном лице.

— Надо же, — продолжала она, с напускным сочувствием качая головой, — а я вот приехала с благотворительностью. Договорилась о небольшом, но важном пожертвовании для вашего… заведения. Хотела лично передать, увидеть, куда пойдут деньги. И встретить вас здесь, в вашей… естественной среде, было такой неожиданностью!

Она подчеркнуто огляделась, и её лицо выразило легкую, брезгливую снисходительность. Барс, чувствуя напряжение, прижался ко мне, тихо рыча.

— Я представляла себе это место более… цивилизованным, — томно произнесла Кристина. — Но видимо, вам здесь нравится. В своём мирке. Среди… ну, вы понимаете. Это, наверное, помогает отвлечься от всего. От проблем в личной жизни, например.

Каждое её слово было отточенным лезвием, завернутым в подарочную бумагу. Она самоутверждалась за мой счёт, на моей территории, используя моё же дело как фон для своего пасквиля.

В воздухе висели несказанные, но понятные всем намёки: «Смотрите, она тут копается с собаками, а я — благодетельница. Она — жалкая и грязная, а я — чистая и успешная. Она проиграла».

Я почувствовала, как дрожь бессилия сменяется чем-то другим. Не яростью. Холодом. Тем самым холодом, который научила меня собирать в кулак свекровь. Я расправила плечи, оборачиваясь к Кристине. Барс встал рядом, его спина была напряжена.

— Кристина, — мой голос прозвучал тише, чем её, но чётко в тишине, наступившей после её слов. — Благотворительность — это прекрасно. Но её суть не в том, чтобы привезти чек и сфотографироваться на его фоне. Суть — в том, чтобы вложить душу. Чтобы понять, на что именно идут эти деньги. Вот видите эту собаку?

Я положила руку на голову Барса. Он перестал рычать.

— Его нашли в канализационном колодце со сломанной лапой. Его бы не спас чек. Его спасли руки наших сотрудников. Руки ветеринара, который три часа делала операцию. Руки волонтёров, которые по очереди дежурили у него после. Мои руки, которые вытирали ему слезы, когда ему было больно. Это и есть благотворительность, Кристина. Грязь под ногтями, шерсть на одежде. А не духи «Молекула» в стерильном офисе.

Я видела, как её улыбка сползла на долю секунды. Я говорила спокойно, без выкриков, глядя прямо на неё, а не в камеру.

— А что касается «естественной среды»… — я обвела взглядом вольеры, — да, здесь пахнет жизнью. Настоящей. Иногда грубой, иногда больной, но честной. Здесь не пахнет ложью и поддельными чувствами. И знаете, я действительно сюда приезжаю, чтобы отвлечься. От искусственности. От людей, которые играют роли даже перед самими собой. Здесь меня понимают без слов. И я их — тоже.

Глава 18

Я обернулась медленно, будто преодолевая сопротивление густого киселя.

Барс тут же встал между нами, его низкое, предупреждающее рычание наполнило узкое пространство.

Кристина стояла в нескольких шагах, ее лицо, только что сиявшее приторной маской, исказила неподдельная, злобная настырность. Глаза горели. Не от слез, а от дерзкой решимости. Она перешла на «ты», отбросив светские условности, будто мы были не соперницами, а детьми, делящими игрушку.

— Ты что сказала? — мой голос прозвучал тихо, но я сама услышала в нем опасный, незнакомый оттенок.

— Ты слышала, — она выдохнула, подступив на шаг ближе, не обращая внимания на Барса. Ее шепот был резким и громким. — Я его люблю. Мы любим друг друга. Это настоящее. А что у вас? Жалость, привычка, удобство! Ты его душишь! Ты со своими собаками и вечными разговорами о благотворительности! Он задыхается! Он хочет жить, а не существовать в этой… этой вашей законсервированной банке! Он достоин такой принцессы как я!

Каждое слово било в самую больную точку, в мои собственные ночные страхи. Но сейчас они не вызвали боли. Они вызвали ледяное, безразличное любопытство. Я смотрела на нее, как энтомолог на редкого, ядовитого жука.

— Любишь? — повторила я с едкой иронией, приподняв бровь. — Это когда в чужой квартире шубы разбрасываешь? Или когда в гостях у его семьи пытаешься устроить скандал и выставить его жену сумасшедшей? Интересная у тебя любовь, Кристина. Очень… разрушительная.

— Это ты все разрушаешь! — она всплеснула руками, и ее голос сорвался на визг. — Ты цепляешься за него! Ты не даешь ему быть счастливым! Отпусти его, будь умной! Возьми деньги, что ли! Уезжай куда-нибудь с сыном, займись своими псами! Оставь нам нормальную жизнь!

«Нам». Это слово повисло в воздухе, жирное и наглое. Она уже строила планы. Уже делила наше имущество, нашу жизнь, моего мужа.

Я посмотрела на ее безупречный маникюр, на дорогие серьги в ушах, на это лицо, с которого не сходила уверенность в своей правоте. Она искренне считала, что ее желание лучшей жизни, ее похоть, которую она именовала «любовью» оправдывает все. Что она имеет больше прав, потому что ее чувства — «настоящие».

— Ты знаешь, в чем разница между тобой и мной? — спросила я так тихо, что ей даже пришлось податься вперед. — Я двадцать пять лет строила ему дом. Растила его детей. Поддерживала, когда у него не было ни гроша. Я любила его, когда он был никем. А ты… ты пришла, когда дом уже построен, дети выросли, а в карманах завелись деньги. Ты любишь не его. Ты любишь то, что я построила. И ты хочешь это украсть. Только украсть, не заплатив ничем. Ни годами, ни трудом, ни верностью.

Она задохнулась от ярости, ее щеки покрылись нездоровым румянцем.
— Это не твое! Это его!
— А он — мой, — отрезала я, и впервые за весь этот кошмарный день в моем голосе прозвучала не боль, а тихая, неоспоримая сила собственницы. — По закону. По факту. По двадцати пяти годам совместной жизни. Ты — временное развлечение. Очередное. Да-да, я знаю, что ты не первая. И не последняя. Он тебя бросит, Кристина. Как только ты станешь проблемой. Как только твои истерики начнут стоить ему дороже, чем минутное удовольствие. И знаешь, что ты получишь? Ничего. Кроме испорченной репутации и звания «той самой психованной любовницы». А я… — я сделала шаг к ней, и Барс, чувствуя мою уверенность, рявкнул коротко и злобно, заставив ее отпрянуть, — я останусь. Всегда. Матерью его детей. Хозяйкой в этом доме. И той, кому он, скрипя зубами, но будет платить алименты, если захочет начать с тобой свою «нормальную жизнь». Подумай об этом, прежде чем говорить о любви.

Я видела, как мои слова, холодные и безжалостные, как скальпель, вонзаются в нее. Ее уверенность треснула. В глазах мелькнул животный, примитивный страх — страх оказаться выброшенной, ни с чем. Страх, что ее грандиозный план может дать сбой.

— Он… он меня не бросит, — прошипела она, но это уже была не уверенность, а молитва.
— Увидим, — пожала я плечами. — А теперь, как я уже сказала, у меня есть работа. Настоящая. Та, которая не делается на каблуках и в белом пальто. Вали отсюда и не попадайся мне на глаза. Барс, пошли.

На этот раз она не окликнула меня. Я слышала только ее прерывистое дыхание и нервный стук каблуков по бетону.

Я ушла, оставив за спиной гробовую тишину и запах ее духов, смешанный с пылью и собачьим кормом. Но внутри все клокотало. Не слезы, нет. Это был бурлящий, едкий котел из ярости, презрения и ледяной решимости.

Слова Кристины висели в воздухе, как ядовитый туман. «Я люблю его. Отпусти его».

Да пошла она! Пошла она со своей «любовью»!

Нет. Ясно, как никогда. Я не собиралась прощать предателя. Он перечеркнул не просто клятвы. Он перечеркнул двадцать пять лет нашей жизни. Растоптал! Нашу молодость, наши мечты, бессонные ночи у детских кроваток, совместные победы и поражения. Он превратил все это в дешевый фон для своих интрижек. Он растоптал мое доверие, а когда его приперли к стенке, назвал меня никем и пообещал уничтожить.

Этого не прощают. Этого не забывают.

Но вот в чем был фокус. Я не собиралась дарить его этой вертихвостке на блюдечке с голубой каемочкой.

Мысль о том, что она получит то, отберет у меня —успешного, обеспеченного Сергея, этот статус, этот дом — вызывала во мне такую физическую тошноту, что я схватилась за край стола в подсобке.

Нет. Не бывать этому.

Она хочет его? Пусть попробует взять. Но я сделаю так, чтобы брать было нечего. Чтобы «трофей» оказался пустой, звенящей скорлупой. Чтобы ее «настоящая любовь» столкнулась не с безропотной жертвой, а с разъяренной фурией, которая знает все его финансовые слабые места, все его грешки и все скелеты в шкафу, которые его мать так любезно мне предоставила.

Она мечтает о красивой жизни с ним? Отлично. Я позабочусь о том, чтобы его репутация была размазана по всему городу тоньше, чем то гуакамоле.

Глава 19

Мои шаги по бетонному полу отдавались глухим стуком, заглушаемым лишь тяжелым дыханием Барса рядом. Я не оглядывалась.

Каждой клеткой моего тела чувствовала ее взгляд — колючий, полный невысказанной злобы. Я прошла через служебную дверь, ведущую в подсобку, где пахло зерном и лекарствами, и только тут позволила себе облокотиться на холодную стену. Колени подкашивались, сердце колотилось как бешеное, но на смену дрожи приходило странное, головокружительное чувство.

Я не расплакалась. Не закричала. Я выстояла.

Из главного корпуса донесся приглушенный, раздраженный голос Кристины: «Ну, что стоите? Снимайте крупно эти… эти будки. Чтобы было видно, как все нуждается в ремонте. И снимите табличку с названием приюта». Она пыталась спасти ситуацию, превратив свой показной репортаж о работе в «тяжелых условиях». Но перчатка была брошена, и брошена ей в лицо.

Я выдохнула, провела ладонью по влажному лбу. Барс тыкался мордой в мою руку, требуя продолжения ласки. Я опустилась перед ним на корточки, обняла его шею.

— Спасибо, защитник, — прошептала я ему в шерсть. — Ты у меня самый лучший.

Через десять минут в подсобку осторожно заглянула Наталья. Ее лицо было бледным.

— Катя… Они уехали. Эта… Кристина, перед тем как сесть в машину, сказала… — Наталья замялась.

— Говори, Наташ.

— Сказала: «Передай своей начальнице, что ее благотворительность скоро закончится. У нее будут другие заботы». И еще что-то про то, что «Сергей уже в курсе этой выходки».

Ледяная игла прошла сквозь легкое опьянение от маленькой победы. Угроза была прозрачна. Она побежит жаловаться Сергею. Исказить все. Представить меня не защищающей свое дело, а истеричкой, оскорбившей благодетельницу. И он, разумеется, поверит ей. Или сделает вид, что верит.

«Другие заботы»… Имела ли она в виду, что он перекроет финансирование? Или что-то хуже? Что она вообще о себе возомнила?»

Я поднялась. Слабость ушла, ее место заняла та самая холодная концентрация.

— Наталья, подготовь, пожалуйста, все финансовые отчеты за последний год. В деталях. И списки наших постоянных спонсоров, даже самых мелких. И договор с землей — у нас ведь аренда, верно?

— Катя, ты что, думаешь, она действительно…?

— Я думаю, что надеяться можно только на себя, — перебила я ее. — И на тех, кому не все равно по-настоящему. Мы запускаем экстренный сбор средств. Не для ремонта. Для создания финансовой подушки безопасности. На случай, если наш главный «благотворитель» вдруг передумает.

Она кивнула, в ее глазах читалась та же решимость. Это был ее дом не меньше, чем мой.

По дороге домой я не жалела себя. Я строила планы.

Обдумывала каждое слово, сказанное Кристине. Они были моим оружием, и я не должна была дать вырвать его из рук.

Машина Сергея уже стояла в гараже. В доме стояла тишина и напряжение. Он ждал меня в кабинете. Дверь была приоткрыта.

Я сняла грязные ботинки, надела домашние тапочки и, не меняя одежды, пошла наверх. Прошла мимо кабинета, направляясь в душ.

— Катя! — его голос прозвучал из-за двери, резко и требовательно.

Я остановилась, но не повернулась.

— Мне нужно помыться. Я вся в собачьей шерсти и… в навозе, как выразилась сегодня твоя подруга. Обсудим все позже.

И я пошла дальше, оставляя его со своим гневом наедине. Пусть кипит.

У меня на руках был мой козырь — мое достоинство, которое я сегодня не потеряла. И готовность к бою, которая только окрепла. Война из тихой стала публичной. И следующая битва, я чувствовала, будет не на ее территории и не на моей. Она будет на нейтральной — на поле репутаций и финансов. И к ней нужно было готовиться.

Я уже почти дошла до спальни, когда за спиной раздался звук быстрых шагов. Он выскочил из кабинета, догнал меня в коридоре и грубо схватил за руку выше локтя, с такой силой, что мне стало больно.

— Катя! Ты что там устроила? Что за идиотский спектакль! Снова? — Его лицо было искажено злостью, в глазах — привычное презрение, но теперь смешанное с паникой. Он получил звонок. И получил не ту версию, которую хотел.

Я попыталась вырвать руку, но он сжал сильнее.
— Я ничего не устраивала. К тебе вопросы. Кто позволил своей содержанке приезжать в мой приют с камерами? Чтобы она там издевалась и устраивала шоу?

— Какой содержанки еще?! Что ты несешь? — рявкнул он, тряся мою руку. — Она занимается благотворительным проектом! А ты… ты ее оскорбила, унизила перед всей съемочной группой! Она в слезах звонила!

«В слезах».

Представив эту картину, мне чуть не стало смешно. Если бы не было так гадко.

— Она самоутверждалась за мой счет, Сергей. Открыто говорила гадости. А я просто объяснила ей разницу между настоящей помощью и показухой. Если для нее это унижение — что ж, значит, совесть есть.

— Не делай из меня идиота! — он крикнул мне прямо в лицо, и слюна брызнула на мою щеку. Я отпрянула. — Ничего там не было! Ты все придумала! У тебя на почве ревности крыша съехала окончательно!

Я устало смотрела на него. На этого незнакомого, орущего человека с багровеющим лицом.

Хотелось кинуть ему в лицо фразочку Карины про любовь и мое дурное на мужа влияние, но что-то меня остановило.

— Оставь меня в покое. И руку отпусти. Мне больно.

Мое показное спокойствие лишь еще больше подорвало его нестабильность.

— А чего ты сама-то хочешь? — он перешел на крик, — Развода? Ты башкой своей подумай, прежде чем такие вещи желать! Ты бы голову свою пустую включила, прежде чем разбрасываться такими угрозами! Ты — никто! На жопе ровно 20 лет просидела! Ничего не делала! Только тратила мои деньги на своих бродячих псов! Хочешь, чтобы мои адвокаты тебя всего лишили? Дома, денег, даже этого вонючего приюта? Ты что из себя строишь, а? Кого? Независимую бизнес-леди? Да тебя на порог моего офиса не пустят!

Каждое слово било, как молоток по стеклу, разбивая вдребезги все, что между нами было.

Глава 20

Сергей уже сидел за столом, уткнувшись в планшет, когда я спустилась. От него веяло ледяным презрением и усталостью, как от человека, вынужденного иметь дело с назойливым насекомым. Он не посмотрел на меня. Просто произнёс, не отрываясь от экрана:

— Ну что, прошёл твой словесный понос? Угомонилась? Переспала с мыслью, что ты старая и никому не нужная?

Его слова меня окатили таким пренебрежением и холодом. Воздух на кухне стал густым и едким. Мне стоило огромных усилий пройти мимо и проигнорировать его мерзкие слова.

Я медленно налила себе кофе, чувствуя, как каждое его слово впивается в кожу, не оставляя ран, но наполняя сосуды ядом. Я повернулась к нему, облокотившись о стойку.

Сделала глоток. Кофе обжог горло, но я не подала вида.

— С мыслью, что я старая? Нет, я себя отлично чувствую и мой возраст мне нравится, — мой голос прозвучал тихо, но очень чётко. — А с мыслью, что ты — трусливый, жалкий предатель — да, уснула и проснулась. Она теперь со мной навсегда. Как шрам.

Он резко поднял на меня взгляд. Его глаза были пустыми, без тени вчерашней паники. Только раздражение и та самая, знакомая по последним дням, убеждённость в своей правоте.

— Опять за своё. Предатель? Какая пафосная чушь. Я устал от этой романтики. Жизнь сложнее твоих приютских сказок.

— Жизнь действительно сложнее, — согласилась я, делая глоток кофе, который буквально застревал в горле. — Она сложна тем, что в ней находятся люди, которые дают клятвы, а потом плюют на них. Которые строят семью, а потом приглашают в общую ванную первую попавшуюся шлюшенцию. Это и есть сложно, Сергей. Быть подонком — это сложный, многозадачный труд. И ты, я смотрю, справляешься на отлично.

Он с силой швырнул планшет на стол. Звук был оглушительным в утренней тишине.

— Хватит! Я тебе что, школьник, чтобы ты меня отчитывала? Я обеспечивал тебя всю жизнь! Я дал тебе всё! А ты… ты вечно недовольная, вечно со своими собаками, вечно в каком-то своём мире! Может, потому что в нашем общем тебе стало скучно? Может, это ты всё разрушила?

Я рассмеялась. Коротко, сухо, но без единой нотки веселья.

— Ох, Солнцев,… классика. «Это ты меня довела». Ты даже дискутировать-то не можешь оригинально. Я разрушила? Я разрушила твой поход в нашу квартиру с Кристиной? Это я заставила тебя врать мне неделю о командировке, пока ты принимал ванну с шампанским в соседнем районе? Какая я, однако, могущественная. Должно быть, я все подстроила.

Он вскочил, опрокидывая стул.
— Молчи! Ты ничего не знаешь! Ты всё переврала в своей больной голове!
— Не знаю? — я сделала шаг к нему, и теперь мы стояли нос к носу. Моё спокойствие, казалось, бесило его больше крика. — Хочешь, я тебе расскажу, что я знаю? Я знаю, что это не первая. Твоя мать, кстати, подтвердила. Что ты, как мелкий трус вместо того, чтобы сказать правду и честно разойтись, врал мне! Бегал за юбками, пока я растила твоих детей и содержала твой тыл. Что ты считаешь деньги, которые давал на приют, «моими тратами», а не спасением жизней. И самое главное, что я знаю… — я сделала паузу, глядя, как багровеет его лицо, — это то, что ты даже сейчас, будучи пойманным за руку, не способен сказать: «Да, я это сделал. Я неправ. Прости». Ты не мужчина, Сергей. Ты — обиженный ребёнок в костюме взрослого, который, когда ломает игрушку, винит во всём саму игрушку.

Он стоял, сжимая руки в кулаки, а я ждала.
Ждала, что он признается. Что если уж и будем говорить, то честно и откровенно. Назад дороги не существовало.
Но…

— Иди вон, и за ребёнком присмотри, — бросил он, надевая пиджак. — Степке завтрак нужен, уроки проверить. Это твой потолок и прямая обязанность, а не закатывать мне тут истерики. Не намерен я это выслушивать

Я медленно поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал неестественно громко.

— Ребёнок, если ты не в курсе, у твоей матери. Или ты уже настолько отстранился, что даже про сына не помнишь? — мой голос был ровным, но каждое слово било точно в цель. — Это и твой ребёнок тоже, между прочим. Мог бы и вспомнить о своих родительских обязанностях разок.

Он фыркнул, но в его взгляде мелькнуло замешательство. Он и правда не знал.

— Не учи меня. Я его обеспечиваю.
— Обеспечиваешь? Деньгами? Поздравляю. Няня, кстати, тоже за деньги работает. Ты же не думаешь, что папа — это тот, кто раз в месяц подписывает платёжку? — я встала, подходя ближе. — Но ты прав в одном. После развода что-то действительно изменится. Ты будешь видеть его по решению суда. По графику. Если, конечно, докажешь, что ты — адекватный родитель, а не человек, который не помнит, сколько лет его сыну. А если будешь препятствовать… — я сделала паузу, глядя, как в его глазах загорается знакомый огонь ярости, — то и этих встреч можешь лишиться. Прямая обязанность суда — защищать интересы ребёнка.

— Ты грозишь мне? Сыном? — он прошипел, делая шаг вперёд.

— Я констатирую факты. Ты грозишь мне своими адвокатами и тем, что оставишь без гроша. Я просто напоминаю, что в этой войне есть не только финансовый фронт. И на этом фронте у тебя позиции, если честно, очень шаткие. Папу он и так по праздникам видел. — Я повторила его же фразу с ледяной точностью. — Ничего не изменится? Ошибаешься. Изменится всё. В том числе и твой статус в его жизни. Из «папы, который живёт дома, но вечно занят» в «папу, который приезжает раз в две недели на пару часов по решению суда». Подумай, хочешь ли ты этого. Пока ещё есть о чём думать.

Я видела, как мой расчёт бьёт точно в цель. Он привык думать, что дети — это моя вотчина, моя «обязанность», а он — добытчик, который может себе позволить не вникать. Мысль о том, что он может потерять даже этот формальный, удобный для него статус, явно обезоружила его сильнее, чем угрозы о деньгах. Потому что деньги можно заработать снова.

А уважение сына, пусть и детское, и так уже почти утерянное, — нет.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на меня с ненавистью, в которой теперь читалась и тень страха.

Глава 21

Звонок раздался, когда я уже составляла список вопросов для адвоката. Жить с этим человеком, терпеть все унижения и оскорбления я не собиралась.

На экране вспыхнуло имя — Ира. Я на секунду заколебалась: брать ли? Круговерть моих мыслей сейчас была похож кишащий улей, и звонок подруги казался вторжением из другой, мирной жизни, которой больше не существовало. Но я взяла.

— Привет, — мой голос прозвучал чуть хрипло от напряжения.
— Кать, ты как будто только что пробежала марафон по аду, — моментально диагностировала Ира. — Что там? Совсем жопа?

—Ой… не хочу даже… Не представляю что со всем этим делать, — я ответила с какой-то обреченностью.

— Все. Молчи. Сегодня вечером ты приезжаешь ко мне. С ночевкой! Никаких отговорок.

— Ир, я не могу, у меня…
— Ничего у тебя нет! — перебила она. — У тебя есть состояние, близкое к нервному срыву, и подруга, которая не даст тебе сойти с ума в одиночку. Тебе надо развеяться. Отвлечься. Хотя бы на пару часов. А то ты вся в эту свою войну погрузишься с головой и захлебнешься.

Я хотела возразить, что развлекаться сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить. Что каждый час должен быть потрачен на подготовку к бою. Но в ее голосе была такая непреклонная, теплая забота, что все доводы рассыпались в прах.

— И еще, — продолжила она таинственным шепотом, который прозвучал бы смешно, если бы не та искренняя интонация, — у меня есть свечи. Мне из Иерусалима привезли. Настоящие, восковые, пахнут миром и древностью. Знаешь, что мы будем делать?

— Молиться о спасении души одного рогатого безумца? — съязвила я устало.
— Мы будем гадать! Сейчас в сочельник гадания самые сильные! — торжественно объявила Ира. — По воску. Старинный метод. Может, высшие силы подскажут, куда тебе лупить в первую очередь — по деньгам или по репутации. Или, может, просто покажут свет в конце тоннеля. В любом случае, это лучше, чем тупо пялиться в стены твоего золотого склепа.

— Я не верю в такое, — собираться и ехать в город мне откровенно не хотелось, еще Ирка со своими приколами…

Хотя… Ее слова «золотой склеп» попали точно в цель. Этот дом и правда стал напоминать гробницу — роскошную, мертвую, полную призраков прошлого.

Я закрыла глаза. Правда была в том, что я едва держалась. Холодная ярость и концентрация — отличное топливо, но они выжигали дотла. Тело требовало передышки. А душа… душа отчаянно нуждалась в чем-то простом, человеческом. В дружеском смехе, в тепле свечи, в глупой, наивной вере в то, что воск в чашке может сложиться в знак, который что-то значит.

— Хорошо, — сдалась я, и почувствовала, как какое-то невероятное напряжение спадает с плеч. — Только без шампанского. Я не вынесу еще один праздник.

— Договорились. Чай, свечи, мои фирменные сырники и абсолютно непредвзятое выслушивание всех твоих планов по низвержению твоего благоверного в тартарары. Будет терапевтично. Жду в семь, — она положила трубку.

Я опустила телефон на стол и уставилась в пустой экран компьютера. «Развеяться. Отвлечься». Странные слова. Казалось, между мной и нормальной жизнью пролегла непроходимая пропасть.

Но, возможно, Ира права. Чтобы вести долгую войну, нужно иногда выходить из окопов. Хотя бы для того, чтобы вспомнить, за что, собственно, сражаешься. Не только за разрушение его мира. Но и за возможность когда-нибудь снова почувствовать что-то простое, настоящее, человеческое. Вроде тепла восковой свечи и поддержки друга, который верит в тебя даже тогда, когда ты сама в себе сомневаешься.

***

Дверь в квартиру Иры открылась, и меня объял теплый, уютный хаос, так непохожий на стерильный порядок моего дома. Пахло корицей, свежей выпечкой и воском. Ира, в мягких штанах и растянутом свитере, с хитрым блеском в глазах, уже ставила на низкий столик поднос с сырниками и двумя бокалами.

— Вино красное, сухое. Лекарственное, от нервов, — объявила она, наливая. — А свечи... свечи вот.

Она торжествующе указала на три толстые восковые свечи желтого оттенка, стоящие в простых глиняных подсвечниках. От них и правда тянуло каким-то теплым, смолистым, непривычным ароматом.

Первые полчаса я просто молча пила вино, с наслаждением чувствуя, как теплая тяжесть растекается по уставшему телу, размывая острые углы тревоги. А потом, под третий бокал, меня прорвало. Я рассказывала. Все. Не только про Кристину в приюте и ее «люблю, отпусти». Про утренний разговор с Сергеем, про его «старая и никому не нужна», про угрозы адвокатами, про его полное незнание, где Степа.

Слова лились рекой, гневные, горькие, обидные.

— Представляешь, он говорит «это твой потолок»! Как будто двадцать пять лет я была домашней белкой в колесе, а не... не партнером! Не тем, кто все это выстраивал вместе с ним! — я почти кричала, размахивая бокалом.

Ира слушала, не перебивая, лишь подливая вино и подкладывая сырников. Ее лицо было серьезным, в глазах — ни капли осуждения, только понимание и та самая, яростная солидарность.

— Подлец, — констатировала она, когда я наконец замолчала, иссякшая. — Обыкновенный, мелкий, трусливый подлец, который, когда его приперли, пытается тебя же и обвинить. Классика жанра. Но знаешь что? Ты ему уже наваляла. Морально. Он в панике.

— Он в ярости, — согласилась я, отхлебывая вино.
— Паника всегда прячется за яростью, — мудро заметила Ира. — Ну что, командир, планы озвучишь или сразу к высшим силам обращаемся?

Она зажгла свечи. Пламя заколебалось, отбрасывая на стены огромные, пляшущие тени. Комната погрузилась в полумрак, наполненный теплым светом и густым ароматом. Все это было немного смешно, немного по-детски, но невероятно... уютно и правильно. Словно ритуал очищения.

— Гадать будем на воске, — Ира поставила между свечами широкую миску с холодной водой. — Думай о своем вопросе. О самом главном. Не «как его уничтожить», а... что будет дальше. С тобой.

Я закрыла глаза. В голове мелькали обрывки: лицо Сергея, искаженное злобой, доверчивая морда Барса, смех Степы, зеленое пятно гуакамоле на платье мерзкой Кристины...

Глава 22

После третьего бокала вина и истории про восковый «символ мужества» настроение стало почти легкомысленным. Ира, раззадоренная, потянулась за еще одной свечой — тонкой, с розовым оттенком.

— Давай еще на одну штуку погадаем! — заявила она с подозрительно хитрой улыбкой. — На суженого-ряженого. А то вдруг твой «символ мужества» все-таки имеет и более прямое значение!

Я закатила глаза, но протестовать было лениво. Тепло, вино и дружеская поддержка сделали свое дело — хотелось отвлечься. Поверить в глупые и хорошие вещи. Хотя бы на час.

— Ладно, гадай, — сдалась я, откинувшись на подушки. — Только если покажется бородатый мужик в лаптях — я тебе эти свечки в…

— Не ругайся перед высшими силами! — Ира с пафосом вручила мне свечу. — Подожгу, а ты лей!

Я зажгла свечу, и по комнате поплыл сладковатый, цветочный запах.

Я сморщилась, а подруга вновь на меня шикнула. Я снова наклонила свечу над миской с уже поменянной водой, откуда мы выгребли предыдущие восковые творения.

Капли падали, растекаясь, и начинали застывать, образуя не абстрактную кляксу, а… нечто похожее на профиль. Четкий лоб, прямой нос, сильный подбородок.

Это был явно мужской профиль. Не Сергея. Совершенно другой, незнакомый, но с какой-то странной, смутно уловимой… узнаваемостью. Как будто я его где-то видела, но не могла вспомнить.

И вдруг голова закружилась. Не от вина. От резкого, иррационального чувства дежавю, смешанного с легким, леденящим страхом. Что-то щелкнуло внутри, какая-то потаенная струна дрогнула. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Ира, увлеченная процессом, не заметила моей реакции.
— Опа! Видишь? Четкий профиль! Не какой-то там бесформенный комок! Видишь нос? Римский профиль! Орел! Это же точно мужчина! Молодой и сексуальный! — она радостно ткнула пальцем в сторону миски с интересом разглядывая наше творение.

Я резко отвела взгляд, сделав глоток вина, но оно показалось противным. Похоже, посиделки затянулись.
— Ира, что за ерунда, — прозвучало резче, чем я планировала. — От этих твоих свечей уже дым коромыслом. Голова раскалывается. Давай лучше проветрим, а то я сейчас реально в обморок свалюсь.

Я встала и, немного пошатываясь, направилась к балконной двери. Мне нужно было глотнуть холодного воздуха. Уйти от этого внезапного, дурацкого, но такого яркого образа. От этого странного испуга.

Ира, наконец, подняла на меня взгляд, и ее улыбка сползла.
— Кать, ты чего? Побледнела вся. Тебя правда тошнит?
— Дым, — буркнула я, уже выходя на холодный балкон. Ледяной воздух обжег легкие, и голова прояснилась. Я стояла, опершись о перила, и смотрела на огни города. Где я могла видеть этот профиль? В кино? В журнале? Или… или это просто игра теней и воображения, а мой воспаленный мозг дорисовывает то, чего хочет?

Но я не хотела никаких новых мужчин. Я хотела только покоя и справедливости. А это лицо… оно не обещало покоя. В нем была какая-то скрытая сила. И это пугало.

Ира вышла следом, накинув мне на плечи плед.
— Ладно, прости. Не буду больше пугать тебя сужеными.

Я слабо улыбнулась, кутаясь в плед. Мне было стыдно за свою панику. Но образ того профиля, четкий и навязчивый, не уходил. Он будто врезался в память. Я отгоняла его прочь. Сейчас не время для глупостей. Сейчас время сосредоточить все силы и дать отпор. На войне не гадают на любовь. На войне выживают.

Мы сидели в полумраке, запах гари и воска постепенно вытеснялся ароматом чая, который Ира наконец-то заварила. Абсурдность воскового «предсказания» все еще висела в воздухе легкой, снимающей напряжение улыбкой.

— Ладно, с мужеством разобрались, — сказала Ира, разливая чай по кружкам. — Теперь к планам. Ты что-то придумала? Может как-то можно добыть доступ к его счетам и активам?

Я вздохнула, обхватив теплую фарфоровую кружку ладонями.
— Я уже начала. Но такие вещи… Все непросто.

Я коротко, без имен и деталей, изложила ей то, что помнила. По обрывкам телефонных разговором, по общению с женами его партнеров, которых он без конца таскал к нам на пикники, кичась своим домом и «идеальной семьей», а то время как сам… не утруждался быть верным и честным…

Ира слушала, и ее лицо постепенно становилось все более серьезным.

— Это уже не разборки в песочнице, Кать. Это высшая лига. Большой спорт, и мяч летит тебе прямо в лицо. Ты уверена, что готова его отбить? У него ведь команда вся в смокингах и с дипломами из Кембриджа.

— А у меня команда в виде одной тебя, юриста-циника и восковой… э-э-э… силы духа, — улыбнулась я. — Но знаешь, что я поняла? У него команда наемная. А моя — лично заинтересованная. Я не могу проиграть. У меня нет запасного аэродрома.

Ира кивнула.
— Тогда слушай. Тебе нужен не просто юрист. Тебе нужен пиарщик. Или пиарщица. Чтобы сформировать твою репутацию и двинуть в массы. Пока он думает, как отсудить у тебя дом, бизнес, детей, ты должна сделать так, чтобы весь город думал, какой он козел. Но красиво. Элегантно. Без истерик.

Она достала телефон и пролистала контакты.
— У меня есть знакомая, Света. Она гений чистого искусства под названием «создание правильного впечатления». Она работает с политиками. Умеет так подать, что даже отставка выглядит как триумфальное восхождение на новую высоту. Позвоню ей завтра.

Мысли о пиарщиках и политиках возвращали меня в реальность.

Смех угас. Но уже не было той прежней, парализующей паники. Была усталость, но и ясность. Дорога была одна — вперед.

— А что с приютом? — спросила Ира. — После той статьи…
— Приют работает. Я вчера подписала договор с городом на тот самый участок. Через волонтеров просочилась инфа, что его едва не «случайно» отдали под коммерческую застройку, но «упрямая хозяйка приюта отстояла». Это, кстати, тоже пиар. Мой уже. Люби любят собачек и котиков.

— Во! Уже учишься. — Ира одобрительно щелкнула пальцами.

— Гнусно это все… Как же мерзко, — мы обе замолчали на какое-то время.

Глава 23

На следующий день всё шло по плану.

С утра состоялся короткий, деловой разговор с юристом Дмитрием — он подтвердил, что иск готов, и попросил меня подписать несколько документов. Потом был звонок пиарщице Свете — она оказалась женщиной с низким, спокойным голосом, которая попросила выслать ей всё, что у меня есть, включая «всю грязь, которую они лили в ваш адрес». В её тоне не было сочувствия, только профессиональный интерес. Это было даже к лучшему.

После обеда наша встреча была назначена в нейтральном месте — в тихой кофейне в центре, где играл джаз и никто никого не знал.

Я приехала раньше, нервно теребя пакет с документами, оригиналаси, которые я захватила по просьбе Светланы.

Светлана появилась точно вовремя. Ей было чуть за тридцать, но выглядела ухоженно, и явно моложе — в стильном, но не броском твидовом блейзере, с аккуратной стрижкой и внимательными, быстро все оценивающими глазами. В ее руке был айпад. Она села, заказала эспрессо и, не теряя времени, сразу включилась.

Мне понравился ее прямой подход без кружения вокруг, да около.

— Екатерина, я ознакомилась с той статьей, что вам прислала Ирина. И с вашим интервью про участок. Работать будем с двумя образами. Первый — вы. Второй — он. Ваш образ должен вытеснить его. Вы — не «жена олигарха». Вы — общественный деятель, основатель успешного благотворительного фонда, женщина, преодолевающая личный кризис с достоинством. Его же образ — мы его размоем. Не напрямую. Через контраст.

Ее голос был ровным, как у хирурга, объясняющего план операции. Это успокаивало и вселяло надежду. Потому что своих мыслей на тему «Что делать?» у меня не было.

Она открыла планшет.

— Первое. Вам нужно яркое публичное выступление. Не про семью. Про проблемы бездомных животных в городе и бездействие чиновников. Возможно благотворительную ярмарку. Мы найдем площадку — какой-нибудь серьезный форум. Вы выйдете с конкретными цифрами, предложениями. Серьезная, в костюме, огласите все планы по расширению и модернизации. Будете выглядеть экспертом, а не пострадавшей стороной.

— А как же… все слухи? Про измены, про скандал? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мне так и виделась картинка, как я говорю со сцены, а по залу бегут шепотки…

— Игнорируем. Полностью. Любой вопрос на эту тему вы мягко, но твердо переводите в тему вашей работы. «Сейчас не время и не место для обсуждения личного. Я здесь, чтобы говорить о судьбах сотен живых существ, которые зависят от нашего с вами решения». Это вышибает почву из-под ног у недругов и желтой прессы. Вы — выше этого.

Она отпила кофе, не сводя с меня глаз.
— Второе. Социальные сети. Ваш личный аккаунт. Там не будет ни намека на семейную драму. Только приют: истории спасения, благодарности волонтерам, отчеты о тратах. Прозрачность и человечность. Доброта. Нужно будет заказать милую фотосессию с мохнатыми, это всегда мило и собирает большие охваты. На ее фоне любая агрессия в ваш адрес будет выглядеть дико и неуместно. Мы запустим хештег, что-то вроде #ДобрыйДомПоможемВместе. Привлечем локальных блогеров-зоозащитников.

— А он? — не удержалась я.
— О нем будет говорить его отсутствие, — холодно улыбнулась Света. — Когда вы везде, а его нет — это уже вопрос. А если он полезет в публичную полемику или попытается давить через СМИ — у нас будет готов ответ. Например, подчеркнутая благодарность «всем, кто поддерживает фонд, несмотря ни на что». Без упоминания имени. Все поймут.

Она говорила быстро, четко, раскладывая мою жизнь по полочкам нового, безупречного имиджа.

Это было пугающе и завораживающе одновременно. Я перестала быть просто Катей. Я стала проектом. И в этом была какая-то сила.

— Третье. Нужен информационный повод, не связанный с конфликтом. Например, открытие той самой новой клиники на участке, который вы отстояли. Пригласим прессу, городские власти. Сделаем вас лицом маленькой, но важной победы добра над бюрократией. Я знаю, что городская ветклиника после затопления переживает не лучшие времена, так почему бы не предложить им объединить усилия и не выстроить новое для них здание на вашей территории? Это откроет новые перспективы роста.

Я изумилась такому необычному, но в то же время логичному решению.

Мы обсуждали детали еще минут двадцать. Я уже начала втягиваться, задавать вопросы, чувствуя, как в голове складывается новая, стратегическая карта.

Это была не оборона. Это была подготовка запасного отхода. На совершенно другом поле.

Развод, понятное дело, что ничем приятным не закончится, но у меня появилась уверенность, что я не останусь бесправной домохозяйкой, я буду общественным деятелем с прозрачной историей и смогу требовать права на ребенка с чистой совестью.

Этот момент пугал меня больше всего.

Мы увлеченно общались, когда Света говорила про привлечение федеральных СМИ к проблеме безответственного содержания животных, мой телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране вспыхнуло имя: «Маргарита Петровна».

Я немного заколебалась. Свекрови я могла бы перезвонить позже, но было странно, что она меня вот так дергала. Стало тревожно.

Света, увидев мое мгновенно изменившееся лицо, сделала паузу.
— Вам нужно ответить?

Я кивнула, с плохим предчувствием поднося трубку к уху.
— Алло?

В трубке послышались не крики, а какой-то странный, прерывистый, задыхающийся звук, будто человек не может набрать воздуха, чтобы выговорить слова.

— Ка-Катя… — наконец вырвалось наружу. Голос свекрови был неузнаваем — тонкий, надтреснутый, полный животного ужаса. — Со Степой… беда… Мы на прогулке… я отвернулась… его нет…

Глава 24

...Голос свекрови был неузнаваем — тонкий, надтреснутый, полный животного ужаса.

— Ка-Катя… Со Степой… беда… Мы на прогулке… я отвернулась… а его нет…

Мир остановился. Все планы, пиар-стратегии, образы — все это мгновенно превратилось в пыль. В ушах зазвенела абсолютная тишина, заглушающая даже звуки кофейни. Я вскочила, не глядя на Свету, вцепившись в телефон так, что костяшки пальцев побелели.

— Где вы? Где именно? — мой голос прозвучал чужим, резким и плоским.

Маргарита Петровна, захлебываясь слезами и словами, выдавила название парка у озера. Я уже не слушала. Я бросила трубку, даже не отключив звонка, и схватила сумку.

— У меня ЧП. Ребенок пропал, — бросила я Свете, уже отстраняя стул. Её профессиональная маска на мгновение дрогнула, в глазах промелькнуло человеческое сочувствие.

— Вам нужна помощь? Вызвать полицию?

— Уже там, — пробормотала я, уже бегом направляясь к выходу. — Простите.

Я выскочила на улицу, в мозгу билась только одна мысль — Степа, Степа, Степа. Я спешила к машине, не видя ничего вокруг.

Я мчалась по городу, нарушая все правила, не видя светофоров, не слыша сигналов. Картины одна страшнее другой проносились в сознании.

Наконец, я выскочила на набережную, бросила машину как попало и побежала по скользкой дорожке к тому месту, где уже собралась небольшая толпа и стояли две полицейские машины с мигалками. И среди этого хаоса я увидела её — Маргариту Петровну. Она стояла не как обычно — прямая, властная. Она стояла ссутулившись, маленькая и бесконечно жалкая, заламывая руки в дорогих кожаных перчатках. Её лицо было серым, пепельным, глаза безумно бегали по сторонам, не находя фокуса.

— Катя! — она бросилась ко мне, схватила за рукав, её пальцы судорожно впились в ткань. — Катюша, прости, я не знаю как… Он был тут, строил крепость из снега… Я отвернулась на минуту, поговорить с Анной Петровной… а его уже нет!

— Не надо! — отрезала я, оглядываясь. — Степа! Степан!

Мои крики терялись в зимнем воздухе. Подбежал полицейский, стал задавать вопросы: во что был одет, когда видели в последний раз. Я отвечала автоматически, мозг работал с чудовищной холодной скоростью.

Её голос срывался на визгливый шёпот. В её глазах читался животный, первобытный страх, который стирал всю её холодную надменность.

— Полиция уже здесь, всех опросили, — она продолжала, задыхаясь. — Одна женщина… женщина с пуделем видела… Она сказала… — свекровь захлебнулась, и из её глаз, впервые за все годы нашего знакомства, покатились крупные, беспомощные слёзы.

Почему сейчас? Кому это выгодно? Мелькнула дикая мысль — не Сергей ли? Чтобы давить на меня? Нет, даже он не способен… Или? А кто еще? Кристина? Чтобы отвлечь, сломать?

Маньяк?
— О, Господи…

Пока я в ужасе перебирала варианты, к нам подошла пожилая женщина с собакой.
— Вы мальчика ищете? Рыженький такой, в синей куртке?
— Да! — мы с Маргаритой Петровной вскрикнули одновременно.
— Так он… он с мужчиной пошёл. Минут пятнадцать назад. Вон туда, к выходу со стороны проспекта.

— С каким мужчиной? Как он выглядел? — голос полицейского стал резче.
— Не знаю… Высокий такой. В тёмной куртке. Я думала, отец… Мальчик вроде не сопротивлялся, шёл рядом, за руку держал. Словно знал его.

Словно знал его…

Высокий. Тёмная куртка. В голове от чего-то вспыхнул вчерашний образ! Чёткий профиль с сильным подбородком.

Ледяная волна накрыла меня с головой. Это была не просто игра воска. Это было… предчувствие? Предсказание? Кто же это черт возьми!

Мне хотелось отчаянно кричать, чтобы этот липкий ужас, сковывающий меня изнутри вырвался, давай возможность вдохнуть.

— Как выглядел мужчина? — мой собственный голос прозвучал чужо, плоским и металлическим.
— Она сказала… высокий. В тёмной зимней куртке. Лица не разглядела, он в капюшоне был.

Ничего конкретного. И от этого становилось ещё страшнее. Безликая угроза. Призрак, уводящий моего сына в неизвестность.

В этот момент мой телефон, зажатый в мёртвой хватке, завибрировал.

Сердце упало куда-то в пятки и замерло. Я с дрожащими, почти не слушающимися пальцами поднесла его к уху.
— Алло? — выдохнула я.

В трубке на секунду повисла тишина, а потом прозвучал испуганный, сдавленный шёпот:
— Мам…

Это был его голос. Живой. Испуганный, но живой.

Я рвано выдохнула, не представляю какого труда мне это стоило.

— Степа?! Сынок, где ты, малыш?!

— Я… я в порядке. Я в машине.
— В какой машине? С кем ты?! — я сдерживалась с великим трудом, чтобы не перейти на истеричный крик, прижимая телефон к уху так, что он впивался в кожу.

В трубке послышались шумы, приглушенные голоса, будто телефон передавали. Я с жадностью вслушивалась.

И вдруг, четко, чуть виновато, Степа сказал:
— Я с папой, мам. Папа меня забрал.

Воздух вырвался из моих легких, как будто меня ударили под дых.

Я не понимала. Не могла понять.
— С… с каким папой? Что ты говоришь?
— С нашим папой! С папой! — голос Степы стал громче, в нем появились нотки знакомого детского возмущения. — Он тут рядом. Он сказал, что это сюрприз. Что мы поедем куда-то. А бабушке он не сказал, чтобы… чтобы сделать интригу!

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на растерянное лицо свекрови и на полицейских. Интрига. Сюрприз. Пока все метались в панике, он… он… забрал нашего сына. Без предупреждения. Без единого звонка. Чтобы сделать «сюрприз».

— Дай трубку папе, — сказала я так сухо и холодно, что Степа, наверное, вжал шею в плечи. Он частенько так делал, когда бедокурил и приходило время отвечать за свои поступки.

Но шорохи в трубке возобновились, и через секунду в ней воцарилась тишина, а потом — его голос. Низкий, спокойный, с легкой, ужасно знакомой снисходительной ноткой.

— Катя. Успокойся. Все в порядке. Я просто решил провести с сыном время. Устроить ему маленькое приключение.
— Ты… Ты сумасшедший? — слова вырывались хриплым шепотом. — Ты хоть понимаешь, что здесь сейчас творится?! Твоя мать в истерике, полицию подняли! Ты что, думать головой разучился?!