Не своя кровь

Пролог

Дождь стучал по крыше старого «Скорого», превращая мир за окном в размытую акварель. Алиска спала, прижавшись ко мне, её дыхание было чуть слышным свистом — звук, который за пять лет стал фоном моей жизни, таким же привычным, как биение собственного сердца. Но сегодня этот свист был громче. Навязчивее.

Я смотрела на цифры на банковском приложении. Они таяли быстрее, чем снег за окном в апреле. Остаток после последней консультации в частной клинике был унизительно мал. Слова врача, произнесённые с вежливым сожалением, эхом отдавались в голове: «…прогрессирующая форма… стандартные протоколы малоэффективны… есть экспериментальная программа в Швейцарии…».

Стоимость программы равнялась цене небольшой квартиры в центре. Или трём годам моей жизни, отданным в кабалу самой тяжёлой и беспросветной работе.

Я провела пальцем по горячему лбу Алиски. Она сморщилась во сне. Моя девочка. Моя вселенная. Моё живое напоминание о нём.

Пять лет я выстраивала стену. Кирпичик за кирпичиком: новая фамилия, другой город, фриланс, который позволял быть всегда рядом. Я выкорчевала из жизни всё, что напоминало о Вороновых. Алена была спасена, жила своей жизнью. Казалось, кошмар остался позади.

Но болезнь — лучший дирижёр ироничных симфоний судьбы. Она свела в аккорде две самые больные ноты моей жизни: мою дочь и призрак его наследственности. Врач, осторожно, задал вопрос о семейном анамнезе. Я солгала. Но правда, как труп, всплыла в результатах генетического теста.

Я закрыла приложение. На экране телефона на секунду мелькнуло старое, забытое фото — вырезка из светской хроники пятилетней давности. Свадьба Матвея Воронова. Невеста в платье, похожем на доспехи, с лицом прекрасной и бесчувственной статуи. Они смотрели в объектив, и в их глазах читалось одно: не любовь, а взаимное признание хищников.

Он двигался дальше. Строил новую реальность, в которой не было места для призрака Софии или истерик Арсения. И уж точно для меня.

Алиска кашлянула во сне, и её тело содрогнулось в моих руках.

Стена, которую я строила пять лет, дала трещину. Нет, она рухнула в одно мгновение, под грузом одного слова «мама», прошептанного хриплым голоском.

Я знала, что делаю. Это было предательство по отношению к себе прежней. Это был шаг назад в ад.

Но для неё… для неё я шагнула бы и в самое пекло.

Я открыла браузер и набрала название, которое не произносила вслух годами: «ВОРОН ИНДАСТРИЗ». Нашла контакт. Не общий, а личный офис председателя правления. Секретарю потребовалось десять минут, чтобы соединить меня. Видимо, проверяли, не сумасшедшая ли.

И вот, спустя пять лет молчания, его голос. Не изменившийся ни на йоту. Низкий, ровный, лишённый каких-либо узнаваемых эмоций.
— Анжелика. Я знал, что вы позвоните. Рано или поздно.

Он знал. Конечно, знал. Он, наверное, всё это время знал о нас. Следил. Ждал.

— Мне нужна помощь, — выдавила я, глядя на спящее лицо дочери. Своё предательство я хоть немного могла оправдать только её именем. — Не мне. Алисе. Вашей… нашей дочери. Она больна.

На том конце провода наступила тишина. Но не шокированная. Скорее… расчётливая.
— Я слушаю, — сказал он наконец.

И я начала рассказывать. А когда закончила, он произнёс всего одну фразу, в которой содержалось всё: и цена, и условие, и начало новой игры.
— Я помогу. Приезжайте. Всё обсудим. И… Анжелика? Привезите девочку. Я хочу на неё посмотреть.

Он положил трубку. Я сидела в грохочущем вагоне, прижимая к груди самое дорогое, что у меня было, и понимала, что только что добровольно сдалась в плен. Но в этот раз у меня на руках был не козырь, а заложник. Моя собственная дочь.

Поезд нырнул в тоннель, и в тёмном окне я увидела наше с Алиской отражение. И где-то за спиной, в чёрной пустоте тоннеля, мне почудился знакомый, холодный силуэт. Он ждал. Все эти пять лет он просто ждал.

Глава 1

Особняк Вороновых не изменился. Он всё так же возвышался на холме, как чёрный драгоценный камень в зелёной оправе парка, холодный и неприступный. Но что-то в его ауре было иным. Исчезла гнетущая атмосфера тайны, скрытого безумия. Теперь от него веяло стерильным, почти офисным спокойствием. Как от идеально отлаженной машины, в которой нет места сбоям.

Алиска прилипла к окну такси, широко раскрыв глаза.
— Мама, это замок? Здесь живёт принц?
— Нет, солнышко. Здесь живёт… деловой человек, — с трудом подбирала я слова. — Он может помочь тебе стать здоровой.

— А он добрый?

Ответ застрял у меня в горле. Таксист бросил на меня странный взгляд в зеркало. «Добрая» мать везёт ребёнка к «недоброму» деловому человеку. Сказка наизнанку.

Нас встречала не Агафья, а молодой, поджарый администратор в безупречном костюме.
— Господин Воронов ждёт вас в зимнем саду. Позвольте.

Он протянул руку, чтобы взять мою скромную сумку, но я прижала её к себе. Алиска спрятала лицо в моей куртке.

Зимний сад был другим. Раньше это была полузаброшенная оранжерея с призраком старой любви. Теперь — стеклянный атриум с климат-контролем, где росли идеально подстриженные орхидеи и лимонные деревья. И в центре, за стеклянным столом, сидел он.

Матвей Воронов. Время пощадило его. Может, даже добавило лоска. Седые виски только подчёркивали властность черт. Он был в тёмной водолазке и лёгких брюках, без пиджака, выглядел… расслабленно. Как хищник в своём логове, уверенный в безопасности.

Его глаза встретились с моими, скользнули по моему лицу — старому, поношенному, с новыми морщинами у глаз — без интереса. Затем опустились на Алиску.

И здесь произошло то, чего я не ожидала. Никакого потрясения, никакого признания. Его взгляд стал оценивающим, сканирующим. Как будто он рассматривал новый, потенциально интересный актив.

— Анжелика, — кивнул он. — Садитесь. И вы… Алиса. Присаживайся, не бойся.

Его голос, обращённый к ребёнку, не стал мягче. Он стал… точнее. Как будто он настраивал инструмент.

Алиска робко села на краешек стула рядом со мной, не сводя с него глаз.
— Вы сказали по телефону, что поможете, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ей нужна терапия в клинике «Хоффман» в Цюрихе. Там программа…
— Я в курсе программы, — перебил он, не отрывая глаз от Алиски. — Я владею двадцатью процентами их исследовательского фонда. Доктор Вернер уже предупреждён о вашем возможном визите.

Он знал. Ещё до моего звонка. Возможно, ещё до того, как наш местный врач поставил диагноз.

— Почему? — вырвалось у меня. — Почему вы… следили?
— Я инвестирую в медицину. Слежу за перспективными разработками. Совпадение, — он отвёл взгляд, налил в хрустальный стакан воды, отпил. Но это была ложь. Мы оба это знали. — Условия помощи просты. Я полностью оплачиваю лечение, проживание, реабилитацию. Все сопутствующие расходы.

— И?
— И в обмен я хочу право на общение. Регулярные, по заранее согласованному графику, встречи с Алисой. Здесь или в нейтральном месте, которое вы одобрите. Я хочу… наблюдать за её развитием.

«Наблюдать». Не «любить». Не «быть отцом». Наблюдать. Как за экспериментом.

— Нет, — сказала я автоматически, хватаясь за руку дочери. — Это невозможно.
— Тогда ваша дочь умрёт, — произнёс он спокойно, как констатировал погоду. — Медленно, мучительно, и вы будете наблюдать за этим, зная, что могли это предотвратить. Как вы наблюдали за своей сестрой.

Это был удар ниже пояса. Точный и беспощадный.
— Мам? — тихо позвала Алиска, чувствуя напряжение.

Матвей наклонился к ней через стол.
— Алиса, ты хочешь, чтобы тебе больше не было больно дышать? Хочешь бегать и играть, как другие дети?

Она, завороженная его прямотой, медленно кивнула.
— Этот дядя может помочь? — спросила она меня.
— Да, — прошептала я, и это «да» было горше яда. — Он может.

— Тогда я согласна, — серьезно заявила Алиска, словно заключала сделку. Её детская логика была убийственно простой.

Матвей удовлетворённо выпрямился.
— Разумный подход. Как у меня.

В этот момент в зимний сад вошла она. Новая госпожа Воронова.

Я видела её фотографии, но в жизни она была… нереальной. Высокая, с идеальной ледяной блондинкой, собранной в тугой пучок. Черты лица — словно выточенные скульптором, без единой слабости. Платье — серое, дорогое, бесшовное. Она несла поднос с чашками, и её движения были такими же экономичными и точными, как у хирурга.

— Матвей, ты не предупредил о гостях, — её голос был мелодичным, но абсолютно пустым, как звон хрусталя.
— Спонтанный визит, Ирина, — ответил он, не глядя на неё. — Это Анжелика. И её дочь, Алиса.

Ирина поставила поднос. Её глаза, цвета зимнего неба, скользнули по мне без любопытства, как по предмету мебели. Затем остановились на Алиске. И тут я увидела. Не ревность. Не злобу. Чистое, неразбавленное неодобрение. Как будто ребёнок был пятном на безупречном гобелене её жизни.

— Какая… неожиданность, — произнесла она. И в её тоне было ясно: неожиданность неприятная.

— Алисе нужна медицинская помощь. Я беру это на себя, — коротко пояснил Матвей.

Ирина лишь подняла тонкую, выщипанную бровь.
— Конечно. Ты всегда отличался… ответственностью. — Она повернулась ко мне. — Вам потребуется ночлег? У нас есть свободные комнаты в гостевом флигеле.

Это было не гостеприимство. Это было указание на дистанцию. Ты — во флигеле. Не в доме.
— Мы остановимся в гостинице, — сказала я твёрдо.
— Как пожелаете. — Она кивнула и вышла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лёгкий шлейф холодного, почти химического аромата.

— Не обращайте внимания, — равнодушно проговорил Матвей, когда она ушла. — Ирина ценит порядок. Ребёнок в её планы не входил.

Его слова прозвучали так, будто он говорил о новом деловом партнёре, который нарушил график встреч.
— Когда мы можем начать? — спросила я, желая поскорее закончить этот кошмар.
— Завтра. Мои юристы подготовят соглашение к утру. Вы подпишете. Затем — обследование в моей клинике здесь, и через неделю — вылет в Цюрих. Я буду навещать раз в месяц.

Глава 2

Соглашение, которое доставили на следующее утро в скромный номер нашей гостиницы, было толщиной с небольшой роман. Юрист Матвея, новый, молодой и такой же безупречно-безликий, как интерьер особняка, терпеливо ждал, пока я буду листать страницы.

— Основные пункты, госпожа Смирнова, — он подчеркнул мою новую фамилию, как бы напоминая о её искусственности. — Господин Воронов берёт на себя все финансовые обязательства по лечению и реабилитации Алисы Смирновой до её полного выздоровления или достижения возраста восемнадцати лет, в зависимости от того, что наступит позже. Единственное условие — его право на личное общение с ребёнком не реже двух раз в месяц, с вашим предварительным согласованием времени и места. Все встречи могут быть отменены вами в случае болезни ребёнка или по иным уважительным причинам, которые вы обязуетесь документально подтвердить.

Я искала подвох. Фразу, которая отдавала бы ему опеку, право голоса в медицинских решениях, что-то ещё. Но текст был кристально чист и, казалось, защищал Алиску. И меня. Он просто хотел видеться. Наблюдать.

— Что подразумевается под «личным общением»? — спросила я, не отрываясь от строк о «нейтральных, детско-ориентированных локациях».
— Прогулки, посещение культурных мероприятий, соответствующих возрасту, возможно, совместные трапезы, — ответил юрист. — Господин Воронов подчеркивает: никакого давления, никакого противодействия вашим методам воспитания. Чистое… знакомство.

Это слово «знакомство» прозвучало зловеще.
— И если я откажусь от какой-то встречи без «документального подтверждения»? — проверила я границы.
— Тогда господин Воронов оставляет за собой право приостановить финансирование до выяснения обстоятельств, — юрист сказал это вежливо, но твёрдо. — Это стандартная мера предосторожности для защиты интересов спонсора.

Спонсора. Не отца. Сделка. Чистая, холодная, деловая сделка.

Я подписала. Каждая закорючка была похожа на гвоздь в крышку гроба моей независимости. Но глядя на Алиску, которая с интересом разглядывала яркие картинки в брошюре о Швейцарии, я знала — выбора нет.

Обследование в его частной клинике было похоже на посещение инопланетного корабля. Всё блестело, было тихо и стерильно. Персонал обращался с нами с подобострастной учтивостью, которую я видел только у слуг в его доме. Доктор Вернер, который должен был вести нас в Цюрихе, прилетел лично. Он был обаятельным пожилым немцем, но его глаза, когда он разговаривал со мной, смотрели куда-то за моё плечо, как будто он получал инструкции от невидимого суфлёра. Суфлёра по имени Воронов.

Алиску всё это утомляло. После долгого дня проб и сканирований она была капризной.
— Мам, я не хочу больше, — хныкала она, пряча лицо в моём плече, пока медсестра пыталась взять у неё кровь.

И тут в дверь палаты вошёл он. Не в белом халате, а в своём обычном безупречном тёмном костюме. Его появление заставило медсестру замереть, а доктора Вернера — выпрямиться.
— Доктор, — кивнул Матвей, подходя к кровати. Он посмотрел на Алиску, которая уставилась на него с немым вопросом. — Ты устала?
Она кивнула.
— Я тоже не люблю, когда меня беспокоят без надобности, — сказал он, и его голос был лишён утешительных интонаций, но в нём была странная… понятность. Как будто он говорил на её языке — языке простых фактов. — Но это нужно, чтобы понять, как тебя починить. Как сложный механизм.

Алиска перестала хныкать. Она смотрела на него, заинтересованная сравнением.
— Я — механизм?
— Все мы в какой-то степени. Твой — просто требует особой настройки. Дай им закончить. Потом я велю принести тебе шоколадного мусса из ресторана, где его делают по швейцарскому рецепту.

Это не было обещанием, которое даёт добрый дядя. Это было контрактное обязательство. И Алиска, почувствовав эту железную уверенность, перестала сопротивляться. Она позволила взять кровь, не издав ни звука.

Я наблюдала, как холод парализовал меня изнутри. Он нашёл к ней подход. Не через любовь или ласку, а через логику и обмен. Уже.

После процедур, пока Алиска, сдержав слово, уплетала мусс в отдельной комнате отдыха, Матвей остался со мной в коридоре.
— Она умная. Не эмоциональная, — констатировал он. — Это хорошо. Эмоции мешают ясности мысли.
— Она ребёнок! — вырвалось у меня. — Ей положено быть эмоциональной!
— Ей положено выжить, — парировал он. — И для этого нужен холодный ум. Как у меня. Вы же видите результаты.

Он говорил о своём выживании, о своей империи. И в его тоне сквозило почти… одобрение. Как будто он увидел в дочери черты, достойные его крови.
— Первая встреча через неделю после вашего возвращения из Цюриха, — сказал он, меняя тему. — Я заберу её из вашего дома в десять утра, верну к шести вечера. Мы посетим океанариум.

Это не было предложением. Это был утверждённый план.
— Я буду рядом, — заявила я.
— Нет, — ответил он спокойно. — В соглашении чётко прописано «личное общение». Ваше присутствие не предусмотрено. Вы можете ждать её дома. Или заниматься своими делами.

Он видел панику в моих глазах и, кажется, даже получил от этого какое-то извращённое удовольствие.
— Не волнуйтесь. Со мной будет её личная медсестра, нанятая мной, и два сотрудника безопасности. Её благополучие — мой приоритет. Пока она соблюдает условия.

«Условия». Какие условия может соблюдать пятилетний ребёнок?

Перед самым отъездом в Швейцарию меня вызвали в особняк для «финального инструктажа». Нас проводили не в зимний сад, а в кабинет Матвея — место, куда я раньше никогда не допускалась. Это была комната-сейф. Минималистичная, с панорамным видом на город, с одной огромной картиной абстракциониста на стене и бесшумным компьютером, встроенным в стол.

В кабинете была и Ирина. Она сидела в кресле у окна, как скульптура, и читала что-то на планшете. Она не подняла глаз, когда мы вошли.

Матвей протянул мне чёрную карту.
— Неограниченный лимит на все расходы, связанные с лечением и вашим с ней проживанием. Отчётность ежемесячная, через моего человека. Не пытайтесь снимать наличные сверх разумного. Система заблокирует.