Не связаны судьбой

1

2

— Ариан, ты уже час гипнотизируешь эту симпатичную блондинку на танцполе. Заинтересовала?

Поиграв бровями, Шон отсалютовал мне стаканом с виски, и я усмехнулся, хотя внутри всё дёрнулось, потому что он попал в точку. Слишком он глазастый и это бесило. Раздавив зубами капсулу сигареты, я сразу ощутил, как по языку расползается клубничная сладость, приторная, липкая, и от этого вкуса у меня перед глазами снова встала она.

Её сладость. Вся фишка в том, что она и правда заинтересовала. И это, блядь, проблема.

Неделю назад я подвергся сексуальному домогательству. Звучит смешно, да? Мужик, альфа, и домогательство. Но когда на тебя посреди больничной лестницы накидывается течная омега, когда её запах. Клубничный, пьяный, бешеный, бьёт тебе прямо в голову, снося все предохранители, тут уже не до смеха. Я даже не понял, как меня снесло. Просто шёл, думал о своём, о сестре, которую пришёл навестить, а тут — бах! — и в меня врезается это чудо.

Запах ударил первым.

Такой сильный, что у меня подкосились ноги, а в груди, там, где пять лет было мёртво и пусто, вдруг зашевелилось что-то. Заворочалось, просыпаясь от спячки, и я чуть не взвыл от неожиданности. Альфа. Мой альфа, который молчал годами, вдруг подал голос. Впервые за пять лет, мать его.

Парадокс.

Я вообще забыл, что такое влечение и желание. Думал, выжег в себе нахрен, заморозил, убил. А эта одним запахом снесла мне голову так, что я до сих пор прийти в себя не могу.

Хотя враньё это. Не только запах.

Глаза у неё шикарные.

Серые? Нет, не серые. Голубые? Тоже мимо. Как туман над озером. Нежный такой цвет, дымчатый, прозрачный, и когда она на меня посмотрела. Сначала испуганно, а потом зло, обиженно… я провалился в этот взгляд, как в омут.

Пока нёс её в палату, а пришлось нести, потому что сама она уже не шла, тряслась вся, мелкая, горячая. Она так обиженно сопела, уткнувшись носом мне в плечо, и от этого сопения у меня внутри всё плавилось, превращаясь в какую-то липкую, тягучую хрень, от которой хотелось то ли убить кого-то, то ли зарычать, то ли прижать её крепче и не отпускать.

Если бы я был юнец зелёный, не сдержался бы. Трахал бы её всю течку. Прямо там, в больнице в какой-нибудь палате. Не смог бы оторваться от такой сладкой девочки. Ни-за-что.

Она ещё и текла так сильно, что влага была видна. Пока шёл по коридору, прижимая её к себе, и вдруг почувствовал что-то мокрое на руке, которой держал её под коленями. Опустил взгляд и обалдел. Тонкая капля скатилась по одной её ноге, со внутренней стороны бедра, прямо по гладкой коже, и я чуть не споткнулся на ровном месте.

Пиздец просто.

Выстрел в голову.

И вот сейчас, глядя на неё через весь клуб, я думаю о том, что надо бы найти тех, кто выдал ей в больнице такую короткую рубашку, и оторвать им бошки. Потому что эта рубашка, мать её, до сих пор стоит у меня перед глазами. Как она болталась на её худеньких плечах, как открывала длинные ноги, как сползала, обнажая ключицы, когда я её нёс.

А сейчас эта девочка вертела задницей на танцполе. И собирала слюни молодых голодных пацанов.

Да и не только молодых. Многие мужики, солидные, взрослые, тоже залипали на её задницу, провожали её жадными взглядами, и меня от этого буквально разрывало изнутри, потому что я хотел её и мой альфа рвался в желании утащить её и… Сделать с ней настолько грязные вещи, чтобы она в глаза смотреть мне стеснялась. Реакция, на которую я не имел права испытывать к девчонке, которая, судя по всему, ещё и студентка.

И пьяная.

Сучка мелкая. Но горячая.

— А-а-ариан! — Шон помахал рукой перед моим лицом, и я моргнул, выныривая из своих мыслей. — Земля вызывает! Девка хороша, скажи. В постели небось искры выбивает и пол района будит.

Он облизнулся, поигрывая бровями, и отсалютовал мне стаканом.

— Я бы такую пустил покататься на своём жеребце, — продолжил он, и я почувствовал, как внутри меня закипает злость, тёмная, иррациональная, которую я даже не пытался сдерживать.

— Даже не думай. — Сказал грубее, чем планировал. Намного грубее.

Брови Шона взлетели вверх, глаза округлились, и он присвистнул, откидываясь на спинку стула.

— Да же так? — протянул он, растягивая слова. — Это уже интересно.

— Нихуя интересного. Просто она малолетка.

— Ага, — Шон усмехнулся, кивая на танцпол, где она как раз сделала какое-то особо откровенное движение. — Именно поэтому ты так смотришь на её шикарную задницу? Потому что она малолетка? Ну-ну.

— Пошёл к чёрту, — буркнул отворачиваясь, но краем глаза всё равно продолжал следить за ней, потому что не мог иначе.

— Хорошей ночи, — Шон поднялся, хлопнув меня по плечу. — Я поехал. Меня ждёт малышка Кэти и сказки на ночь.

Я посмотрел на друга.

Он с воодушевлением собирался, засовывая телефон в карман и допивая виски одним глотком. Кутёжник и распиздяй, каким я его знал десять лет, вмиг остепенился, превратившись в образцового опекуна. Его сестра с мужем погибли в аварии полгода назад, и он, не думая ни секунды, забрал племяшку себе.

Сейчас он редко куда-то выбирался, и то предварительно нанимал няню, проверял её по десять раз, звонил каждые полчаса. Будь у него нормальная семья, он бы доверил ребёнка своим родителям. Но увы.

Мать-омега была повёрнута на математике так же сильно, как и его отец-альфа. Два придурка, которые хотели забрать ребёнка себе и начать делать из неё вундеркинда, гения, который перевернёт мир. А Шон, у которого детство до сих пор в крови гуляло, сказал им твёрдое «нет». И правильно. Детям нужно детство, а не эти теоремы с утра до ночи.

Теперь он самый толковый препод в моём институте. Высшая математика, мозг как компьютер. И одинокий папашка в придачу.

— Передай Кэти привет, — кивнул я ему.

— Ага. И советую тебе тоже ехать домой, — он многозначительно посмотрел на меня, потом на танцпол. — Потому что, если ты продолжишь на неё смотреть, у тебя крыша поедет окончательно.

3

Это было какое-то безумие.

Я стояла под горячими струями воды в душе общежития, закрыв глаза и прижавшись лбом к прохладному кафелю, и не могла думать ни о чем другом, кроме одной единственной мысли. Навязчивой, липкой, пульсирующей где-то в висках в такт сердцебиению.

Этот альфа.

Он вытеснил весь здравый смысл из моей головы. Просто взял и вышвырнул его, как ненужный мусор, заполнив собой всё пространство своими синими глазами, которые я даже толком не разглядела, своим свежим запахом, от которого до сих пор кружилась голова. Когда я уже выбежала из клуба и неслась по ночной улице, обжигая лёгкие холодным воздухом.

Он сводил меня с ума настолько сильно, что я на высоченной шпильке неслась быстрее чем в кроссовках.

Даже сейчас, стоя под струями воды в душе, я всё ещё чувствовала, как по телу гуляет удовольствие. Остаточное, тягучее, оно разливалось где-то внизу живота тёплой волной каждый раз, когда я вспоминала его руки. Его пальцы. То, как он прижал меня к себе, как дышал в ухо, как...

Господи.

Я зажмурилась сильнее, пытаясь смыть с себя эти воспоминания вместе с гелем для душа, но они не смывались. Впитывались в кожу, въедались в мозг, пульсировали в самых интимных местах, заставляя меня кусать губы до крови, чтобы не застонать прямо здесь, в общественном душе.

Алкоголь вылетел из меня, как только я выбежала на улицу.

Просто испарился от первого же порыва ветра, от адреналина, от ужаса, что я натворила. И от стыда. Дикого, жгучего стыда, который накрыл меня уже в автобусе, когда я сидела, вцепившись в поручень, и смотрела в одну точку, прокручивая в голове события последних минут.

Боже мой.

Он меня в коридоре клуба до оргазма довёл.

Просто прижал к себе, запустил руку мне в джинсы и.… и я даже не сопротивлялась. Наоборот. Таяла, прогибалась, стонала, царапала его затылок, прижималась задницей к его члену, который был такой большой, что даже через ткань я чувствовала его размер, его твёрдость. Его готовность...

Стыд обжигал щёки так сильно, что вода казалась прохладной по сравнению с этим жаром.

Я не видела его лица. Зрение у омег в темноте было хуже, чем у альф…

Судьба столкнула нас уже дважды. В больнице и в клубе, а я так и не разглядела его нормально. Только запах. Свежий с нотками дождя. И глаза. Синие, глубокие, в которых можно было утонуть без остатка. И руки. Сильные, горячие, которые держали меня так, словно я была самой драгоценной вещью в его жизни.

А вот он меня узнал.

Сразу. С первого взгляда. И эта мысль добивала меня окончательно, потому что я понятия не имела, кто он, откуда, как его зовут. И видел меня в самом ужасном, самом унизительном состоянии. Течной, больной, невменяемой.

Что он обо мне вообще подумает?

Господи...

Что девка распущенная, не иначе. Что я по клубам шляюсь, к мужикам пристаю, позволяю незнакомцам лапать себя в тёмных коридорах. Что я...

Стыд снова полоснул по щекам, и я резко выкрутила кран, перекрывая воду.

Хватит.

Хватит себя накручивать. Я не узнаю его, не встретимся больше и слава богу.

Я уже собиралась выходить из кабинки, накручивая на мокрые волосы полотенце, когда голоса за стеной врезались в мои уши, заставляя замереть на месте.

— Ты прикинь, сука эта с наследником Деза кувыркается! — голос визгливый, знакомый до оскомины. Лина. — Ни рожи, ни кожи, а такого мужика отхватила!

Я застыла, прижимая полотенце к груди.

— Лин, да ты бредишь, — второй голос, испуганный, неуверенный. Кажется, Вика с моего потока. — Фиоре же простая, непробуждённая девчушка. Нахрена она самому Деза?

Удар.

Я вздрогнула, услышав, как кулак врезается в стену кабинки, и испуганный возглас Вики:

— Т-ты чего, Лин?

— Да нихера! — Лина, кажется, была в бешенстве. Я прямо чувствовала, как её трясёт от злости. — Сучка она хитрая! И она, кстати, ещё и Дина охомутала. Небось и с ним зажимается. Тебя не было в тот момент, как он при всех её на свидание позвал! При всех! А вчера я видела, как она утром с Каином приехала!

Я слушала и чувствовала, как внутри меня закипает что-то тёмное, тяжёлое. Не обида. Нет. Злость. Холодная, расчётливая злость, которая всегда появлялась, когда дорогих мне людей пытались унизить.

— Да ну-у-у! — протянула Вика. — Думаешь, за деньги с ними спит?

— Уверена! — Лина прямо захлёбывалась своей ненавистью. — Она же нищая, как мышь церковная! Я вообще слышала, что она из гетто. Из бездомных. Она в него по воскресеньям мотается. Небось семья её на помойке...

Я не выдержала.

Резко дёрнула дверцу кабинки, выходя в пред душевую, и замерла, глядя на них. Лина стояла у раковины с зубной щёткой в руках, Вика замерла рядом с открытым ртом. Смотрели на меня и молчали, и в этой тишине было столько напряжения, что хоть ножом режь.

Я поправила полотенце на груди, чувствуя, как капли воды стекают по спине, и посмотрела на Лину. Спокойно. Внимательно. Взглядом, который Мичел называл «убийственным».

— Ох, Лина-Лина, — сказала я тихо, почти ласково. — Язык тебя до добра не доведёт.

Она дёрнулась, но смолчала.

— Я ведь тоже много всего знаю, — продолжила я, делая шаг вперёд. Лина побледнела.

Я помню всё. Помню, как мой брат год назад закончил этот институт. И помню точно, как она рыдала на парковке, прижимаясь к машине Мичела, а он стоял и смотрел на неё сверху вниз с таким выражением лица, будто перед ним была пустота.

Она предложила ему себя. Сама. Добровольно. Унижалась, ползала, умоляла.

А он отказал.

Потому что он предпочитает чистых девочек. А конкретно — одну девочку, которая дала ему обещание, что как институт за границей закончит вернётся и набьёт татуировку, и они проверят, пара ли они.

Он её со школы пасёт. И говорил мне, что тянет к ней невыносимо. Как пёс на привязи.

Лина тогда соплями всю парковку залила. Я сидела в машине, смотрела через тонированное стекло и удивлялась как можно так себя не уважать? Как можно рыдать перед мужиком, который на тебя даже не смотрит, унижаться, просить, предлагать себя, словно ты дешёвая вещь?

4

Мы бежали с Юной, и я уже понимала, что нам конец. Ноги путались, цеплялись друг за друга на поворотах, дыхание рвалось из лёгких болезненными толчками. Чувствовала, как в боку начинает колоть острой иголкой, но останавливаться было нельзя, потому что мы и так уже опаздывали.

И сейчас нас просто раскатает. Разнесёт в пух и прах перед всей группой, уничтожит, сотрёт в порошок, и я даже представить боялась, что она придумает в этот раз. Наш разговор вчерашний она очень хорошо помнит, но она старше и занимает место президента совета омег. Её любовь к завываниям на публику меня сильно бесила, а она обязательно устроит драму. Королева драмы.

Но от этой мысли мне вдруг стало так смешно, что я остановилась посреди дорожки.

Просто замерла, согнулась пополам и начала смеяться в голос истерически, заливисто, так что по щекам потекли слёзы, а в животе заболело от напряжения.

— Юна-а-а! — завыла я сквозь смех, вытирая мокрые дорожки с лица ладонью, и чувствовала, как тушь размазывается под глазами, наверное, превращая меня в панду. — Она нас уконтрапупит! Давай нахрен её, а? Пошли прогуляем? Уточек покормим в пруду! Булок натрескаемся во славу жирных боков и неуклюжих колобков!

Юна рассмеялась.

Стояла напротив, уперев ладони в колени, тяжело дыша после бега, и смеялась, хотя ситуация была совсем не смешная. И от этого смеха у неё в боку, наверное, кололо ещё сильнее, потому что она схватилась за рёбра и сморщилась, но смеяться не перестала.

— Кис, я понимаю всё, но есть булки перед утками опасно, — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — Мы разожжём восстание, и нас боги уток покарают за издевательства над бедными пернатыми. Далматинцев видела? Ходят слухи что это доберманы, которые ели булки на пруду и уток не угостили. С тех пор они черные в белое пятно.

Я засмеялась ещё сильнее. Вот же дурная женщина…Смех пробирал до слёз, до икоты, до того состояния, когда уже не можешь остановиться, потому что каждый новый вздох провоцирует новый приступ.

И мы снова побежали.

Неслись по коридору, сшибая сумками углы, и я, уже почти добежав до поворота к спортзалу, вдруг споткнулась. Нога зацепилась за ногу, руки взметнулись в воздух, пытаясь поймать равновесие, и в этот момент… Из-за угла вышел мужчина.

Высокий. В строгом костюме. И я на полной скорости врезалась в него. Лбом прямо в грудь, так что глухо стукнуло, а в голове вспышкой взорвалась боль.

— Ой!

Я зажмурилась, ожидая падения, но не упала. Потому что он подхватил меня.

Обеими руками. Сильными, горячими. Схватил за талию, прижал к себе, не давая рухнуть на пол, и я на мгновение повисла в его руках, чувствуя сквозь тонкую ткань своей кофты жар его ладоней. И запах. Свежий, древесный, с нотками дождя...

Я распахнула глаза и подняла голову. И всё внутри меня оборвалось.

Потому что я увидела ЕГО. Узнала.

Самые красивые глаза в моей жизни. Синие. Глубокие. В которых я тонула в коридоре клуба, которые снились мне каждую ночь с момента течки. Которые я не могла забыть, сколько ни пыталась.

Он тут работал… ЧёртЧёртЧерт!!!!!

Господи боже мой. Да мне конец!

— Ой! — выдохнула я, и голос прозвучал как-то странно, пискляво, не по-моему. — Вы такой сильный!

Я почувствовала, как лицо заливается краской. Дура, что я несу. Валить нужно. Быстренько. Но крыша моя похоже уже меня покинула прихватив мозг.

Щёки горели огнём, уши просто пылали, шея покрылась красными пятнами, и я стояла, задрав голову, смотрела на него снизу вверх и не могла пошевелиться.

— Я рад, что ещё не так стар и немощен в глазах молодого поколения, — пробасил он низко, с лёгкой хрипотцой, и этот голос прошёл по моим нервам, как электрический разряд. Его ладони всё ещё лежали на моей талии. Задерживались дольше, чем нужно и пальцы прошлись так медленно, что меня опалило огнём.

— Что вы! — выпалила я, не в силах остановиться, потому что мозг отключился нахрен, остались только инстинкты. — Вы ещё ого-го! Мужчины как вино, знаете ли, с каждым годом всё шикарнее становятся!

Опустила голову. Дурааа дайте мне лопату, я могилу себе рою не видите?! Закусила губу так сильно, что на коже остался белый след. Боже. Что я несу?

Что я вообще несу?

— Ох, а вы, похоже, знаете толк, молодая леди, — сказал странным тоном, с намёком на что-то, и от этого намёка у меня подкосились колени.

Вот же Альфа!

— Ну, не то, чтобы, но вы и правда очень... — я продолжала нести какую-то ахинею, и остановиться не могла, словно заевшая пластинка.

— Простите нас!

Юнин голос врезался в мой бред, как спасательный круг. Моя спасительница... Уведи меня из-под прицела. Я себя уже прикопала и голову пеплом посыпала.

Она схватила меня за локоть, сжала пальцами ткань кофты так сильно, что я вздрогнула, и затараторила, не глядя на него:

— Мы на пару спешим! И её простите, пожалуйста! Она просто очень смущена!

Послышался смешок. Низкий, насмешливый, тёплый.

И Юна потащила меня прочь.

Я шла за ней, как зомби. Ноги не слушались, двигались сами по себе, а в голове было пусто и звонко, и только одна мысль билась, пульсировала, не давая покоя:

Это он. Это он. Это ОН. Мне конец, но какой он шикарный. Я удержаться не могу. похоже матушкины летящие гены берут верх. В тамбуре спортзала, пропахшем резиной от ковриков и чужим потом, я схватила Юну за руку и зашептала ей прямо в ухо — громко, наверное, слишком громко, но я не могла сдерживаться:

— Он такой сеееекс! Юна! Боже мой... Он просто шикарен! Ты видела его глаза? А его руки? Как он меня поймал? Я чуть не умерла!

Юна открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Дверь в тамбур распахнулась с таким грохотом, что ударилась о стену.

— Какого хрена?!

Лина влетела внутрь, как разъярённая фурия. Злая. Бешеная. Глаза горят, ноздри раздуваются, свисток на груди подпрыгивает в такт каждому её движению.

— Вы совсем охренели?! — заорала она, размахивая руками. — Пара началась пятнадцать минут назад, а вас всё нет! Вы меня подставить хотите перед преподавателем?! Думаете, я за вас отдуваться буду?!

5

— Вы понимаете, что драки среди омег в университете это просто уму непостижимо, мисс Бильмор?

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Паршивка мелкая.

Она сидела в кресле напротив моего стола, закинув ногу на ногу, и рассматривала свои ногти с таким видом, будто мы тут обсуждали погоду, а не то, что она час назад разбила лицо другой студентке.

Светлые кудри рассыпались по плечам, и я видел, как за ними предательски краснеют уши. Маленькая, выдающая деталь, которая говорила, что ей совсем не всё равно, хотя она изо всех сил старалась это скрыть.

И кончики пальцев слегка дрожали.

Я заметил. Я замечал каждую её мелочь, каждое движение, каждый вздох, и это бесило меня больше всего, потому что я не должен был. Не имел права. Я директор. А она моя студентка. И при этом… моя сладкая клубничная девочка, которая снесла мне голову в больнице, довела до оргазма в коридоре клуба, а потом сбежала, наступив каблуком мне на ногу.

— Да, я всё понимаю, но она виновата сама, — отрезала Кисе, даже не удосужившись поднять на меня взгляд.

Я сжал кулаки на столе.

Костяшки побелели от напряжения, и я чувствовал, как желваки ходят на скулах, потому что сдерживаться становилось всё труднее. Она не понимает, что сама могла пострадать? А если бы ей прилетело? В ней веса и роста меньше, чем в карманной собачке, а дури как в самосвале.

— Как бы то ни было, вы не имели права так сильно её избивать, — я откинулся на спинку кожаного кресла, и оно тихо скрипнуло под моим весом. — У девочки сломан нос, рассечена губа, сотрясение мозга наверняка. Вы готовы понести ответственность за её состояние и оплатить лечение?

Клубничка наконец перевела на меня взгляд.

И в этих глазах… туманных, серо-голубых, тех самых, в которых я тонул уже дважды, вспыхнуло что-то упрямое, непокорное. Она скрестила руки на груди, и жест, такой защитный, такой детский, вдруг резанул по нервам. По живому. В самое нутро.

— Да, готова, — холодно произнесла она. — Я ей и психиатра готова оплатить, раз она не понимает элементарных вещей. А если будет ещё так разговаривать, то мне придётся ей стоматолога оплачивать.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает злость. Нет, не злость. Что-то другое.

Она специально меня провоцировала? Или просто была такой дерзкой, несгибаемой, готовой стоять до конца, даже если этот конец исключение из университета?

— То есть вы не раскаиваетесь? — мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал. С угрозой. Ледяной.

— Нет, — отрезала она, вздёрнув подбородок. Отпороть бы сучку по сладкой заднице до красных отметин и визга… переходящего в стоны, а потом...

И в этот момент в разговор вмешалась Юна. Маленькая птичка наследника клана Деза.

— Простите, пожалуйста! Этого больше никогда не повторится! Это я виновата!

Она наклонилась вперёд на стуле, заламывая пальцы, и я видел, как ей страшно, как она переживает за подругу. Хорошая девочка. Преданная. Не зря безбашенный парень отправил мужика в морг. Она слишком нежная, такую легко обидеть.

Но Кисе рыкнула на неё так, что даже я вздрогнул:

— Помолчи! Ты ни в чём не виновата!

Взгляд, который она бросила на подругу, был злым, полным предупреждения. И я понял. Она готова одна тащить всю ответственность. Не подставлять Юну.

— Но это правда! Если бы не я, этого не было бы... — Юна всхлипнула и опустила взгляд в пол. Девочке нужно отдохнуть. Иначе мы рискуем её приступом, и Каин придет сюда выяснять отношения.

Я устало потёр переносицу двумя пальцами, прикрывая глаза. Голова раскалывалась. Член при взгляде на клубничку штаны рвет.

— Я так понимаю, вы встали на защиту своей подруги, потому что...? — сделал я паузу, ожидая ответа.

— Потому что эта крыса распускала слухи, унижала её, а также написала непотребное слово на нашей двери, — Кисе начала загибать пальцы, и я невольно засмотрелся на её руки. Тонкие, изящные, с короткими ногтями, которыми она царапала мой затылок в коридоре клуба. — К слову, абсолютно новой двери. А потом чудесным образом нашу комнату сожгли. Совпадение? Я так не считаю.

Я выдохнул. Тяжело, шумно, массируя виски, потому что информация была новой и неприятной.

— Вам нужно было сообщить об этом кураторам, а не лезть в драку.

— Слушайте, — Кисе наклонилась вперёд, упираясь локтями в колени, и этот жест, такой открытый, доверительный заставил моё сердце пропустить удар. — Кураторам на нас плевать. Ну скажу я им, что распускают о моей подруге слухи, которые мешают ей жить, которые порочат её честь и достоинство, и что будет? Нас соберут вместе в дружном блядском кружке и погрозят пальчиком? Это только сильнее подстегнёт тех, кто её обижает. Они будут действовать скрытно, но ещё более жестоко.

— Не думал я, что среди вас, милых пташек, процветает такая анархия, — усмехнулся я, наклоняясь через стол чуть ближе к ней, и заметил, как она выпрямилась, вздёрнув подбородок. — А ещё у вас, Бильмор, очень грязный рот... словарный запас.

— Вы многого не знаете, — прошептала она, не отводя взгляда.

И в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Вызов. Страх. Любопытство. И что-то ещё, тёмное, тягучее, от чего внутри моего альфы всё переворачивалось.

— И всё же я прошу вас не наказывать Кисе, — снова заговорила Юна, разрушая момент. — Если так, то накажите лучше меня. Отработки или... Я не знаю.

Я выдохнул, расслабляя плечи. Сил не было больше на этот разговор. На это напряжение.

— Я не буду вас обеих наказывать, — сказал я спокойнее. — Институт сам оплатит лечение этой девушки.

Перевёл взгляд на Кисе. Она задрала нос ещё выше, делая вид, что ей всё равно, но я видел — нет, не всё равно. Просто она не умеет иначе. Слишком гордая. Слишком ранимая.

Слишком... моя.

— Но я больше не хочу слышать про рукоприкладство с вашей стороны, — мой голос стал твёрже, требовательнее. — Если что-то выходит за рамки приличного поведения, что-то порочит честь другой омеги или даже простой девушки, вы придёте ко мне. Лично. Вам ясно?