Не та, за которой бегут

1

Моя жизнь давно похожа на палату лечебницы. И за это стоит поблагодарить моих родителей.

Отец всю жизнь пытается «подняться». Он всегда говорит это одинаково — с таким выражением, будто успех уже стоит за дверью и нужно только успеть её открыть раньше остальных. Новые идеи появляются у него быстрее, чем мы успеваем распаковать чемоданы. Каждая из них должна стать той самой, последней, после которой мы наконец перестанем жить на чемоданах.

Мама никогда не спорит. Она слушает, кивает и собирает вещи. Иногда мне кажется, что она уже давно перестала верить в эти разговоры, но уходить всё равно не собирается. Может быть, боится. А может, просто привыкла жить внутри этого бесконечного ожидания.

Мы живём странно. Иногда — почти роскошно. Отец вдруг оказывается прав, деньги приходят быстро и легко, и несколько недель мы будто играем в чужую жизнь: дорогие квартиры, рестораны, новые вещи.

А потом всё заканчивается.

И тогда мы снова уезжаем. Новый город, новая съёмная квартира, другие имена для соседей и те же самые чемоданы у двери.

Нам часто везло. Честно говоря, слишком часто.

Но даже у везения есть предел.

Шум из гостиной пробивается даже через закрытую дверь.

Голоса чужие. Тяжёлые. Иногда кто-то говорит громче, и слова долетают до комнаты обрывками.

Я сижу на краю кровати и смотрю на полоску света под дверью.

Почему-то сразу понятно, что происходит.

Неприятности.

Отец опять куда-то влез.

Это чувство приходит раньше объяснений. Сначала внутри становится холодно, потом начинает стучать сердце.

В коридоре слышны шаги. Медленные, уверенные. Чужие люди никогда не ходят по дому осторожно.

Шаги останавливаются у моей двери.

Короткий удар кулаком.

— Открывай.

Голос низкий, раздражённый.

Я выдыхаю и поднимаюсь.

На секунду возникает мысль не открывать. Сделать вид, что меня нет.

Но это бессмысленно.

Я поворачиваю ручку.

За дверью стоят двое мужчин. Крупные, в тёмных куртках. От них тянет холодным воздухом и улицей.

Один быстро осматривает меня. Второй смотрит прямо в глаза.

— Выходи.

Не просьба.

Я прохожу мимо них в коридор. Они идут следом. Их шаги звучат тяжело, прямо за спиной.

В гостиной горит одна лампа.

Отец сидит на диване, наклонившись вперёд. Локти на коленях, пальцы сцеплены так сильно, что побелели костяшки. Он смотрит в пол.

В комнате ещё трое мужчин.

Один устроился в кресле напротив. Второй стоит у окна. Третий опирается плечом о стену.

Когда я вхожу, отец поднимает голову.

Наши взгляды встречаются, и в его глазах мелькает что-то похожее на страх.

Мужчина в кресле переводит взгляд на него.

— Значит так, Игорь.

Говорит спокойно, без спешки.

— Разговор простой.

Он кивает в мою сторону.

— Твоя дочь поедет с нами. Вернёшь деньги — заберёшь её обратно.

Отец резко проводит рукой по лицу.

— Подождите… — голос у него хриплый. — Я всё верну. Мне нужно немного времени. Я найду деньги.

— Времени у тебя было достаточно.

Тот же спокойный голос.

Отец поднимает глаза.

— Она здесь ни при чём. Заберите меня. Я сам…

— Нам не нужен ты.

Фраза звучит коротко и глухо.

— Нам нужны гарантии.

Отец замолкает. Смотрит на меня, будто пытается что-то сказать, но слов нет.

Мужчина, стоявший у стены, отталкивается и подходит ближе.

Останавливается рядом со мной. Слишком близко.

Я поднимаю голову.

Он рассматривает меня внимательно, без спешки.

— Боишься?

Я молчу.

Он усмехается уголком рта.

— И правильно. Но если будешь вести себя спокойно, никто тебя трогать не станет.

Злость поднимается резко, как горячая волна.

Хочется сказать: забирайте отца. Он ваш должник. Не я.

Но спорить с ними бесполезно.

Я смотрю на мужчину в кресле.

— Хорошо.

Он несколько секунд изучает меня, потом кивает.

— Поехали.

Мы выходим из квартиры.

Я не оглядываюсь.

В подъезде холодно, лампочка под потолком дрожит тусклым светом.

У подъезда стоит чёрная машина с работающим двигателем.

Один из мужчин открывает заднюю дверь.

— Садись.

Я забираюсь внутрь. Сиденье холодное.

Дверь закрывается тяжело.

Спереди двое. Один за рулём, второй на пассажирском.

Машина сразу трогается.

Несколько минут слышен только гул двигателя.

Потом водитель говорит тихо:

— Талгат будет доволен.

Пассажир хмыкает.

— Ещё бы. У него сегодня удачный вечер.

— Да уж.

Кто-то тихо смеётся.

— Два должника — две дочки.

— Повезло человеку.

— Думаешь, оставит обеих?

Водитель бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Его глаза на секунду встречаются с моими.

— Кто знает.

С переднего сиденья доносится короткий смешок.

— Может, одну нам отдаст.

— Размечтался.

— А вдруг.

Я молчу.
Что им сказать? «Не трогайте меня»?
Вряд ли это сработает.

Лучше вообще не давать им повода. Ни страха, ни истерики. Просто быть… неудобной. Неинтересной.

Машина сворачивает с дороги, и через пару минут мы останавливаемся.

Я поднимаю взгляд.

Дом оказывается не просто большим — он чужой. Слишком аккуратный, слишком правильный. Светлые стены, ровные линии, широкие окна в пол. Всё выглядит так, будто здесь не живут, а демонстрируют.

Ни одного лишнего элемента. Ни одного тёплого пятна.

Как витрина.

Или клетка.

Двигатель глохнет.

— Выходи, красавица, — бросает тот, что спереди.

Я выдыхаю и открываю дверь.

Ночной воздух холодный, но после машины кажется почти свежим.

Я делаю шаг наружу, и сразу ощущаю на себе взгляды.
Они уже вышли. Все трое.

— Что встала? Пошла, — нетерпеливо говорит один из них.

2

Я захожу в комнату.

Свет включается сам — мягкий, тёплый, разлитый по стенам так ровно, что сначала даже не понимаешь, откуда он идёт.

Спальня большая, но не кажется пустой. Скорее… сдержанной. Всё выдержано в светлых, спокойных тонах: молочный, серый, немного тёплого бежевого. Никаких ярких пятен, ничего лишнего.

Кровать широкая, с низким мягким изголовьем, застелена идеально — как в отеле, куда приезжают на одну ночь и не оставляют следов. Ткань плотная, дорогая на вид, без складок.

У стены — встроенный шкаф, гладкий, без ручек. Его почти не видно, будто он часть стены. Небольшой стол у окна, аккуратное кресло. На полу ковёр — светлый, приглушённый, такой, по которому хочется идти осторожно, чтобы не испачкать.

Окно в пол, но шторы уже закрыты. Плотные, тяжёлые. За ними — ночь.

Ни одной личной вещи.

Ни одной мелочи, которая говорила бы, что здесь кто-то живёт.

Гостевая.

Или временная.

Что ж… не так плохо.

Я прохожу внутрь и сажусь на край кровати.

Матрас мягко прогибается, слишком комфортно для всего происходящего.

Несколько секунд просто сижу, глядя перед собой.

Мысли двигаются медленно, будто через вязкую воду.

Что дальше…

Наверное, ничего.

Наверное, надо просто сидеть.

Ждать.

Как всегда.

Я сижу и жду. Время тянется вязко, будто застряло между минутами. В комнате тихо, но эта тишина не успокаивает — она давит, заполняет всё пространство, не оставляя воздуха.

Потом из глубины дома доносится звук.

Сначала глухой, почти незаметный. Потом — резче.

Крик.

Он рвётся, ломается, будто человеку не дают договорить до конца. Не слова — один сплошной страх, вырванный наружу.

Я замираю.

Сердце сжимается так резко, что становится трудно дышать.

Ещё какой-то звук — глухой, тяжёлый, словно что-то ударилось о стену.

И снова тишина.

Но уже другая.

Гуще. Тяжелее.

Я опускаю взгляд на свои руки. Пальцы дрожат, и это невозможно остановить.

Ладно.

Я просто сижу дальше. Как будто ничего не слышала. Как будто это не имеет ко мне отношения.

Дверь открывается без стука.

Я вздрагиваю.

Он входит спокойно, это его дом ...

Талгат

Останавливается у двери и смотрит на меня.

Долго.

Без спешки.

Его взгляд не холодный — в нём вообще почти нет эмоций. Пустота, в которой не за что зацепиться. Ни злости, ни интереса, ни раздражения. От этого становится только хуже.

— Расположилась.

Он не спрашивает.

Просто фиксирует факт.

Я невольно выпрямляюсь.

— Да… спасибо, — отвечаю тихо.

Голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Он делает шаг вперёд.

Потом ещё один.

Комната будто становится меньше. Воздух тяжелеет, и дышать становится труднее.

Он подходит ближе, останавливается у кровати.

Смотрит.

Не в глаза.

Скользит взглядом по мне, медленно, оценивающе. Как будто я не человек, а вещь, которую нужно проверить перед тем, как решить, пригодна она или нет.

Я стараюсь не двигаться.

Даже дышать тише.

— Тихая, — говорит он наконец.

Ровно.

— Это хорошо.

Где-то в доме снова глухо стукает.

Я невольно дёргаюсь.

Он замечает это сразу.

Чуть склоняет голову, и в его взгляде впервые появляется что-то живое — интерес.

— Слышала?

Я молчу.

— Привыкнешь.

Сказано так спокойно, будто речь о скрипе пола, а не о криках.

По спине проходит холод.

Он подходит ближе. Слишком близко.

Я чувствую его присутствие почти физически — как давление.

Он наклоняется немного вперёд, не касаясь, но этого и не нужно.

— Главное правило, Вера… — говорит он тихо.

Голос становится ниже.

— Не доставляй проблем.

Я киваю сразу.

Слишком быстро.

— Умница.

В голове сразу слишком много мыслей. Они путаются, сбиваются, но одна пробивается чётко:

опасный.

С ним нельзя спорить. Нельзя задевать. Нужно говорить так, чтобы он не захотел проверять тебя на прочность.

— Проблем не будет, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он ухмыляется.

Не весело.

— Вот и отлично…

Секунду молчит, будто решает, сколько мне можно сказать.

— Моя помощница по дому сегодня… не в форме. Голова болит.

Интонация почти не меняется, но почему-то от этих слов становится не по себе.

— Направо от входа кухня. Приведи там всё в порядок. На сегодня хватит.

Работа.

Обычная.

Я почти выдыхаю.

— Хорошо.

Он уже отворачивается, но останавливается у двери.

Не спешит уходить.

— Во дворе охрана. Камеры тоже везде, — говорит спокойно. — Без глупостей.

И добавляет чуть тише:

— Лучше не зли меня.

Я сглатываю.

— Не буду.

Он оборачивается.

И улыбается.

Вот теперь по-настоящему страшно.

Не потому что угрожает.

Потому что ему, кажется, даже не нужно.

Он выходит.

Дверь закрывается тихо, почти мягко.

Я остаюсь одна и только тогда позволяю себе выдохнуть. Долго. С шумом.

Ну что, Вера.

Всё не так плохо.

Жива. Цела. В тёплой комнате, не в подвале и не в багажнике. Уже достижение.

Поживёшь с комфортом. Отдохнёшь от родителей.

Мысль звучит почти смешно.

Отдохнёшь.

Я коротко усмехаюсь себе под нос и поднимаюсь с кровати.

Ладно.

Если выберусь отсюда… я больше никуда не поеду за ними. Ни за идеями, ни за долгами. Буду жить сама. Где угодно. Как угодно. Но отдельно.

Без чемоданов у двери.

Без «ещё чуть-чуть, и всё получится».

Я открываю дверь и выхожу в коридор.

Он всё такой же — гладкий, тихий, чужой.

Поворачиваю направо, как он сказал.

Кухня находится сразу.

И на секунду я замираю на пороге.

3

Я влетаю в комнату и захлопываю дверь.

Слишком резко.

Стою, прижавшись к ней спиной, и пытаюсь отдышаться.

На душе неспокойно.

Неправильно.

Может… надо было что-то сделать? Схватить первое попавшееся и ударить. Стулом, вазой — чем угодно.

Я сжимаю пальцы.

Оставила.

Просто ушла.

Оставила человека там.

Становится противно от самой себя.

Тишина держится недолго.

Снизу раздаётся шум.

Быстрые шаги — тяжёлые, резкие. Кто-то почти бежит по лестнице.

Хлопок двери.

И его голос.

Громче, чем раньше.

Жёстче.

— Я сказал — хватит истерик!

Звук отражается от стен, поднимается вверх.

— Ты не дома! — продолжает он. — Здесь не будет так, как ты привыкла!

Что-то глухо ударяется.

Она что-то отвечает, но слов не разобрать — только всхлипы, срывающийся голос.

— Слушай меня внимательно, — его голос становится ниже, опаснее. — чем быстрее ты это поймёшь, тем проще тебе будет.

Секунда тишины.

Короткая.

— Не будешь орать — никто тебя не тронет, — добавляет он уже спокойнее. — Будешь устраивать сцены — сама же пожалеешь.

Снова её голос.

Тихий.

Ломается на каждом слове.

Я закрываю глаза.

Сажусь на кровать.

Сердце колотится.

Вроде, он не бежит за ней.

Хорошо.

Как же хорошо.

А то… пришлось бы выбегать следом.

Мысль неприятная, но упрямая. Я отгоняю её, беру контейнер и сажусь на край кровати.

Ем медленно.

Даже не потому что голодна — просто нужно чем-то занять руки.

Мясо. Пахнет нормально. Похоже на ресторанное, аккуратно нарезанное, без лишнего жира. Холодное уже, но это даже лучше — не так чувствуется вкус.

Я жую, почти не разбирая.

В голове всё равно шум.

Да уж.

Ну и денёк.

Я ставлю контейнер на тумбочку, смотрю на него пару секунд, будто он может что-то объяснить.

Потом снимаю джинсы, отбрасываю их к креслу и забираюсь под одеяло.

Ткань мягкая, тёплая.

Чужая.

Я укутываюсь, поворачиваюсь на бок, закрываю глаза.

Сон не приходит.

Сначала просто лежу.

Потом начинаю проваливаться — резко, обрывками.

Сквозь это слышно дом.

Где-то что-то стукает.

Иногда — глухо, будто за стеной.

Иногда — ближе.

Что-то брякает, как будто задевают металл.

Я открываю глаза в темноте, прислушиваюсь.

Тишина.

Потом снова.

Я переворачиваюсь на другой бок, натягиваю одеяло выше.

Сердце бьётся быстрее, чем должно.

Каждый звук цепляет.

Каждый.

Я не понимаю, сколько проходит времени.

Час. Два. Больше.

Сон приходит рывками, не до конца. Как будто не даёт расслабиться.

И только под утро я наконец проваливаюсь глубже.

Без снов.

Просто в темноту.

Утро наступает слишком быстро.

Я открываю глаза и несколько секунд просто лежу, не двигаясь, пытаясь понять, где я.

Потом вспоминаю.

И сразу становится холодно.

Не выспалась. Голова тяжёлая, тело ватное, но внутри всё ещё слишком много эмоций, чтобы просто лежать дальше.

Я поднимаюсь, нахожу дверь в душ — прямо в комнате. Вода тёплая, почти горячая. Слишком долго стою под струями, будто пытаюсь смыть вчерашний день.

Не выходит.

Одеваюсь. Те же вещи, аккуратно сложенные. Всё на месте, как будто никто сюда не заходил.

Беру контейнер, выхожу в коридор.

Дом встречает тишиной.

Глухой. Пустой. Как будто здесь никто не живёт.

Я нахожу кухню, выбрасываю контейнер, машинально оглядываюсь.

Никого.

Солнце уже пробивается через окна. Свет ложится на пол ровными полосами, но не делает пространство теплее. Только подчёркивает, насколько здесь всё… безжизненно.

Что делать?

Я подхожу к окну.

Во дворе стоит охранник.

Высокий, в тёмной одежде. Стоит спокойно, почти неподвижно. Как часть пейзажа.

Я колеблюсь секунду.

Потом всё-таки выхожу.

Дверь открывается легко.

Воздух снаружи холоднее, чем внутри дома. Свежий. Настоящий.

Я делаю несколько шагов.

Он сразу поворачивает голову в мою сторону.

Замечает.

Конечно замечает.

Я останавливаюсь на расстоянии.

— Доброе утро… — говорю осторожно. — А можно тут погулять?

Он смотрит на меня.

Без интереса.

Без удивления.

Как будто уже слышал это много раз.

Оценивает быстро, привычно.

— Можно, — отвечает он спокойно. — По двору.

Коротко кивает в сторону.

— За ворота не подходить.

Я киваю.

— Хорошо.

Он чуть прищуривается.

— И без фокусов.

Голос остаётся ровным, но в нём появляется усталость. Не от меня — от ситуации в целом.

— Здесь все сначала гулять хотят, — добавляет он, отворачиваясь. — Потом либо успокаиваются… либо перестают спрашивать.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— А… если просто пройтись? — уточняю.

Он хмыкает тихо.

— Ходи. Дыши воздухом. Это не запрещено.

Секунда.

— Пока не начинаешь забывать, где находишься.

Я молчу.

Он больше не смотрит на меня.

Как будто разговор уже закончен.

Я стою ещё пару секунд.

Потом делаю шаг вперёд.

Двор большой.

Я нахожу мягкую зону у стены — низкий диван, светлая обивка, аккуратный столик.

Сажусь.

Осторожно, почти на край.

Сижу, не двигаясь.

Что делать — не знаю. Главное, чтобы не трогали. Главное — никого не бесить.

Чуть откидываюсь на спинку. Солнце попадает в лицо, но теплее от этого не становится.

Дверь за спиной открывается.

Я это не вижу — чувствую.

Он выходит на задний двор, не спеша. Останавливается, осматривается, потом переводит взгляд на меня.

— Гуляешь?

Голос хриплый, после сна. Тихий, но от него всё равно становится не по себе.