Не в фокусе

1 глава

Последний аккорд тревожного джаза замер в студии, растворившись в гуле ночного города за окном. Алиса откинула голову, чувствуя, как капли пота скатываются по позвоночнику. Её дыхание ровное, натренированное годами йоги, но в груди все еще бился тот же дикий ритм, что и в саксофоновом соло. Танец в пустой студии после полуночи был её тайным ритуалом, способом вытрясти из мышц статичный день, проведённый за компьютером. Здесь, в темноте, под музыку, которую она никому не ставила бы днём, она чувствовала себя свободной. И совершенно одинокой.

Стеклянная дверь душа была холодной. Она стояла под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя не только пот, но и навязчивую мысль: завтра — встреча с агентом. И пустое портфолио для проекта «Атланты», где должны были быть мужские портреты, полные скрытой силы и… человечности. Непостановочной. Настоящей. Такой, которую она не могла поймать уже месяцы.

Её размышления были грубо прерваны глухим, методичным стуком сверху. Раз-два, раз-два. Пауза. Снова. Как будто кто-то отбивал мяч об пол. В такт. Идеально ровно. В три часа ночи.

«Новый сосед», — с раздражением подумала Алиса, заворачиваясь в старый, мягкий халат. Накануне днём она видела грузчиков, вносящих минималистичную мебель и коробки с логотипами дорогих спортивных брендов. Богатый мажор, решила она тогда. Теперь ее диагноз подтверждался: эгоист, не думающий ни о ком вокруг.

Стук не прекращался. Он бил по её нервам, разрушая остатки ночного умиротворения. Решение созрело быстро. Она налила в чашку остывшего крепкого кофе (её оружие в ночных дедлайнах) и, не раздумывая, пошла наверх.

Дверь открылась почти сразу, будто её ждали. И Алиса на мгновение потеряла дар речи.

Он был высок. Широкие плечи заполняли весь дверной проем. На нем были черные спортивные шорты и ничего больше. Тело — это был не фитнес-блогерский качок переросток, а функциональная, мощная сила, покрытая бледными шрамами-отметинами на коленях и плече. Влажные темные волосы свидетельствовали о недавнем душе. И глаза… Холодные, серые, как лед. В них не было ни капли смущения или извинения. Только усталое раздражение.

— Да? — его голос был низким, слегка хриплым, и резал тишину.

Алиса встряхнулась, подняв подбородок. Она протянула ему чашку.
— Добро пожаловать в дом. Поздравить с новосельем не могу — вы только что убили мой творческий процесс. И, кажется, бетонную плиту. Кофе? Без кофеина. Вам, судя по ритму, и так достаточно энергии на десятерых.

Он медленно опустил взгляд на чашку, потом снова поднял на неё. Уголок его рта дёрнулся — не в улыбку, а в нечто, похожее на презрительное недоумение.
— Я не пью кофе после шести. И мне нужно было проверить пол на сосредоточение. Тренерское чутьё. Старая привычка.

— В три ночи? — её голос зазвенел. — Есть чудесные изобретения — фитнес-клубы. И наушники.

— Мои вещи ещё не распакованы, — парировал он, словно отбивая атаку. — А вибрацию от вашего «творческого процесса» я чувствовал ещё час назад. Бетон, знаете ли, прекрасный проводник звука. Особенно басов.

Она покраснела. От ярости и… странного стыда. Он слышал её. Слышал её частный, интимный танец.
— Я… работала, — выдавила она.

— Под «Take Five» в половине третьего ночи? Интересный график, — в его глашах мелькнула искорка чего-то острого, любопытного. — Фотограф, да? Видел коробки с оборудованием у лифта.

— Да, — Алиса скрестила руки на груди, чувствуя себя вдруг уязвимой в своем старом халате перед этой скалой из плоти и раздражения. — И мне завтра рано вставать. На настоящую работу. Которая требует тишины и сосредоточения. Не знаю, знакомы ли вам эти понятия.

Он наклонил голову, изучая её. Взгляд скользнул по её влажным волосам, задержался на цепочке с крошечным старинным объективом на шее, вернулся к глазам.
— Сосредоточение — единственное, с чем у меня никогда не было проблем, соседка. Тишина… — он сделал паузу, и в его глазах на миг промелькнула тень, глубокая и усталая. — С тишиной сложнее. Доброй ночи. И уберите свой кофе. Он воняет дешёвой жижей.

Он мягко прикрыл дверь перед её носом.

Алиса стояла на лестничной площадке, сжимая в руках злополучную чашку. В ушах звенела тишина, теперь казавшаяся зловещей. И одинокая нота ярости, смешанной с чем-то ещё — с острым, нежеланным интересом.

Она спустилась в свою студию, где все ещё витал призрак музыки. На большом мониторе замерла последняя сделанная ею вечером фотография — размытый силуэт в движении, игра света на стекле. Неидеальный кадр. Живой.

Она взглянула на него, потом — на потолок, откуда больше не доносилось ни звука.
«Проверка пола на сосредоточение», — мысленно повторила она его слова с сарказмом.
Но вдруг представила: этот огромный, молчаливый человек в пустой, необжитой квартире, методично, с пугающей дисциплиной, отбивающий мяч об пол. Не от радости. Не для игры. А чтобы заглушить что-то. Ту самую тишину, с которой у него «сложнее».

Алиса медленно села перед компьютером, стерла размытый силуэт и открыла чистый документ. В графе «Идея» она вывела одним словом: «Атланты». А ниже, почти неосознанно, дописала: «Сосед. Раздражитель. Лёд. Шрамы. Тишина?»

А наверху, за бетонной плитой, Матвей Соколов стоял посреди коробок, сжимая в руке теннисный мяч. Он прислушивался к тишине снизу. Глухой, плотной, обиженной. Он выдохнул. Из соседки-фотографа получился бы отвратительный сосед. Слишком наблюдательный. Слишком… яркая в своей ночной ярости. Он поймал взгляд её глаз — карих, вспыхнувших, как темный янтарь на свету. В них не было страха. Была атака.

«Хуже не придумаешь», — пробормотал он, швыряя мяч в дальний угол, где тот бесшумно приземлился на ковер. Но почему-то мысль о том, что внизу есть кто-то живой, кто-то, кто тоже не спит и борется с какими-то своими демонами под странный джаз… от этого тишина в его новой, чужой квартире стала чуть менее невыносимой. И чуть более опасной.

2 глава

Запах свежей краски и пыли в воздухе — фирменный аромат амбиций. Матвей обходил периметр просторного, пока еще пустоватого помещения своего нового клуба «Next Level», прислушиваясь к эху своих шагов. Концепция была безупречной: не просто фитнес, а экосистема для тех, кто, как и он, не умеет останавливаться. Зона кроссфита с запахом железа и пота. Тихое пространство для йоги с панорамными окнами. Бассейн, сияющий бирюзовой гладью под встроенными светильниками. Все было выверено до миллиметра, как траектория идеальной подачи.

Но сегодня эта идеальность давила. В висках стучало — не от усталости, а от той самой тишины, которая прокралась сюда, в его святилище. Тишины не физической, а смысловой. Ожидание. Предвкушение открытия, которое должно было стать его новой победой. А что потом? Бесконечные переговоры, графики, отчеты?

В кармане завибрировал телефон. Иван, его агент и бывший партнер по команде.
— Мэтт, привет. Есть движение по тому пиару. Нашел фотографа. Стильно, дерзко, не как у всех. Готов портфолио скинуть.

— Скидывай, — отозвался Матвей, подходя к окну. Внизу копошился город, слепой к его внутренним бурям.

На экране телефона всплыли изображения. Резкие, контрастные, полные… нервов. Не гламурные карточки, а что-то вырванное из жизни. Пожилой музыкант с морщинами, как карты судьбы, на лице. Девушка-балерина за кулисами, с облупившимся лаком на пальцах ног и бесконечной усталостью в позвоночнике. В каждом кадре была правда, неудобная, колючая, но затягивающая. И подпись: Алиса Вишневская.

Лед в груди Матвея сдавил еще сильнее. Соседка. Янтарные глаза. Кофе, который «воняет дешёвой жижей». Судьба, казалось, издевалась над ним с особой изощренностью.

— Она согласна? — спросил он, и его собственный голос прозвучал отстраненно.

— Договорились о встрече завтра в ее студии. Но, Мэтт, она… специфическая. Говорит, не снимает «глянцевые обложки». Хочет какую-то «историю» видеть. Ты уверен? Может, поищем кого-то…

— Нет, — перебил Матвей. В его голове всплыл ее взгляд — вызов без слов. Она видела в нем «мажора», эгоиста. И, черт возьми, возможно, была недалека от истины. Но в ее фотографиях была та самая настоящность, которой так отчаянно не хватало его новому, отлакированному имиджу. Риск. — Адрес пришлешь.

Он отключился и снова посмотрел на фотографию балерины. На то, как свет ловил капельку пота на ее виске. «Перестань позировать», — словно говорил каждый ее кадр. Сложная задача. Но он никогда не отступал перед сложностью.

---

В ее студии пахло кофе, древесной смолой (она обрабатывала рамы) и творческим хаосом, который, как Матвей тут же отметил про себя, был тщательно организован. Свет падал под строго выверенным углом, отбрасывая драматические тени на кирпичную стену, увешанную пробными отпечатками. Алиса стояла спиной к двери, разглядывая огромный монитор. На экране — крупный план рук, исчерченных венами и краской.

Она обернулась, услышав его шаги. На ней были черные узкие джинсы и просторная белая рубашка, закатанная до локтей. Никакого макияжа. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались блондинестые пряди. Она выглядела опасно сосредоточенной.

— Соколов, — произнесла она без улыбки, больше констатируя факт, чем приветствуя. — Проходите. Иван предупредил о ваших… потребностях. Новый образ. Не спортсмен, а бизнесмен-лидер. Сильный, современный, надежный. — Она перечислила это с легкой, едва уловимой иронией в голосе, как будто зачитывала скучную инструкцию.

— Именно так, — кивнул Матвей, останавливаясь посреди комнаты. Он чувствовал себя здесь инородным телом, слишком большим, слишком «физическим» для этого пространства, наполненного тонкими материями.

— Проблема в том, — продолжила Алиса, скрестив руки, — что я не снимаю слова. Я снимаю суть. А то, что вы описали — это набор клише. Билборд. Мне интересно то, что за этим. Почему «не спортсмен»? Что вы прячете?

Его спокойствие дало трещину. Он не ожидал такой прямой атаки с порога.
— Я ничего не прячу, — ответил он, и голос сам по себе стал ниже, оборонительным. — Я строю. Новую жизнь. После спорта.

— А что было не так со старой? — она наклонила голову, и ее взгляд стал похож на объектив, выстраивающий резкость. — Кроме того, что она закончилась.

Матвей почувствовал, как сжимаются мышцы его челюсти. Она касалась самого больного, даже не подозревая об этом. Или подозревая?
— Она закончилась вовремя, — выдавил он. — Как и эта дискуссия, если она не о съемке. Я пришел за профессиональной услугой, не за психоанализом.

Алиса медленно обошла его, оценивающе. Он выдержал этот взгляд, неподвижный, как скала.
— Хорошо, — наконец сказала она, и в ее голосе появились деловые нотки. — Деловое предложение. Я согласна вас снять. Но не так, как вы хотите. Мы делаем серию. Не в костюме и не с гантелями. Мы снимаем переход. Между тем, кем вы были, и тем, кем становитесь. Между телом машины и… человеком, который им управляет. Это будет честно. И, возможно, именно то, что нужно вашему бренду — глубина, а не просто блеск.

Он молчал, обдумывая. Её предложение было рискованным. Раскрываться перед этим цепким, наблюдательным взглядом? Это было страшнее, чем любое финальное сражение на корте.

— А что я получу, кроме «глубины»? — спросил он. — Гарантии результата?

— Гарантию того, что это будет не фальшиво, — парировала она. — И… нормальный кофе. Если будете вести себя прилично.

Впервые за время встречи что-то дрогнуло в его каменном выражении. Почти неуловимо.
— Это входит в стоимость?
— Это входит в условия перемирия, сосед.

Он взглянул на ее руки, испачканные чернилами и пылью, на ее серьезное, умное лицо. Она не льстила, не заигрывала. Она работала. И в этом была странная честность.

— Ладно, — сказал Матвей, и это слово прозвучало как капитуляция перед неизвестностью. — Где и когда начинаем?

— Здесь, — Алиса махнула рукой. — Завтра. В семь утра. Придете в том, в чем тренировались в последний раз перед… окончанием. И принесите с собой одну вещь. Которая символизирует для вас ту жизнь. Не трофей. Что-то личное.

3 глава

Семь утра.

Студия Алисы была залита холодным светом раннего солнца, который резал комнату по диагонали, выхватывая из полумрака пылинки, парящие в воздухе. Алиса уже была на ногах. Она расставляла световое оборудование с нервной, почти лихорадочной точностью. Софтбокс здесь, отражатель там. Она проверяла камеру, настраивала баланс белого. Все должно было быть идеально. Чтобы потом — сознательно — это совершенство можно было разрушить.

Она услышала его шаги на лестнице еще до стука в дверь. Тяжелые, мерные. Не как у человека, идущего на творческую съемку. Как у солдата, выходящего на плац. Она сделала глубокий вдох и открыла.

Матвей стоял на пороге. Не в деловом костюме, не в спортивной форме нового поколения. На нем были старые, выцветшие до серого цвета спортивные штаны и простая черная футболка, на которой проступали разводы от пота, так и не отстиравшиеся до конца. В руке он держал небольшой потертый рюкзак. Он выглядел голым. Не физически, а эмоционально. Без своего привычного бронежилета из статуса и имиджа.

— Входите, — сказала Алиса, пропуская его. Её голос звучал ровно, профессионально. — Кофе на столе. Тот самый, с «дешевой жижей». По вашему вкусу.

Он молча прошел внутрь, поставил рюкзак на пол и кивком поблагодарил за кофе, но не притронулся к нему. Его взгляд скользнул по подготовленной площадке для съемки — простому деревянному табурету на фоне грубой мешковины.
— И что теперь? Садиться и улыбаться? — в его тоне прозвучала привычная защитная ирония.

— Нет, — Алиса взяла камеру. — Сначала — ваша вещь. То, что вы принесли.

Матвей замер на мгновение, словно перед прыжком в ледяную воду. Затем он наклонился, расстегнул рюкзак и достал оттуда мяч. Но это был не блестящий новый снаряд с логотипом турнира. Это был облезлый, потерявший ворс, мятый кусок желтого фетра. На нем едва читались черные буквы, и одна сторона была заплатана грубыми стежками.

Алиса подошла ближе, камера пока молчала. Она смотрела не на мяч, а на его руки. Как его большие, сильные пальцы, привыкшие к мощным ударам, с нежностью, граничащей с болезненностью, обхватили эту потрепанную вещицу. В этом жесте была вся история. Гордость и боль. Любовь и потеря.

— Расскажите про него, — тихо сказала она, не поднимая глаз от видоискателя, который пока был опущен.

Матвей смотрел на мяч в своих ладонях. Казалось, он уходит куда-то глубоко внутрь себя.
— Мой первый тренер… он был тираном с добрым сердцем. Говорил, что мяч — это твоя душа на корте. Если относишься к нему как к расходнику, так же будешь относиться и к своей цели. Этот… — он слегка сжал мяч, — это моя душа. По нему я бил до крови на асфальтовых кортах. Им я отбивал последнюю подачу на своем первом «взрослом» турнире в семнадцать. И… — его голос надломился, стал тише, — я держал его в руке, когда понял, что больше никогда не смогу подать так, чтобы выиграть.

В студии воцарилась тишина. Не та, что давила, а другая — напряженная, насыщенная, как воздух перед грозой. Алиса медленно подняла камеру. Щелчок затвора прозвучал негромко, но в тишине он отозвался как выстрел.

— Теперь сядьте, — сказала она, голос стал мягче, но не потерял твердости. — На табурет. Держите мяч. И не смотрите на меня. Смотрите на него.

Он повиновался. Сел, сгорбившись, уставившись на старую кожу в своих руках. Поза была неестественной для его всегда прямой спины. Он выглядел усталым. По-настоящему, до костей.

Алиса начала снимать. Щелчки затвора сливались в ритмичную трель. Она двигалась вокруг него, как охотник, выискивая ракурс. Она ловила игру света на его опущенных веках, на напряженной линии скулы, на мышцах предплечья, которые все еще рефлекторно сжимались, будто держали ракетку.

— Вы думаете о том ударе? — спросила она, не переставая снимать.
— О каком? — его голос был приглушенным.
— О том, последнем. Который не смогли нанести.

Матвей вздрогнул, словно её слова были уколом. Он поднял на нее взгляд, и в его серых глазах вспыхнула буря — гнев, боль, растерянность.
— Вы переходите границы, — прошипел он.

— Нет границ, — парировала Алиса, останавливаясь прямо перед ним, камера на уровне его лица. — Есть только правда. И она сейчас у вас в глазах. Не прячьте её. Дайте мне её.

Он сжал мяч так сильно, что пальцы побелели. Дышал тяжело, грудью.
— Что вы от меня хотите? — его вопрос прозвучал как крик, заглушенный тишиной студии. — Чтобы я рыдал здесь? Чтобы вы сделали красивую картинку страдания для своей выставки? Это то, что вам нужно?

Это был момент. Алиса опустила камеру. Она сделала шаг к нему, нарушив профессиональную дистанцию.
— Мне нужно, чтобы вы перестали улыбаться, когда вам больно, — сказала она тихо, но с невероятной интенсивностью. — Мне нужно, чтобы вы показали того парня с асфальтового корта. Того, кто бился до крови. Не чемпиона. Человека. Потому что именно человек строит бизнес. Именно человек боится тишины. Именно человек… — она запнулась, — может быть интересен.

Они смотрели друг на друга через узкое пространство, наполненное пылью и утренним светом. Его защита треснула. В его взгляде было дикое, животное непонимание: почему эта женщина с камерой, эта раздражающая соседка, требует от него того, чего не требовал ни один тренер, ни один психолог, ни один журналист?

Медленно, будто против своей воли, он снова опустил глаза на мяч. Его плечи опустились. Маска чемпиона, бизнесмена, непобедимого соседа — растаяла. Осталось только изнеможение. Глубокое, всепоглощающее. И принятие.

Он сидел, держа в руках свою юность, свою мечту, свою потерю. И Алиса снова подняла камеру. Она снимала не портрет, а преображение. Тень боли на лице. Дрожь в губах, которую он кусал, чтобы сдержать. Свет, который падал на его согнутую спину, делая его вдруг меньше, хрупким.

Она снимала, пока не почувствовала, что больше не может. Пока её собственное сердце не начало биться в унисон с этой немой агонией.