Не Верь Никому, Кроме Пса

Не Верь Никому, Кроме Пса

Не Верь Никому, Кроме Пса

Оглавление

Аннотация. 3

Эпилог. 5

Глава 1. Читая себя. 24

Глава 2. Сыч. 36

Глава 3. Предложение. 48

Глава 4. Тайна. 65

Глава 5: Слежка. 78

Глава 6: Смерть. 102

Глава 7. Секрет артефакта. 158

Глава 8. Возвращение. 182

Глава 9. Наёмники. 209

Глава 10. Обновление. 226

Глава 11. «Янтарь». 250

Глава 12. Хижина. 255

Глава 13. Тайна. 276

Глава 14. «Не верь никому, кроме пса». 289

Эпилог

Разум вернулся не сразу. Это было похоже на всплытие с огромной глубины, куда не проникает солнечный свет — сначала полная, вязкая, всепоглощающая чернота, в которой тонут не только звуки и образы, но и само понятие времени. А потом — толчок. Резкий спазм где-то в затылке, и темнота начинает пульсировать, сжиматься и разжиматься в такт ударам сердца, которое он еще не чувствует, но которое уже есть.

Следующий этап — боль. Она не возникла мгновенно, она просочилась в сознание медленно, как вода сквозь песок, по капле заполняя собой пустоту. Сначала это была просто тупая, вибрирующая боль в затылке, отдающая эхом в глазницы. Казалось, кто-то невидимый уперся пальцами ему в череп изнутри и пытается раздвинуть кости. Потом к ней присоединилась ноющая, выкручивающая суставы ломота во всем теле — мышцы ныли так, будто он не лежал без сознания, а несколько часов подряд таскал тяжелые камни.

Последним пришло обоняние. Оно ворвалось в еще неокрепшее сознание грубо и бесцеремонно, перебивая боль и заставляя мозг фиксировать реальность. Запах был сложным, слоеным. Основой служил тяжелый, влажный дух сырой земли — пахло глубокой лесной подстилкой, перегнившими листьями и грибницей, которую кто-то потревожил. Поверх этого плотным слоем легла металлическая горечь старой ржавчины, кажется, она источалась из самой почвы, въевшись в нее навсегда. И самым тошнотворным, самым пугающим был третий слой — сладковатый, приторный, притормаживающий. Так пахнет разлагающаяся органика, смешанная с чем-то химическим, неестественным, от чего слизистая гортани начинает слегка зудеть, а организм рефлекторно пытается очистить легкие сухим, надсадным кашлем.

Он открыл глаза.

Это действие потребовало невероятного усилия — веки казались налитыми свинцом, ресницы слиплись от въевшейся грязи. Над ним нависало небо. Низкое, свинцовое, тяжелое. Оно не просто висело — оно давило, создавая ощущение, что пространство сплющено, сжато гигантским прессом. Привычного дождя не было, но влага, казалось, сочилась прямо из воздуха, проникая под одежду, оседая на лице липкой, холодной пленкой, от которой по спине бежали мурашки.

Он лежал на боку, щекой уткнувшись во что-то мягкое и холодное. Пришлось сделать усилие, чтобы понять: это мох. Густой, бурый, пропитанный водой насквозь, как губка. Он холодил щеку мертвенным холодом, и этот холод был единственным, что сейчас казалось реальным. Герой попытался пошевелиться. Сначала пошевелил пальцами рук — они послушались, хотя кончики онемели и плохо гнулись. Затем согнул ногу в колене — сустав отозвался тупой болью, но движение удалось. Опираясь на локти, с хриплым выдохом, больше похожим на стон, он приподнял корпус и сел.

Мир качнулся перед глазами, как палуба корабля во время сильной качки. Пришлось зажмуриться, переждать приступ тошноты и головокружения. Когда он снова открыл глаза, то увидел лес.

Это был лес. Но лес, пораженный страшной, неизлечимой болезнью. Вокруг высились деревья, но они не стремились вверх, к этому свинцовому небу, как положено здоровым деревьям. Они росли, скрючившись, переплетаясь между собой искривленными, узловатыми ветвями, будто в последней, предсмертной судороге пытались найти опору друг в друге, чтобы не рухнуть. Стволы покрывали странные наросты, похожие на древесные опухоли, из которых сочилась янтарная, застывшая смола. Листва, там, где она еще сохранилась, имела бурый, ржавый, неестественный оттенок, словно растения выжгло изнутри невидимым пламенем.

Тишина стояла абсолютная, вакуумная. Она давила на барабанные перепонки, создавая ощущение, что уши заложило, хотя он дышал носом свободно. Не было слышно ни птиц, ни стрекотания насекомых, ни даже шелеста ветра в этой больной листве. Воздух застыл. Казалось, сама природа здесь затаила дыхание, прислушиваясь к чему-то, что таится в глубине этого мертвого леса.

Он медленно, все еще боясь резких движений, ощупал себя. На нем была старая, многократно штопаная полевая куртка защитного цвета. Швы на рукавах стянуты суровыми нитками, карманы оттопырены, на локтях — грубые заплаты из другой, более плотной ткани. Куртка была чужой — он это понял сразу по тому, как непривычно сидела она на плечах, как тер жесткий воротник шею.

Он методично, натренированными движениями, которые пришли неизвестно откуда, обшарил карманы. Все они были пусты, если не считать одного — левого нагрудного. Пальцы нащупали там твердый, гладкий предмет, который, к его удивлению, источал слабое, но отчетливое тепло, контрастирующее с промозглым холодом воздуха.

Он вытащил находку наружу.

Это был артефакт. Он понял это мгновенно, хотя не мог бы объяснить, откуда взялось это знание. Небольшой, размером с крупное куриное яйцо, идеально отполированный, матово-черный камень. Он лежал на ладони тяжело, весомее, чем должен быть камень такого размера. Но самое удивительное начиналось, когда он всматривался в него чуть дольше пары секунд. В самой глубине этой черноты, в недрах камня, вспыхивали и гасли крошечные звезды. Они не двигались хаотично, они пульсировали в определенном ритме, складываясь в причудливые созвездия, напоминающие чьи-то далекие, мудрые и равнодушные глаза. От камня исходило сухое тепло, которое проникало не в мышцы и кости, а куда-то глубже — в самую душу. И вопреки всякой логике, это тепло не согревало тело, оно успокаивало мысли. Успокаивало настолько сильно и глубоко, что паника, готовая вот-вот подняться из подсознания, отступала, мысли начинали течь медленно, тягуче, как зимний мед или патока, теряя свою остроту и опасность.