Не за мной

Не за мной

Вера сидела на холодном полу ванной, подтянув колени к груди. Плечи дрожали не от холода — от пустоты, которая весь вечер давила изнутри, как тесная куртка на мокром теле.

Ванна была набрана почти до краёв. Вода успела остыть. От неё тянуло дешёвым гелем для душа, сыростью и табачным дымом.

На краю раковины лежала смятая пачка сигарет. Рядом — телефон с чёрным экраном.

Ни одного нового сообщения.

Вера смотрела в зеркало и не сразу узнавала своё лицо. Глаза припухли. Волосы слиплись у висков. Лицо было ещё детским, но рот уже держался так, будто она слишком долго молчала там, где надо было кричать.

За стеной, в комнате родителей, было тихо.

Они были дома. Она знала это точно. Но это ничего не меняло. Они давно научились присутствовать так, чтобы их не было. Где-то в ноутбуках, звонках, таблицах, в своём бесконечном бизнесе, где всё срочно и всё важнее живого человека.

В голове, как заноза, крутились строчки:

Маленькая девочка со взглядом волчицы…

Она зажмурилась, но слова не ушли. Наоборот, подошли ближе. Стали как чужое дыхание у уха.

Не мысль.

Не память.

Как будто кто-то в полутьме комнаты тихо, нараспев, повторял их только для неё.

Вера ещё раз нажала на экран телефона и сразу поняла, что делает это по привычке. Ждать было некого.

Положила телефон обратно.

Посмотрела на нож у раковины.

Отвела взгляд.

Снова посмотрела.

Он лежал здесь уже час. Может, больше. Всё это время она делала вид, что решение ещё не принято, хотя вечер давно свернулся именно в эту точку: ванна, тишина, нож, вода, в которую можно лечь и ничего больше не объяснять.

Вера медленно поднялась. Колени были ватными. Она стянула с края ванны полотенце, бросила его на кафель, чтобы не скользить, и села на бортик.

Нож лежал на стиральной машине.

Обычный кухонный нож с тёмной ручкой.

Она смотрела на него долго, почти спокойно. Потом взяла. Металл оказался неожиданно тёплым — будто его уже держали до неё.

Никакой последней мысли не пришло.

Ни про родителей.

Ни про школу.

Ни про завтрашний день.

Только усталость. Такая большая, что внутри уже не оставалось места ни для страха, ни для стыда.

Вера закурила. Дым обжёг горло. Она закашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на левую руку, как на чужую.

— Хватит, — сказала она.

Голос вышел тихим и сломанным.

Она положила руку на колено, повернула запястье вверх и на секунду замерла.

Лезвие коснулось кожи.

Она вздрогнула — не от боли, а от того, насколько это оказалось просто.

Потом стало больно.

Резко.

Жарко.

Вера втянула воздух через зубы, дёрнула рукой, и на запястье открылась красная линия. Кровь выступила не сразу, а через миг — тёмная, густая, слишком настоящая.

Нож выскользнул из пальцев и звякнул о край ванны.

Вера смотрела на кровь так, будто это происходило не с ней.

Потом включила воду и опустилась в ванну.

Тёплая вода быстро стала розовой.

Она откинула голову на край, затянулась слишком глубоко и закашлялась. Сигаретный дым смешался с запахом геля для душа и железа. Нож лежал рядом, на эмали, почти у бедра. На дне плавал клочок ваты.

Капли крови уходили в воду одна за другой.

Кап.

Кап.

Кап.

Она прикрыла глаза.

Ей казалось, что сейчас всё просто станет тише. Не лучше, не страшнее — просто тише.

Но тише не стало.

Слова снова шевельнулись где-то рядом, будто под самой кожей:

Я тоже когда-то был самоубийцей…

Вера резко открыла глаза.

И тогда в ванной мигнул свет.

Один раз.

Потом ещё.

Лампочка под потолком вспыхивала и гасла с короткой, нервной паузой. На каждый провал темноты воздух в ванной становился тяжелее. Не темнее. Именно тяжелее. Его приходилось проталкивать в лёгкие.

Она шевельнула рукой, и вода вдруг показалась густой. Не как вода — как что-то вязкое, что не хочет отпускать тело.

— Мам? — тихо сказала Вера.

Никто не ответил.

Свет погас.

Теперь уже совсем.

Темнота накрыла ванную без перехода — густая, тесная, сразу чужая.

Вера замерла. Сердце забилось так быстро, будто пыталось выскочить в горло.

Из темноты донёсся шорох.

Не из коридора.

Не за дверью.

Совсем рядом.

Как будто кто-то медленно провёл ладонью по поверхности воды.

Вера перестала дышать.

Потом воздух сам вломился ей в грудь коротким, рваным вдохом.

Шорох повторился.

Тише.

Ближе.

Она попыталась сесть, но вода вдруг стала густой, как сироп. Ноги не слушались. Что-то держало их у дна.

В запястье резко дёрнуло.

Не больно.

Резко.

Как будто под кожей кто-то коротко потянул нитку.

Вера опустила взгляд.

И увидела, что из пореза медленно выходит тонкая чёрная нить.

Блестящая.

Мокрая.

Живая.

Она пульсировала в такт сердцу.

Вера рванула рукой, но нить не оборвалась. Только натянулась.

— Ты не одна, — сказал голос.

Он прозвучал не из коридора и не из-за двери.

Он прозвучал у неё в голове.

Слишком близко.

Как будто кто-то говорил, прижавшись ртом к внутренней стороне её черепа.

Вера вскрикнула и дёрнулась вверх. Вода плеснула через край. Раненая рука соскользнула по эмали.

На полу что-то хрустнуло.

— Я тоже так лежал, — сказал голос. — Только вода у меня была холоднее.

У Веры пересохло во рту.

Потом она услышала шаги.

Не по полу.

По воде.

Кто-то шёл прямо по поверхности ванны — медленно, уверенно.

Перед её лицом вспыхнула красная точка.

Окурок.

Он плыл в воздухе, оставляя за собой тонкую серую нитку дыма.

— Думаешь, это больно? — спросил голос. — Больно только сначала.

Вода вокруг неё стала темнее. Не чёрной — просто настолько густо-розовой, что цвет будто провалился в глубину.