Нечестивые Сёстры

Глава 1 — Послание в крови

Конь нёсся через лес так, будто за его спиной уже захлопнулась пасть самой ночи.

Тропа металась между чёрных стволов, мокрых от тумана и старой сырости. Ветки били по плечам, хлестали по лицу, цеплялись за плащ, словно лес не хотел выпускать ни зверя, ни человека, мчавшегося на нём. Под копытами хрустела подмёрзшая грязь, взлетали брызги талой земли, и каждый удар отдавался в тишине слишком громко — как пульс, который уже не скрыть.

Всадник пригибался к шее коня, тяжело дыша. Кашель рвал грудь так, будто внутри остались не лёгкие, а рваная мешанина из крови и стекла. Он не чувствовал ни рук, ни пальцев. Только поводья. Только холод, въевшийся под кожу. Только одну мысль, которую нельзя было упустить, пока тело ещё соглашалось держаться в седле.

Добраться. Сказать. Не сдохнуть раньше.

Меж деревьев наконец вспыхнул свет.

Сначала один. Потом ещё. Жёлтые огни фонарей разрезали темноту, как ножи, а следом из мрака медленно поднялся силуэт Собора Святой Марии — тяжёлый, чёрный, с остриями башен, вонзившихся в ночное небо так, будто сам камень пытался дотянуться до Бога и содрать с него ответ. Ветер протянул вдоль стен низкий вой, и на короткий миг собор показался не убежищем, а чем-то куда более древним. Местом, в котором не спасаются. Местом, куда приносят страх, когда он становится слишком большим для обычных людей.

Конь влетел во двор почти на пределе. Пена легла на его губы, пар валил из ноздрей, а всадник едва не рухнул, когда спрыгнул на землю. Ноги предательски подломились. Мир качнулся. Камень под сапогами плыл, будто пол тоже решил уехать из-под него. Но он всё равно сорвался с места, врезался плечом в тяжёлую дверь и почти ввалился внутрь.

Собор не спал.

Такие места вообще редко спят по-настоящему — только затихают, будто огромный каменный зверь, улёгшийся на собственные кости, молитвы и чужие грехи. Внутри пахло ладаном, воском и сыростью старых стен. Свет свечей дрожал на потемневших фресках, вытягивая лица святых в нечто тревожно живое, а тишина была из тех, что не успокаивают, а только заставляют понижать голос.

Двери ударились о стены с таким стуком, что несколько послушников вздрогнули разом.

— Настоятельница!.. — выдохнул гонец, хватаясь за косяк так, словно без него просто упадёт. — Прошу… позовите настоятельницу…

Он согнулся в приступе кашля. Плащ висел на нём мокрой и грязной тряпкой, по вороту тянулась дорожка подсохшей крови, а сапоги были в корке из земли, будто он не ехал сюда, а вырывался из самой могилы. Один из послушников дёрнулся к нему, но замер, когда из-под арки впереди скользнула фигура в чёрном.

Настоятельница не вышла — будто отделилась от тени, как если бы та просто решила принять человеческий облик.

Она была высокой, сухой, с идеально прямой спиной и той редкой, почти пугающей осанкой, которую не даёт ни возраст, ни власть по отдельности — только привычка, что мир должен замолчать раньше, чем ты заговоришь. Тёмное одеяние спадало до самого пола плотными складками, не скрывая худобы, а делая её ещё жёстче, словно под тканью вместо тела были только кости, воля и молитва, доведённая до состояния клинка. На груди тускло блестел серебряный крест. Лицо у неё было бледное, резкое, с тонкими губами и острым подбородком, в котором не осталось ничего мягкого. Глаза скрывала чёрная повязка — не как знак слабости, а как нечто настолько привычное и органичное, что рядом с ней зрячие начинали казаться менее внимательными, чем слепая женщина перед ними.

Она остановилась. Чуть склонила голову в сторону гонца, будто вслушивалась не в голос, а глубже — в сбившееся дыхание, в запах крови, в панику, налипшую на него второй кожей.

— В чём дело, гонец?

Тот поднял голову, тяжело дыша.

— Мы нашли охотников… на границе Фармвуда.

На её лице ничего не изменилось.

— Что с ними?

— Никто… — он закашлялся снова, глухо, до рези в горле. — Кха… никто не выжил.

Тишина стала плотнее.

Настоятельница не шелохнулась.

— Дыши, — произнесла она ровно. — И расскажи всё, что знаешь.

Гонец судорожно втянул воздух, будто это тоже требовало усилия.

— Мы нашли тела… или то, что от них осталось. Это не похоже на зверя. Их просто разорвали в клочья. Не убили — именно разорвали. Доспехи вскрыты, кости переломаны… некоторых опознали только по знакам ордена.

Где-то у стены одна из свечей тихо треснула в подсвечнике. Звук вышел мелким, почти нелепым, но в этой тишине он прозвучал как чужая ошибка.

— Вурдалаки? — спросила она.

— Не знаю, госпожа. Возможно. Но… — он сглотнул, и кадык дёрнулся слишком резко. — Слишком быстро. Слишком чисто. Следы такие, будто им не дали даже времени испугаться как следует. Вероятно… мы напали на след династии.

Пауза легла между ними тяжело и глухо.

В её лице по-прежнему ничего не изменилось. Только пальцы правой руки едва заметно сжались на складке рукава.

— Вот как, — произнесла настоятельница тихо.

Ни страха. Ни удивления. Только то усталое принятие, с которым человек открывает давно ожидаемую дверь и всё равно надеется увидеть за ней что-то другое.

— Выходит… придётся звать их.

Гонец моргнул.

— Их?

Она повернула голову на звук его голоса, и от этого короткого движения стало ясно: спрашивать дальше он не должен.

— Вы свободны. Отведите его в лазарет. И осмотрите раны.

Послушники тут же подхватили его под руки. Гонец ещё попытался что-то сказать, но силы уже закончились — вместе с дорогой, страхом и обязанностью донести весть. Настоятельница не смотрела ему вслед. Да ей и не нужно было. Она уже развернулась к лестнице, ведущей вниз.

Туда, куда в Соборе Святой Марии спускались редко.

Туда, где молитвы давно поняли своё место и уступили его стали.

Катакомбы встретили её гулом металла.

Здесь воздух был другим — тяжёлым, сырым, с привкусом пыли, масла и железа, въевшегося в камень так глубоко, что даже годы не смогли это вымыть. Под сводами отражался лязг, короткие удары, сухие щелчки механизмов. Не собор. Не усыпальница. Клетка, в которой держали бурю и называли это дисциплиной.