Недостойная невеста

1

— Молю вас, скажите, что это дурная шутка!

Луиза с надеждой вглядывалась в напряженное лицо отца, но он оставался невозмутимым. Губы поджаты, взгляд обдавал холодом. Луиза посмотрела на тетушку, сидящую в углу комнаты за неизменным вышиванием:

— Тетушка Аделаида, прошу, скажите хоть вы!

Та лишь коротко взглянула и тут же смиренно опустила голову. Промолчала. И только теперь Луиза в полной мере осознала, что отец вовсе не намерен шутить. Она в ужасе отступила на шаг, чувствуя, как ледышкой стынет в груди, а глаза уже щиплет от подступающих слез. С мольбой смотрела на отца:

— Он же старик! Он старше вас!

Тот поджал губы:

— Я не считаю это недостатком. Солидный муж в летах — всегда опора жене.

— Но он уродлив! Он безобразный жирный старик! — Луиза даже притопнула ногой от отчаяния, но, тут же, устыдилась этого жеста.

Отец сделал вид, что не заметил такого непочтения. Лишь приосанился, заложил руки за спину, давая понять, что полон решимости и не намерен терпеть капризы.

— Вас плохо учили добродетели и смирению, Луиза? Внешность — лишь оболочка, которой только глупые юные девицы склонны придавать особое значение. Мэтр Бурделье — уважаемый человек и талантливый коммерсант.

Луиза едва держалась на ногах от отчаяния:

— Но он даже не дворянин!

Кажется, именно этот аргумент дался отцу тяжелее всего. Он поджал губы, многозначительно молчал. Луиза буквально глохла от ужаса, понимая, что отца не удастся сломить или разжалобить. Она уже не могла сдержать слез. Наспех утерлась руками.

— Вы хотите… — это было отвратительно даже произнести. — Вы хотите, чтобы я стала… мадам… Бурделье? Ваша дочь? Дочь барона де Монсо дю Рошар?

Отец демонстративно отвернулся к окну и долго смотрел на запущенный сад, где слуги разбили между деревьев и сорняков овощные грядки, уже зазеленевшие под апрельским солнцем молодыми всходами. Кажется, ему тоже нелегко давался этот отвратительный разговор. Наконец, он опустился в вытертое кожаное кресло, устало откинулся на спинку. Было видно, как на его лбу, несмотря на прохладу комнаты, проступила испарина, которую он тут же утер концом пожелтевшего жабо. Теперь отец казался другим. Не грозным и непреклонным, а растерянным и усталым. Измученным.

— Луиза, ты уже не дитя. — Голос стал тише, глуше. Отец с видом мученика потер переносицу. — В день святой Агнессы тебе минет двадцать. И я вынужден каким-то образом устраивать твою судьбу. Это мой долг, как родителя. Ты должна это понимать. Не забывай, что на моем попечении еще твои сестры.

Луиза кивнула, надеясь найти в этих словах зацепку:

— Все так, отец, но вы торопитесь! Вы принимаете поспешное решение.

Тот лишь тяжело выдохнул:

— Хочешь остаться в старых девах, как Аделаида? На шее у своего брата?

Тетушка бросила на отца быстрый робкий взгляд и склонилась еще ниже над вышиванием, будто пряталась. Молчала.

Луиза живо воскресила в памяти нескладную фигуру низенького, краснолицего, вечно сального и потного мэтра Бурделье, разбогатевшего на торговле серебром. Его отвислую блестящую нижнюю губу под полоской желтоватых зубов; легкие и реденькие локоны с изрядной долей седины; необъятное брюхо, на котором буквально трещали пуговицы камзола. Упитанные ножки в щеголеватых красных чулках, которыми Бурделье так хотел походить на дворянина. Он ежеминутно сморкался, никогда не расставаясь с вышитым платочком. И к горлу подкатывала тошнота. Если бы Луиза только догадывалась, чем грозят его визиты, не была бы так любезна! Да на глаза бы не показывалась! Стать женой подобного сатира? Ложиться в одну постель и сходить с ума от единой только мысли, что он имеет на законную жену все права? Да лучше умереть!

Луиза кинулась к креслу, шурша юбками, опустилась на пол, в ноги отцу. Схватила его руку и прижала к губам:

— Молю вас, не торопитесь. Пожалейте меня, отец. Я не хочу идти за мэтра Бурделье. Я буду очень несчастна. Сыщите кого-то другого. Более… подходящего. Не обрекайте меня!

Отец нервно выдернул руку из ее тонких холодных пальцев. Лицо вновь стало каменным. Он снова поднялся, отошел к окну — подальше от дочери. Обернулся:

— Сыскать другого? Да в уме ли ты? Мы должны благодарить бога за это предложение! — Он картинно пошлепал ладонями по лацканам выгоревшего суконного кафтана, давая понять, что в карманах совершенно пусто. — Где сыскать? Где?!

Луиза растерянно пожала плечами, поднялась с колен. Промолчала. У нее не было ответа.

— Мы бедны, Луиза. Беднее церковных крыс. Потому никому из нас не престало витать в эмпиреях. Мэтр Бурделье единственный, кто за все время посватался к тебе. Единственный — ты слышишь это? Он согласен взять тебя без приданного. Из милости и по открытости сердца!

Тетушка Аделаида неожиданно подняла голову:

— Не из милости, Амори! Не унижайте нас! В обмен на дворянство. И еще неизвестно, что перевесит чашу весов: все состояние мэтра Бурделье или имя де Монсо! К тому же, наша Луиза далеко не дурнушка. И у мэтра, уж конечно, есть глаза!

Отец поджал губы, но оспаривать не посмел. Лишь кивнул:

— Сестра права. Древнее имя де Монсо стоит многого. Честное и благородное имя! Это неплохое приданное. Ты станешь мадам де Монсо, и по факту мало что изменится.

От накатывающего волной жгучего возмущения Луиза выпрямилась, как струна, задрала подбородок:

— Мало что изменится? Для кого? Для вас, отец! Это меня вы хотите принести в жертву! Меня сделать несчастной! — Она отчаянно покачала головой: — Вы меня совсем не любите! Я только обуза для вас!

2

Ночь выдалась скверной. Луиза так и не смогла сомкнуть глаз, ворочалась в липком нервном поту, несмотря на холод. Все чудилось, что вот-вот откроется дверь — и в щель просунется красная физиономия с неизменным носовым платком. Даже мимолетная мысль о том, что этот кошмарный сатир коснется ее хоть пальцем, вызывала приступ тошноты. Какие тут доводы? Какой здравый смысл, на который так уповала тетушка? Нет! Нет! Все что угодно лучше этого кошмарного замужества. Даже монастырь… Уж лучше не доставаться никому!

В одном тетушка была права — отец, действительно, никогда не был злым или жестоким. Но, как говорили: упрямство — семейная черта де Монсо. Луизе приходилось и самой это признать. Зато, какое необыкновенное удовольствие доставляла порой возможность переупрямить отца. Пусть в мелочах, но тот бился за них с таким жаром, будто речь шла, как минимум, о жизни… однако, нередко отступал. Нужно было лишь постараться. А, вдруг, и теперь отступится?..

Эта мысль неожиданно придала уверенности. По всему выходило, что отец не поверил в серьезность ее намерений. А когда поверит — то непременно оставит эту затею. Главное — самой не дрогнуть.

Луиза поежилась в кровати, прижалась к широкой теплой трубе дымохода, грея озябшие пальцы. Ночи еще были по-весеннему холодными, выстуженные за зиму замковые камни превращали комнаты в ледник. Но здесь, в крошечной клетушке над кухней, даже зимой было неплохо. Огромную кухонную печь растапливали рано утром, к полудню угли догорали, но накопленного тепла вполне хватало на день. И эта маленькая комнатка давала уединение, которое Луиза так ценила. Отец не одобрял — не по чину дочери барона было ютиться в каморке прислуги. Но протопить много комнат средства никак не позволяли. Ночевать вместе с сестрами в одной кровати и до драки делить одно одеяло на всех Луизе совершенно не хотелось. Особенно с противной Франсуазой. И в одиночестве можно было читать перед узким оконцем до самой ночи.

Дверь со скрипом приоткрылась, и показалась тетушка, зябко кутаясь в шерстяную шаль:

— Доброе утро, голубка. Как спалось?

Этот визит уже сам по себе не мог служить добрым знаком. Обычно будила Нинон, дочь кухарки, служившая горничной.

Луиза села на постели, поплотнее закуталась в одеяло. Не столько согреться, сколько спрятаться.

— Что-то стряслось, тетушка?

Аделаида опустилась на кровать. Молчала. Нагнулась, прижала к теплой трубе дымохода ладони. Посидела с минуту, вновь спрятала руки в шаль. И взгляд отвела.

— Отец зовет. Велел разбудить.

Ответ не сулил ничего хорошего. Значит, отец не остыл. Луиза покачала головой:

— Не передумал?

Тетушка вздохнула:

— Конечно, нет. Ни на крупицу не переменился. А ты, голубка? Не передумала?

Луиза даже фыркнула:

— Разумеется, нет! И не передумаю.

Аделаида помолчала какое-то время, вновь вздохнула, нервно поджав губы:

— Вижу, на что надеешься, — она не одобряла, но ясно понимала, что уговоры сейчас не имели никакого смысла. — Снова намерилась переупрямить. Но, думается мне, на этот раз никак не выйдет.

— Почему?

— Вопрос больно серьезен. Тут не до шуток. Да и после полудня мэтр Бурделье за ответом придет.

При упоминании этого отвратительного имени Луизу передернуло, и вдоль позвоночника прокатила морозная волна. Не от холода — от отвращения. Она сцепила зубы:

— Ни за что. Ни за что, слышите! Пусть хоть убивает!

Аделаида поспешно перекрестилась:

— Да Господь с тобой, глупая!

Луиза упрямо задрала подбородок:

— Отец отступится, вот увидите. У меня… предчувствие.

Тетушка даже грустно улыбнулась:

— Предчувствие… С каких же пор ты вдруг пророчить стала, голубка? А если и впрямь до пострига дойдет?

Луиза покачала головой:

— Не дойдет. Вот увидите.

Аделаида поднялась, кивнула:

— Тогда собирайся — и сама пойди, скажи, как есть.

Луиза решительно поджала губы:

— И скажу. А вы ступайте, тетушка, оставьте меня одну. Кликните Нинон, пусть поможет одеться. И отцу передайте, что я спускаюсь. И передайте… — Луиза тут же осеклась, покачала головой: — Нет. Больше ничего…

Аделаида ничего не ответила, вышла. Ей тоже было не по себе. Отец нарочно прислал тетушку. Все еще надеялся, что образумит, мягко уговорит. Ну, уж, нет! Тут и десять тетушек не помогут. Никогда и ни за что! Жених никогда не должен быть таким отвратительным. Мерзким, что хуже и не бывает!

Луиза снова поежилась от отвращения, поднялась, подошла к тазу с ледяной водой на столике, склонилась, глядя на свое отражение, подернутое легкой рябью:

— Только не Бурделье! Только не Бурделье! — твердила, как заклинание. —Господи, только не Бурделье!

Она набрала в легкие побольше воздуха и опустила лицо в воду, сжав кулаки от обжигающего холода.

Нинон явилась быстро. Помогла одеться, без энтузиазма затянув корсет. Она всегда жалела, и, несмотря на наказы тетушки Аделаиды шнуровать, как следует, оставляла возможность свободно дышать. Дородная и краснолицая Нинон и вообразить не могла на себе подобные оковы. Она ловко собрала волосы Луизы, воткнула шпильки. Отстранилась на шаг, оглядывая свою работу:

— Мадемуазель Луиза, неужто правду говорят, что вам жениха сыскали? Богатого?

Луиза повернулась, сидя на табурете, уставилась в налитое лицо горничной:

— Кто говорит?

Та пожала округлыми плечами:

— Да, почитай, все говорят, что дело за малым.

Луиза поднялась, подошла к Нинон:

— Врут. Так и знай. И сама впредь глупостей не повторяй. Ни о какой свадьбе и речи нет! Поняла?

Служанка потупила глаза:

— Поняла, сударыня. Вы, уж, меня извините…

Луиза ничего не ответила, вышла из комнаты.

Какая гадость… Значит, уже все всё знают… И мусолят по углам… Какая гадость!

Она нашла отца там же, где и вчера. Он сидел в знакомом кресле, вытянув длинные ноги в истертых сапогах. Но начищенные серебряные пряжки неизменно блестели.

3

Дорожная тряска сводила с ума. Луиза чувствовала себя мешком с орехами, в котором ежесекундно подскакивало все содержимое. К горлу подкатывал ком тошноты, и приходилось тайком выдыхать через рот, чтобы справиться с этим ощущением. И все под делано-безразличным взглядом отца, сидящего напротив. Оставалось только порадоваться, что в салоне старой скрипучей кареты было сумрачно, несмотря на ясное солнечное утро.

Прощание было невыносимым. Девочки рыдали, толком не понимая, что происходит, семилетний брат недоуменно стоял в стороне и смотрел исподлобья. Тетушка Аделаида молчала больше обычного. Лишь, обнимая, умоляла все это прекратить. Говорила о том, какой будет стыд, когда все откроется, когда придется вернуться. А придется! Но Луиза пыталась скрыть все страхи, держаться непреклонно и гордо. В тот момент она и впрямь уверилась в чем-то вроде предчувствия, и сама не могла его объяснить. В конце концов, до Бреза было около девяти лье — это целый день в дороге, если не загонять лошадей. И за это время произойти может что угодно. Может, сломается карета. Может, дорогу развезет. А может, отец утомится и все же передумает... Но экипаж уже выезжал на старую римскую дорогу, а барон де Монсо не обнаруживал ни малейшей склонности к переменам…

Чтобы чем-то занять себя, а еще больше, не сидеть лицом к отцу, Луиза прильнула к окошку. Еще совсем немного, и покажутся остатки старого крепостного вала с руинами сторожевой башни. Она знаменовала собой границу, дальше которой Луиза никогда не выезжала.

Башня осталась позади, карета покатилась чуть ровнее по укатанной дороге. По обе стороны тянулись бесконечные поля, покрытые чистой зеленью всходов, работали крестьяне, паслись стада. Изредка попадались верховые, встречные телеги, которые неизменно жались к краю, давая дорогу гербовому экипажу. Небо было лазурно-чистым, солнце — ярким и теплым. Скоро наступит лето, зацветут яблони и померанцы. На валу созреет ежевика, и девочки станут ходить исцарапанными, как сорванцы…

Луиза отстранилась от окна, спряталась в глубине салона и опустила голову, чувствуя, как подкатывают едкие слезы. В монастыре, запертая в келье, она ничего этого не увидит. И лета не увидит… Но будет ли лето иметь хоть какое-то значение, если она станет женой отвратительного старика? Конечно, нет! Это еще хуже.

Отец подался вперед, пытливо вглядывался в лицо Луизы:

— Что с тобой? Не хочешь ехать? Еще не поздно вернуться. Только скажи.

За всю дорогу, как уселись в салон, он не проронил ни слова. Просто молчал. Из упрямства.

Луиза выпрямилась, облизала губы:

— С чего вы взяли, отец? Я не хочу возвращаться.

Ей показалось, что он с плохо скрываемым сожалением выдохнул. Но промолчал. И снова тряска в упрямой немой тишине. Отчаянно хотелось рыдать.

К вечеру на горизонте показалась темная полоса деревьев, над которой наливалась полная луна. Когда въехали в подлесок, уже было серо от сумерек, и сердце кольнуло страхом. Луиза еще никогда не оказывалась ночью в лесу.

Она не выдержала:

— Что это за лес, отец?

— Лес Тронсе. До обители осталось с четверть лье — к ночи приедем, не беспокойся.

Луиза готова была поклясться, что отец тоже боялся, лишь скрытничал. Но почему не повернул? Почему оказался так упрям? Словно его на аркане тащили. Какая глупость! Но пусть даже четверть лье — по ночной лесной дороге это целая вечность. В конце концов, здесь зверье…

Вдруг карета остановилась, Луиза вздрогнула, когда скрипнула дверца, и показался Пьер в желтом свете мутного фонаря. Усталый, настороженный. Он уставился на отца:

— Господин барон, в лес въезжаем. Может, поворотить? — Он помялся, бегло перекрестился: — Боязно до жути, клянусь душой!

Только сейчас Луиза заметила за кушаком старого слуги пистолет и рукоять ножа.

Отец какое-то время молчал. В его зеленых глазах дрожало хорошо различимое беспокойство:

— Я полагал, успеем до темноты… — Он вновь помолчал, сосредоточенно обдумывая. — Некуда поворачивать. До ближайшего жилья дальше, чем до обители. И лошадям нужна вода, иначе уморим. — Он сокрушенно покачал головой: — Надо было в ночь выезжать…

Луиза с замиранием сердца смотрела, как отец вышел из кареты, подалась вперед:

— Куда вы, отец?

Он тронул ее за руку, сжал:

— Не бойся. Я на козлы к Пьеру, чтобы этот старик не спятил от страха. Через какой-нибудь час все закончится.

Луиза осталась одна в полной темноте. Карета тронулась, въехала в чащу. Оставалось лишь молиться, слыша, как ветви скребут по кузову, как скрипит экипаж. Казалось, этот звук разносится по округе, привлекая всю ночную нечисть. Господи, как же страшно… Но ведь отец никогда не был глупым. Упрямым. Вспыльчивым и упрямым, как стадо ослов! Но не безрассудным. Он наверняка уже одумался за это время сотню раз, просто не находил сил признать.

Вдруг экипаж начал набирать скорость. Луиза прильнула к оконцу, но различала лишь едва заметную смазанную рябь деревьев. Не виднелось ни единого просвета. А лошади все разгонялись, карету заносило. Пришлось хвататься за что попало, чтобы удержать равновесие. Сердце колотилось набатом, отдаваясь тягостным предчувствием беды. Что-то стряслось. Может, волки? Даже показалось, что послышался выстрел. И не один. Вдруг карета подскочила, хрустнула, и резко остановилась, завалившись. Судя по всему, слетело колесо.

Луиза затаилась в углу, прислушиваясь. Доносилось лишь конское ржание. Вдруг в оконце ударил яркий свет факела, перекошенная дверца отворилась рывком, и ослепленная Луиза услышала незнакомый мужской голос:

— Прошу, мадам.

4

Луиза замерла, даже перестала дышать. Не знала, отозваться или затаиться. Она ясно понимала, что перед ней чужак. Тогда что это были за выстрелы, и что с отцом? Со старым Пьером? От ужаса сердце съежилось, заколотилось.

— Прошу, мадам, — в голосе слышалось нескрываемое нетерпение. Незнакомец едва сдерживался, и лишь чудо предостерегало его от грубости. — Не заставляйте меня быть неучтивым. Ну же, выходите!

В салон протянулась рука, обтянутая грубой черной перчаткой. Луиза нервно облизала пересохшие губы. Ее бросало в жар, точно обдавали кипятком. Ничего не оставалось, кроме как принять эту предложенную руку. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что с отцом все в порядке. Но она не хотела показывать свой страх.

Луиза сделала глубокий вдох, выпрямилась, задрала подбородок. Оперлась на предложенную руку и ступила на перекошенную подножку. Почти вслепую вышла из экипажа, потому что в глаза бил яркий свет факелов. Она бегло осмотрелась. Двое с факелами, еще двое вцепились в брыкающегося отца. И главарь… Итого пятеро, если кто-то еще не скрывался в темноте. Пьер лежал на земле, и сердце кольнуло от ужасной мысли, что старик убит, но тот, кряхтя, завозился. Скорее всего, ранен…

Подавший руку незнакомец был крепким, коренастым, с загорелым выбритым лицом под широкополой шляпой. Не слишком молод, но и далеко не стар. Его одежда оставляла желать лучшего, тем не менее, на боку висела шпага. Луиза хотела что-то сказать, но от страха не могла выдавить ни слова. Лишь косилась на отца, который в ужасе замер. Чужая лапища зажимала его рот.

Незнакомец опустил руку, лишая Луизу опоры:

— Имею ли я честь говорить с герцогиней де Ларош-Гийон?

Луиза молчала, понимая, что все это чудовищная ошибка. Но не знала, как вести себя дальше. Как безопаснее? Отрицать или соглашаться? Такое высокое имя либо спасет, либо погубит… Если с герцогиней, судя по всему, они намеревались обращаться довольно почтительно, станут ли церемониться с дочерью захудалого барона? Она все еще бессильно молчала, и мерзавец принял это молчание за утвердительный ответ. Он коротко кивнул, приветствуя, но, скорее, в качестве издевки. В этом жесте не сквозило почтением.

— Отдайте то, что вы везете, мадам. И мы избавим вас от своего общества, не причиняя вреда вашим людям.

Так это грабители? Их заботят багажные сундуки? Луиза кивнула:

— Берите все, что хотите.

Мерзавец жестом подал команду, и двое факельщиков живо стащили с запяток кареты дорожный сундук с нехитрым содержимым. Они рылись, сваливая вещи прямо на землю. Внимательно рассматривали гребни для волос, но в итоге швырнули их в общую кучу. Потом обшарили экипаж и доложили главарю, что ничего не нашли.

Тот цокнул языком, уставился на Луизу, щурясь:

— Предсказуемо… Мадам знает толк в тайниках…

Он надвигался, и Луиза была вынуждена в ужасе попятиться.

— Отдадите сами, или желаете предоставить это мне? — его темные глаза азартно блеснули в свете факелов. — Я охотно проверю этот тайник. Собственноручно.

Намек был вполне прозрачным — мерзавец намеревался обыскать ее. Дальше вести эту игру было глупо. Луиза облизала губы:

— Вы ошиблись, сударь, я не мадам де Ларош-Гийон. Я мадемуазель де Монсо, а это, — она кивнула в сторону, — мой отец. Барон де Монсо дю Рошар. И наш слуга. Мы едем в Брез, в обитель. Молиться.

Разбойник сначала недоуменно смотрел в пустоту, потом словно очнулся, оглядел Луизу растерянным взглядом, отстранился почти брезгливо.

— О да… Всему виной темнота и мое неважное зрение. Какая же вы, к дьяволу, герцогиня! Если вы — герцогиня, то я, — он хрипло хохотнул, — король!

Луиза с облегчением выдохнула. Уже намерилась подбежать к отцу, раз недоразумение разрешилось, но мерзавец резко подался вперед и прижал ее к карете всем телом. Дышал прямо в лицо винными парами:

— Она поехала через Ла-Перш, верно? — в голосе слышалась ярость.

Луиза уперлась руками в его бычью грудь, пытаясь оттолкнуть:

— Я не знаю. Богом клянусь! Я никогда не встречалась с герцогиней Ларош-Гийон. Мы с отцом едем из Рошара в Брез. В монастырь. Забирайте все и позвольте нам продолжить путь.

Главарь поджал губы:

— Клянусь душой, вы лжете, сударыня. Иначе, какого черта вы всем святым семейством шатаетесь по ночным дорогам? Практичные и благоразумные люди находят в подобном случае постоялый двор. А заботливые отцы берегут своих… девиц. Конечно, если у девиц еще осталось что-то, что можно было бы сберечь. Стало быть, вы все уже растеряли?

Грязный намек был омерзителен. Луиза бы с удовольствием влепила этому ничтожеству пощечину, если бы только могла освободить руки.

— Вы отвратительны.

Мерзавец навалился еще сильнее:

— А вы чертовски аппетитны, клянусь душой! И чтобы вам было спокойнее, сударыня, спешу сообщить, что я дворянин.

— Дворянин, который промышляет на дорогах, марая дворянскую честь? — Луиза понимала, что слова могут быть опасными, но не находила в себе благоразумной выдержки. Она была глубоко оскорблена.

Наглец грустно усмехнулся:

— У всех свои причины, моя красавица. Кто-то имеет причины, чтобы выйти на дорогу, а кто-то — проезжать ночью через лес Тронсе…

Луиза пыталась вырваться, но это вызывало на лице главаря лишь улыбку. Впрочем, как и на рожах факельщиков, которые услужливо стояли рядом, давая больше света. Происходящее доставляло им удовольствие.

— По-вашему, никто в целом свете не проезжает по лесу ночью?

— Отчего же, сударыня. Тот, кто очень торопится. В таком случае, каковы же должны быть ваши грехи, если вы так стремитесь в обитель, чтобы скорее отмолить их?

— Они, уж точно, не страшнее ваших. Поэтому желаю вам тоже, как можно скорее, озаботиться спасением души.

Главарь вновь усмехнулся:

— Пожалуй, вы правы, моя красавица. Я так и сделаю… только, как следует, согрешу напоследок, чего и вам желаю. Господу милее один раскаявшийся грешник, чем толпа постных праведников. — Он дернул Луизу на запятки кареты: — Здесь будет лучше. Подальше от глаз вашего почтенного батюшки.

5

Луиза готова была провалиться от смущения. Она мгновенно забыла о своем страхе, об ужасной сцене, которая разыгралась тут всего несколько минут назад, об опасности, только что грозившей отцу и ей самой. Да и о причине, вынудившей отправиться в Брез. Мэтр Бурделье в ее воображении мгновенно раздулся, как мыльный пузырь, и лопнул, исчезнув без следа. Остался лишь стыд от того, что герцог де Виллар видит ее такой жалкой. Дурно одетой, просто причесанной. Этот вельможа назвал ее красивой, но то, без сомнения, была лишь банальная вежливость, о которой лучше забыть. Он принят ко двору. Не хватит фантазии даже вообразить, каких необыкновенных дам там можно встретить, какие туалеты, какие манеры, какое изящество!

— Вы смутились, сударыня?

В тоне герцога послышалась мягкая насмешка. Он стянул свою серую замшевую перчатку, завладел рукой Луизы и поднес к губам, задержавшись дольше, чем это требовала учтивость. Его губы показались раскаленными, и Луиза с ужасом почувствовала, что заливается краской до корней волос. Она молчала, и мысленно кляла себя за это. Теперь герцог сочтет ее дурочкой, которая не может связать и пары слов.

— Я действительно рад встретить в этом лесу такую очаровательную нимфу. И, тем более, оказаться полезным.

Казалось, де Виллар говорил искренне. Так хотелось в это верить… Он выпрямился, но все еще держал руку Луизы. А она даже не могла опомниться, чтобы отнять. Простояла бы так вечность, лишь бы не разрушить магию момента. Луиза впервые в жизни чувствовала этот необъяснимый трепет, заставляющий сердце колотиться так часто, что становилось страшно. Будто где-то внутри били крыльями бабочки.

Но отец все испортил… спешил к благодетелю, пошатываясь на неверных от пережитого ужаса ногах. Лицо лоснилось, он откуда-то выудил платок и утирался на ходу:

— Сударь! Сударь! Позвольте представиться: барон де Монсо дю Рошар, — он снял шляпу с жиденьким пером и согнулся, иступлено возя ею в пыли. Наконец, выпрямился — лицо стало пунцовым. Он кивнул на Луизу: — Моя дочь… Мадемуазель де Монсо. Скажите, ради всего святого, кому мы обязаны своим спасением?

По мере того, как герцог представлялся, лицо отца вытягивалось и бледнело. Луиза корила себя, но испытывала что-то вроде злорадства вперемежку с отчаянием. Почему отец не задержался еще какое-то время рядом с Пьером? Теперь ничего не возвратить… Стало досадно до слез. Она смотрела, как отец разливался в благодарностях соловьем, но герцогу эти излияния были откровенно скучны.

Анри избавил господина от отцовских вилеречий. Подошел, поклонился барону и обратился к герцогу:

— Все сделано, монсеньор.

Виллар удовлетворенно кивнул, посмотрел на отца:

— Мой паж. Анри де Париньяк.

Мальчик вновь поклонился, повернулся к Луизе:

— Сударыня… — но руки не поцеловал. Вдруг, посмотрел куда-то в сторону: — Монсеньор, мадам!

Луиза проследила его взгляд, и сердце оборвалось прежде, чем она успела подумать, насколько это глупо. Мадам… Разумеется, его жена… Луиза почти возненавидела эту незнакомую даму, показавшуюся в круге света. И стало стыло и тоскливо.

Дама изящно отвела от лица хлесткую ветку, покрытую молодой листвой:

— Во имя всего святого, кузен, что здесь происходит? Вы бросили меня и унеслись, словно за вами гнались черти.

Луиза с огромным трудом скрыла восторженную улыбку — кузен! Хвала Господу! Кузен! Но мысль о том, какая непреодолимая пропасть разверзалась между нею и Вилларом заставила снова помрачнеть. Воистину, глупости. Через несколько минут о них с отцом даже не вспомнят.

Герцог отмахнулся:

— Всего лишь горстка разбойников, мадам. Но они уже не опасны.

Луиза успела заметить, как красивое лицо дамы на мгновение напряглось, но тут же вернулась радушная улыбка. Эта женщина была просто ослепительна, несмотря на дорожную одежду и не самый юный возраст. Светловолосая, ясноглазая, с изумительным фарфоровым лицом и дивной шеей. Она казалась богиней, сошедшей с полотна искусного мастера.

Виллар подошел к ней:

— Мадам, позвольте представить вам барона де Монсо дю Рошар и его прелестную дочь мадемуазель Луизу. Барон, перед вами ее светлость герцогиня де Ларош-Гийон.

Отец вновь принялся возить в пыли шляпу, а Луиза присела в реверансе, думая о том, что именно этим именем назвал ее разбойник. Ларош-Гийон… Но сама мысль о том, что ее могли хоть на мгновение перепутать с такой блестящей дамой откровенно льстила.

Герцогиня одарила ее ослепительной улыбкой:

— Мадемуазель де Монсо, вы чрезвычайно хороши.

Луиза вновь поклонилась, сама не своя от восторга:

— Благодарю, мадам.

Та повернулась к кузену:

— Виллар, заканчивайте здесь! Я хочу, наконец, добраться до кровати, пусть и монастырской, но не подыхать ночью в дорожной тряске!

Герцогиня тоже направлялась в Брез для ночлега и любезно согласилась подвезти в своем экипаже Луизу с отцом. Распряженных лошадей повел Анри. Баронскую карету пришлось бросить, немного стащив в кусты. Починят утром, когда пришлют тележника из монастыря. И тогда отец сможет уехать домой… если все же не смягчится…

Луиза предпочитала об этом не думать. После, утром. А сейчас… хотелось насладиться этим странным вечером, невероятным знакомством. И не омрачать тягостными мыслями.

Больше всего она надеялась, что герцог де Виллар тоже окажется в экипаже, но тот тронулся верхом впереди кареты вместе со своим пажом. Удастся ли увидеть его утром? Перед тем, как они уедут навсегда?

Сундук Луизы приладили на запятках герцогского экипажа, там же устроился старый Пьер, который, к счастью, оказался не ранен, а просто сбит с ног и перепуган. Но было жаль девушку-служанку, которую мадам де Ларош-Гийон немилосердно прогнала к кучеру на козлы, несмотря на то, что в салоне вполне можно было отыскать место. Будто просто не хотела ее присутствия.

Экипаж тронулся, плавно закачался, почти без скрипа. Здесь пахло необыкновенными тонкими духами герцогини, и этот запах казался поистине райским. В салоне покачивались два масляных фонаря, и Луиза, сидящая рядом с отцом спиной к дороге, могла хорошо видеть напротив мадам де Ларош-Гийон, но опускала голову, боясь показаться бестактной. Но та цепко перехватывала каждый ее взгляд. И отчего-то становилось не по себе.

6

Луиза все еще никак не могла до конца поверить в происходящее. Даже, несмотря на то, что прошла целая неделя. Пребывала словно в сказочном сне. Старалась воскресить в памяти все до мельчайших деталей, особенно то, что касалось герцога. И при воспоминании о нем сердце неизменно заходилось, отзываясь в груди странным томлением. Одновременно безумно приятным и тягостным. Почти невыносимым, когда она думала о том, какая пропасть их разделяла. Наверняка даже мадам де Ларош-Гийон было не под силу совершить невозможное, как бы та не благоволила. Нельзя забываться до такой степени… Но окрыляла мысль о том, что Луиза получит возможность иногда видеть его. Может, даже говорить. Ведь де Виллар наверняка станет навещать мадам. Кажется, они были в теплых родственных отношениях. И, особенно сейчас, хотелось безоглядно верить в чудо. В то, что теперь начнется все самое необыкновенное. В столице Луиза просто обязана быть счастливой!

Тем не менее, отец не разделял этого оптимизма. С той самой памятной ночи он был чернее тучи. И всю дорогу обратно в Рошар снова молчал, будто Луиза кругом была виновата. Да, конечно же, он злился, потому что его планы пошли прахом. Но искренне удивляло другое: неужели отец был настолько самолюбив, что оказывался не в силах порадоваться за собственную дочь, перед которой вдруг открылись такие перспективы? Луиза подозревала, что тогда, в монастыре, он искал встречи с мадам, чтобы отказаться от предложения, но, к счастью, ничего не вышло. Монахини женской обители мужчин не пускали дальше гостевого дома, а утром сказали, что господа уехали затемно. И теперь барон де Монсо остался с обещанием, которое дал герцогине, приняв ее покровительство. И залог…

Бархатный футляр так и манил. Конечно, еще тогда, в монастыре, Луиза не удержалась от любопытства и заглянула внутрь. Украдкой, будто ее могли застать на месте преступления. Сердце замерло, когда щелкнул крошечный замочек, и взгляду предстало ослепительное содержимое небольшого продолговатого футляра — элегантная брошь. Каплевидная жемчужина на голубой атласной ленте, завязанной бантом. От восхищения вздох застрял в горле — Луиза никогда не видела подобной красоты. Верх вкуса и изящества! И теперь по несколько раз на дню она тайком от всех примеряла и любовалась в своей комнатушке.

Сейчас закатный луч бил в оконце, и жемчужина горела золотисто-розовым. Луиза держала маленькое ручное зеркальце, подставлялась под свет, не в силах оторвать взгляд от мягкого перламутрового блеска и переливов лучшего атласа. Даже ее коричневое суконное платье, украшенное на вороте этой великолепной брошью, преобразилось почти до неузнаваемости. Перестало быть убогим и унылым. И сразу глаза казались ярче, кожа — белее, шея — изящнее. И сама она будто приобретала какой-то вес, становясь кем-то другим, кем-то значимым. Ей так хотелось быть похожей на мадам де Ларош-Гийон…

Скрип двери заставил Луизу вздрогнуть, и она едва не выронила драгоценность. Цепко зажала в кулаке и только потом опомнилась, что великолепный голубой бант теперь смят. Она порывисто повернулась и увидела сестру Франсуазу. Та была младше на полтора года, и самой противной из девочек, самой завистливой. Вечно высматривала и вынюхивала, чтобы всем разболтать.

Франсуаза поджала губы, прищурилась. Ее лицо стало острым и крысиным. Она была бы очень милой, если бы не эта вечная гримаса.

— Что это у тебя? Откуда?

Луиза инстинктивно убрала руку за спину:

— Ничего. Уходи отсюда, я тебя не звала.

Вместо того, чтобы выполнить просьбу, сестра шагнула в комнату:

— А ну, покажи! В руке — я все видела!

Луиза подняла голову:

— Видела — и видела. Это не про твою честь.

Франсуаза нагло вошла, прикрыла за собой дверь:

— Уже зазналась, сестрица? Воображаешь себя придворной дамой? — Она натянула гадкую улыбку: — Ну, воображай, сколько влезет. А на деле станешь выносить за своей мадам ночные горшки — большего тебе не доверят. И я первая посмеюсь, когда ты вернешься, поджав хвост!

Луиза чувствовала, как внутри закипает:

— Не говори глупости. Я не вернусь! Мадам нашла меня красивой и достойной своего общества!

Франсуаза хохотнула:

— Для ночного горшка!

Хотелось вцепиться мерзавке в волосы и вырвать клок, чтобы дальше было неповадно, но Луиза старалась сдержаться. Завтра она уезжает — глупо было ссориться на прощанье и омрачать такое событие. Ни с кем. Даже с Франсуазой. Сестра попросту завидовала — едва ли ей самой представится подобный случай.

Луиза глубоко вздохнула, постаралась взять себя в руки.

— Давай не будем ссориться.

Франсуаза с готовностью кивнула:

— Давай. При условии, что покажешь то, что в руке. Иначе я сейчас все расскажу отцу.

Луиза опустила голову, лишь сильнее сжала кулак:

— Рассказывай, кому хочешь. Уходи отсюда.

Показать брошь сестре, чтобы та окончательно спятила от зависти — ну, нет! И, уж, конечно, она не поверит, что украшение нужно вернуть. И, как бы ни ужасно было такое думать, но Франсуаза может и украсть, а потом ни за что не признается, хоть режь. Луиза знала это наверняка. И тогда всему конец. Как она посмотрит в лицо мадам?

Она повторила:

— Уходи, прошу.

Сестра даже не шевельнулась, лишь шарила цепким взглядом по комнате, в надежде заметить еще что-нибудь. Луиза поздно осознала, что та смотрит на бархатный футляр, лежащий на постели. Франсуаза оказалась быстрее. Метнулась с проворством змеи, и уже зажимала футляр в руке. Развернулась, чтобы выбежать, но Луиза успела ухватить ее за юбку. Они рухнули на пол и покатились, как драчливые мальчишки, с бранью и визгом. Сестра была худющей, но неожиданно сильной и прыткой. Еще ни разу в жизни Луиза не дралась с ней вот так, по-настоящему, даже в детстве. Тетушка Аделаида всегда успевала вовремя разнять.

Наконец, Луизе удалось выбить футляр из цепкой руки сестры. Тот со щелчком отлетел в темный угол, под табурет. Она молча вытолкала Франсуазу за дверь, заперла на засов и кинулась на колени, подбирая бесценную вещь с пола. Похолодела от ужаса, понимая, что футляр был сломан…

7

Франсуаза, конечно, никому ничего не сказала — понимала, что схлопочет. Тем более, перед самым отъездом Луизы отец ходил чернее тучи, а тетушка была бледнее обычного. Аделаида переживала, сомневалась. Но лишь от любви и заботы — тут не было места другим чувствам. Даже возникала мысль довериться тетушке, рассказать, потому что она одна по-настоящему умела понять, если только не считать этого отвратительного сватовства. Но не решилась. Как говорят крестьяне: «Знают двое — знает и свинья». Но по-настоящему пугало, что не позволят уехать…

Эту ночь Луиза так и не смогла уснуть. Ворочалась, слушая, как часто колотится сердце. Тонула с головой в радужных мечтах, одновременно понимая, насколько это было глупо и наивно; наверняка очень многое будет совсем иначе. Но не могла ничего с собой поделать. Бесконечно представляла, как приедет в столицу, как радушно примет ее мадам де Ларош-Гийон. И как научит всему, чтобы сделать достойной своего общества. Она уже мнила себя первой дамой при дворе герцогини. Незаменимой, посвященной во все тайны. Может, даже в тайну футляра… Но Луиза твердо решила ни в чем не сознаваться — это казалось единственным разумным вариантом. И от этой мысли становилось спокойнее. Она ничего не знает — хоть режь! Но в уши уже заползала прекрасная музыка, перед глазами кружился калейдоскоп цвета и блеска, нос улавливал изысканные ароматы дорогих духов. И во всем этом многообразии неизменно присутствовала высокая фигура герцога де Виллара…

На заре в дверь протиснулась Нинон с кувшином теплой воды и сытным завтраком. Помогла одеться. Когда служанка вышла, постучалась тетушка Аделаида. Окинула Луизу сосредоточенным взглядом:

— Хорошо, ты уже готова. Все собираются во дворе.

Луиза лишь кивнула. Сглатывая подступающий к горлу ком, кинулась на шею, крепко обняла:

— Тетушка! Все равно боязно!

Та обняла в ответ:

— Новое — всегда боязно. Потому что не знакомо. — Она усадила Луизу на кровать, опустилась рядом: — Голубка, пообещай мне — что ты вернешься в родной дом, если там тебе будет плохо.

Луиза промолчала, лишь снова кивнула. Как бы давала обещание и одновременно не давала. И тут же перед глазами всплыло крысиное личико Франсуазы, которая говорила, что Луиза вернется, поджав хвост. И эта гадость про ночной горшок…

Кажется, тетушка сердцем чувствовала эти мысли, хоть и не слышала. Привычно обняла и сидела, покачивалась, будто баюкала:

— Всегда помни, что у тебя есть дом, твоя семья. Что бы ни говорил отец. Он — мужчина, он боится показаться мягкосердечным. К тому же, ты прекрасно знаешь его упрямство. Будет страдать, но ни за что не признается. — Аделаида вдруг отстранилась, заглянула в лицо Луизы: — И ведь ты — тоже. Одной вы с ним упертой породы!

Луиза невольно улыбнулась, понимая, насколько та права. И в то же время искренне недоумевала, каким чудом Аделаида оказалась совершенной противоположностью брату. На глазах тетушки проступили слезы. Она нервно смахнула их, стараясь держаться:

— И не забывай, что ты благородной крови. Ты — де Монсо. Это древнее и честное имя. Я знаю, в столице полно выскочек, вчерашних буржуа, купивших дворянство. Как бы ни были они богаты — твое имя стоит дороже. Неси его с гордостью и не склоняй головы. — Аделаида порывисто расцеловала Луизу в обе щеки, отстранилась. — И береги свою честь, голубка, богом заклинаю. Честь и доброе имя — это все, что у тебя есть. И красота здесь, скорее, зло, чем благо. В столице много соблазнов и много подлецов. — Она вздохнула: — Я видела, как ты меняешься, стоит только заговорить о герцоге де Вилларе. Ты им очарована. Одна надежда — уповать на Господа и на то, что этот вельможа не окажется бесчестным человеком.

Луиза порывисто опустила голову, чувствуя, как щеки нестерпимо запекло. Стало стыдно до звона в ушах. Она даже не подозревала, что это так заметно. Аделаида лишь грустно вздохнула:

— Крепко запомни: играть с твоей честью непозволительно никому. Ни герцогу, ни даже самому королю. Не забывай это. Искренен лишь тот, кто предлагает законный брак. Я всей душой надеюсь, что мадам де Ларош-Гийон окажется добрым покровителем. Сумеет уберечь тебя от бед. Может статься, при ее протекции для тебя найдется в столице подходящая партия…

Тетушка не договорила, видно, сочла, что слишком размечталась. Она уже не могла сдержать слез и терла глаза собственноручно вышитым платком.

Луиза не знала, что говорить. Чувствовала себя в каком-то лихорадочном мороке. Уже уезжала, но все никак не могла поверить. Казалось, сейчас откроет глаза, и все исчезнет. И не будет ни столицы, ни мадам де Ларош-Гийон… ни герцога. О реальности происходящего напоминал лишь драгоценный футляр, надежно спрятанный за корсажем, хоть это и причиняло заметные неудобства. Надежнее места Луиза попросту не придумала.

Тетушка Аделаида шумно высморкалась, снова утерла глаза. Порылась в складках платья и вложила что-то холодное в ладонь Луизы:

— Вот, возьми…

Она убрала руку, и Луиза увидела нитку крупного ровного жемчуга и такие же серьги с подвесами. Лишь недоуменно подняла глаза:

— Тетушка, да что вы… Откуда?

Та кивнула:

— Это жемчуг моей матушки — он перешел мне по наследству, как к дочери. А я хочу отдать тебе. Может, он старомоден, его носили еще наши прапрабабки, но он украсит тебя.

Луиза покачала головой:

— Я не возьму! Оставьте и носите. Вы же станете красавицей!

Аделаида согнула ее пальцы в кулак, сжала:

— Возьмешь. И станешь носить. А мне здесь все равно ни к чему. К тому же, твой отец считает, что все давно продано. А увидит — так при случае заложит. — Тетушка вдруг помрачнела, заглянула в глаза: — Дай бог, чтобы все у тебя сложилось, голубка, но если будет необходимо — продай это.

Луиза отчаянно замотала головой:

— Никогда не продам.

Аделаида промолчала, лишь едва заметно улыбнулась. Поднялась, выглянула в оконце, повернулась:

— Надо идти, все собрались…

8

Дорога казалась бесконечной, а ужасающая тряска сводила с ума. Луиза все время вспоминала плавное движение экипажа герцогини, и от этого становилось еще невыносимее. Порой даже подкатывала тошнота, а лицо словно кололи тысячи невидимых иголок. Но от стоянки до стоянки, от ночлега до ночлега все начиналось заново и казалось воистину кошмарным. Старый Пьер берег лошадей и карету, и порой можно было бы просто неспешно идти пешком — выходило бы едва ли не быстрее.

Чем ближе оказывалось к столице, особенно у оживленных трактов, тем сложнее было сговориться о комнате на ночь. Требовалась всего одна, и Луиза не была привередливой, но трактирщики неизменно разводили руками и поджимали губы. А потом начинали вытягивать деньги, которые и без того утекали на глазах. Скромная сумма, выделенная в дорогу бароном де Монсо, оказалась совершенно ничтожной. Он давно не выезжал дальше Бреза, Мулена или Монлюсона и понятия не имел, каковы цены на подступах к столице. Луиза подозревала, что отец и сам догадывался. Это объясняло его довольно странное и рискованное решение не сопровождать дочь. Иначе поездка вышла бы почти в два раза дороже, потому что в их положении селиться вдвоем в одной комнате было недопустимо. А если прибавить к этому обратную дорогу… Отец поступил разумно.

К вечеру шестого дня, когда на горизонте показались яблоневые сады и черепичные крыши Баньё, в распоряжении Луизы оставался всего один ливр, семь су и девять денье… Теперь оставалось лишь молиться о том, чтобы этого хватило на ночлег. Безденежье и чудовищная дорожная усталость окончательно стерли следы былого восторга, и за эту неделю Луиза будто даже повзрослела. Пути назад попросту не было, а вся надежда оставалась лишь на обещанную благосклонность мадам де Ларош-Гийон. И именно сейчас она почему-то казалась как никогда призрачной.

Этой ночью просто необходимо было хорошо выспаться, чтобы был здоровый цвет лица и ясный взгляд, причесаться и переодеться в платье получше. Луиза не должна предстать перед мадам жалкой деревенщиной. Она до смерти боялась, что та может отказаться от своих слов.

Когда карета покатила по широкой центральной улице Баньё, уже смеркалось. Постоялый двор нашелся без труда. Здесь это было добротное каменное здание в два этажа. Яркий фонарь щедро освещал вывеску, на которой была намалевана дородная краснощекая бабища с огромной связкой золотых ключей. Корявая надпись гласила: «Ключница королевы». Для безграмотных на цепях под вывеской покачивалось традиционное изображение снопа на посеревшей от дождей деревяшке.

Карета остановилась у двери, старый Пьер, считавшийся старшим слугой, с трудом сполз с козел и какое-то время стоял на полусогнутых. Зря отец отрядил его — старику этот путь оказался почти не по силам. Но из всех четверых один только Пьер знал, как положено вести себя слуге приличного дома. Наконец, он выпрямился, одернул сюртук, поправил шляпу.

Зарешеченное оконце в окованной двери открылось прежде, чем Пьер успел взяться за дверной молоток. В светлом квадрате показалось круглое лицо, до странности похожее на лицо дородной бабищи с вывески:

— Что угодно господам в такой час?

Старик приосанился:

— Моя благородная госпожа желает остановиться здесь на ночлег.

Бабища перевела взгляд, цепко оглядела Луизу, стоящую у кареты, завернувшись в плащ. Посмотрела по сторонам, пересчитала всех визитеров и для верности поглазела на герб на дверце экипажа. Наконец, раздался скрежет отпираемого засова, и дверь открылась. Женщина занимала тучной фигурой весь проем. Волосы прикрывал белый чепец, передник заткнут углами за пояс, на котором позвякивала внушительная связка ключей. Из суконного корсажа буквально вырывалась необъятная грудь, на которую без зазрения совести таращились парни-провожатые. Из дома потянуло жареным луком и мясом, и Луиза невольно сглотнула моментально проступившую слюну. Есть хотелось смертельно.

Хозяйка заведения вновь бесцеремонно уставилась на Луизу, но, все же, поклонилась:

— Прошу, сударыня. Только не обессудьте — у нас по-простому. Я мадам Триголе, хозяйка.

Луиза кивнула, проходя в помещение:

— Мадемуазель де Монсо. Мне нужна чистая комната и легкий ужин. И горничная, которая поможет раздеться и привести в порядок платье.

Общий зал был совершенно безлюден и мрачен в свете единственного фонаря. Похоже, все постояльцы разбрелись по комнатам. Луиза развязала тесемки плаща, наслаждаясь влажным дымным теплом. Заметила настороженный взгляд хозяйки. Скромность туалета ту совсем не обрадовала. Брови трактирщицы поползли вверх:

— Разве мадемуазель путешествует без горничной?

Этот вопрос уже не удивлял. После первой же остановки Луиза сочинила вполне пригодную версию, которую рассказывала уже без всякого смущения:

— Увы, сударыня, моя горничная серьезно заболела в дороге, и два дня назад пришлось оставить ее на попечение кармелиток. — Для особой достоверности она старалась произносить это с легкостью, присущей мадам де Ларош-Гийон, но внутри вся горела от этой лжи, боясь быть пойманной. — Надеюсь, Господь сжалится над ней. Но неотложные дела не позволили мне задержаться.

Мадам Триголе все еще елозила взглядом по платью Луизы, и становилось совсем неловко. В провинции люди были гораздо проще, а здесь создавалось ощущение, что эта бабища способна запросто вышвырнуть за порог. Трактирщица невпопад кивнула, видно, собственным мыслям:

— Комната имеется. Во втором этаже. Со свечой, чистыми простынями и окном. За ночь будет стоить семнадцать су.

Луиза лишь сцепила зубы от ужаса. Хозяйка даже еще не окончила расчет.

— Ужин, полагаю, только для вас?

Луиза сглотнула:

— Мои слуги тоже голодны. Обговорите это с Пьером.

Триголе пару мгновений постояла в задумчивости, прикидывая сумму:

— Ужин, услуги горничной, которые окажет вам моя дочь, место в конюшне и овес для лошадей. За все один ливр и пять су, мадемуазель. Если прибавить завтрак…

9

Темнота не была кромешной. Зеленоватый свет Луны все же вползал через мутные стеклышки окна, наполняя комнату густой тяжелой серостью. Но в глубине, у двери, было чернее, чем в самом глубоком погребе. Непроглядно.

Первая мысль — подскочить и закричать, но Луиза, напротив, — затаилась, повинуясь какому-то чутью. Старалась даже не дышать, притвориться крепко спящей. Но сердце колотилось так громко и так часто, что, казалось, способно выдать в звенящей тишине.

Луиза слышала едва уловимый скрип кожи — так скрипят башмаки. Лязг железа, шорох ткани, возня. Сомнений не было — этот кто-то беспардонно копался в ее дорожном сундуке. И она почти не сомневалась — это наверняка Колет, хозяйская дочка. Недаром та сразу не понравилась. И наверняка с благословения мамаши — та тоже не выглядела надежной. По всему выходило, в этом заведении еще и обворовывали постояльцев… Луиза испытала затаенное ликование от того, что предусмотрительно не сняла корсет. Конечно же, Колет что-то заметила, когда помогала раздеться. Вон как напирала — это неспроста! В сундуке особо не поживиться, но если эта мерзавка решит обшарить и саму Луизу… Что ж… Колет не крепче Франсуазы… и волосы у нее поредеют... Луиза, уж точно, ничего не отдаст — пусть хоть убивают. Явиться к мадам де Ларош-Гийон без доверенной вещи? Когда пути назад уже просто нет? Немыслимо и невозможно. Да и лишиться тетушкиного жемчуга!

Луиза все еще лежала, не шевелясь. До конца не верила, что Колет решится ее обыскать — это было бы совершенной низостью. Может, потопчется у двери и выйдет, как и вошла… Но все обвинения — только утром, когда рядом будут сопровождающие.

Вдруг Луиза похолодела, чувствуя, как вдоль позвоночника прошлось колким холодком. Она отчетливо помнила, как перед тем, как лечь, собственноручно заперла дверь изнутри на толстую железную задвижку… Тогда каким образом Колет тут оказалась? Или, все же… не Колет?..

Будто в подтверждение этим мыслям от окна пахнуло ночной свежестью. Судя по всему, оно было приоткрыто. Стало так страшно, что моментально заледенели пальцы, и Луиза на мгновение потерялась от ужаса. Кто это мог быть? Не находилось ни одной догадки…

Луиза боялась дышать, надеясь, что незнакомец удовлетворится багажом и уйдет, как пришел. Она отчетливо расслышала, как едва уловимо скрипнула закрываемая крышка сундука, этот кто-то встал в полный рост, и под его ногами скорбно застонала половица. Осторожный шаг. Еще один. И в серой мути лунного света обрисовалась призрачная фигура. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, что это была вовсе не Колет. В комнате находился мужчина. В запертой комнате… Может, не самый высокий и крепкий, но мужчина — есть мужчина. И только Господь знал, что у него было на уме. Луиза невольно сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту: тетушка так наставляла о чести, что было бы предельно глупо все потерять вот так… Господи, не допусти!

Незнакомец подкрался совсем близко к кровати. Какое-то время просто смотрел сверху вниз, вероятно, желая убедиться, что Луиза не проснулась. Эта выдержка стоила чудовищных усилий. Она скорее почувствовала, чем увидела из-под полуприкрытых век, что мерзавец наклонялся. Ощутила, как чужая рука осторожно шарила под подушкой, под которой было совершенно пусто. Наверняка искал кошелек… И вот ее шерстяное одеяло медленно поползло, оставляя Луизу совершенно беззащитной…

Выжидать дальше не было никакого смысла. И с каждой секундой становилось опаснее. К счастью, незнакомец освободил путь до двери, и при должной сноровке и смелости можно успеть добежать и открыть засов. Главное, чтобы этот негодяй не опомнился. Но была только одна-единственная попытка…

Луиза вскочила с истошным криком, от которого у нее самой зазвенело в ушах. Занесла правую руку и почувствовала, как длинные ногти прошлись по чужому лицу. Раздался сдавленный вскрик, и незнакомец резко отшатнулся. Луиза тут же кинулась к двери, не замолкая ни на мгновение, нащупала засов и истерично дергала. Наконец, выскочила на галерею вокруг общего зала и побежала прочь, на ходу стуча по стене кулаком.

К счастью, мерзавец не рискнул выбежать следом — остался в комнате. В ответ на крик слышалось, как постояльцы отпирают замки, приоткрывают двери. В конце галереи показался свечной огонек — перепуганная мадам Триголе в ночной сорочке спешила на крик. Она едва не схватила Луизу за руку, чтобы встряхнуть, но вовремя опомнилась:

— Что? Что стряслось, сударыня?

Луиза, наконец, выдохнула, чувствуя, как ее бесконтрольно трясет. Сердце, казалось, сейчас оборвется. Она махнула рукой в сторону своей комнаты:

— Там вор. Он влез в окно. Он рылся в моем сундуке.

— Вор? — небольшие голубые глаза трактирщицы округлились, как у рыбы. Она бегло огляделась и прикрыла рот ладонью, перейдя на шепот: — Уж, не приснилось вам, мадемуазель? Тут каждая собака мое заведение знает. И отродясь не бывало, чтобы кто вора приметил. Да кто посмеет? Вор? У меня? Разве что совсем безумец! — она даже улыбнулась и покачала головой, давая понять, что все это совершенная небывальщина.

Луиза задрала подбородок:

— По-вашему, я лгу, мадам?

Мадам Триголе тут же осеклась:

— Упаси Господь, сударыня! Как можно такое подумать? А вот со сна, да на новом месте почудиться может всякое. Тем более, впечатлительным девицам.

Из занятых номеров посыпались вопросы разбуженных постояльцев, и трактирщица повысила голос:

— Мышь, господа! Всего лишь мышь. Мадемуазель напугала крошечная мышь! Совсем мышонок! Возвращайтесь с богом ко сну. Доброй всем ночи, господа!

На шум вышла и Колет. Запахивала на тощей груди серую пуховую шаль с фестонами:

— Что стряслось, матушка? — она казалась не столько напуганной, сколько серьезной.

Мадам Триголе не ответила, лишь скомандовала:

— А, ну, пошли. — Повернулась к Луизе: — Соблаговолите пройти в комнату, сударыня. Мы сейчас разберем, что стряслось. Все обсмотрим…

Как ни прискорбно, но хозяйке пришлось признать происшествие. Распахнутое окно, следы грязи на полу. Как раз под стеной была непросохшая после дождя яма. Мадам Триголе собственноручно заперла окно на щеколду, проверила запор. Опустилась на табурет у грубо сколоченного стола и сокрушенно покачала головой:

10

Мадам Триголе выполнила обещание — не взяла ни денье. К тому же, подала превосходный завтрак и держалась с таким обхождением, что Луизе захотелось себя ущипнуть, проверяя, не сон ли. Ночное происшествие почти тут же забылось. Раннее утро выдалось таким славным и приятным, что не оставалось никакого сомнения — это добрый знак. Отныне дорожные тяготы кончены, и впереди ожидает только хорошее.

Луиза оделась в лучшее платье из зеленого полосатого дрогета. Самое новое. С тонкой рюшей из кружева у ворота и очаровательными бархатными бантами на корсаже. Однако, унылый взгляд Колет не придавал оптимизма, хоть девица и смолчала. Поутру дочка трактирщицы оказалась уже не такой болтливой, как накануне. Теперь она посматривала на постоялицу даже с опаской, и все время робко отводила глаза, будто боялась оскорбить взглядом. Луиза лишь диву давалась, как одно-единственное имя могло породить такие перемены…

Колет закончила свою работу и почтительно отступила. Взяла со стола небольшое зеркало в толстой раме и держала так, чтобы Луиза могла себя увидеть:

— Вы очень красивы, ваша милость.

Луиза склонилась к отражению, стараясь получше рассмотреть себя в отблесках свечей, — хотелось верить, что Колет не лжет. Сегодня это было важно, как никогда. Платье казалось изумительным, а прическа — необыкновенной. Не хватало лишь тетушкиного жемчуга, но Луиза наденет его в экипаже, перед самым подъездом к отелю.

Луиза поблагодарила Колет и велела позвать слуг, чтобы выносили дорожный сундук. Девица пошла к двери, но остановилась. Повернулась:

— Сударыня… — она от неловкости теребила пальцы. — Вы, уж, смилуйтесь, не сказывайте о ночном происшествии ее светлости… Все ведь обошлось?

Луиза даже нахмурилась от неожиданности:

— Ее светлости?

Колет поспешно кивнула:

— Видит бог, на нас с матушкой нет вины…

Луиза какое-то время молчала, искренне недоумевая, почему Колет считает, что такой блестящей даме, как мадам де Ларош-Гийон, есть дело до какого-то придорожного трактира и его хозяек? Благосклонно кивнула:

— Не скажу. Даю слово.

Блеклое лицо Колет просияло улыбкой. Она поклонилась:

— Благодарим, сударыня. Благодарим.

Девица развернулась и, наконец, вышла…

Когда карета откатила от порога постоялого двора, хозяйки, кажется, едва не перекрестились. Луиза украдкой посматривала на них из глубины экипажа. Видела, как те долго стояли у двери, будто желали убедиться, что постоялица не надумает вернуться. Но мысль о том, что они приняли Луизу за важную особу, конечно же, несказанно грела.

Примерно через час в отдалении показались огороды и первые дома предместья Сен-Жак. Луиза прильнула к окошку и жадно смотрела, как по обеим сторонам широкой дороги застройка уплотняется вместе с толпой. Очень скоро пришлось совсем сбавить скорость и вклиниться в вереницу экипажей, телег и верховых, тянущуюся к городским воротам. Карета просто остановилась. Оставалось лишь сидеть и наблюдать, как мимо проходили пешие. В основном ремесленники и крестьяне, спешащие в город на рынок, чтобы продать свой товар. Вокруг стоял невообразимый гомон, и казалось, что толпа была такой плотной, что становилось нечем дышать.

Луиза вышла на дорогу, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух. Зажмурилась на неожиданно ярком солнце. Ее сопровождающие столпились у козел и что-то громко обсуждали. Увидев ее, парни тут же расступились, как по команде, вытерли рты рукавами и поклонились. У каждого в руке было по толстому ломтю хлеба с ветчиной. Старый Пьер сидел на козлах, держа на коленях большую корзину, а в руке — глиняную кружку. Кажется, они где-то взяли вина…

Заметив госпожу, старик почтительно склонил голову, широко улыбнулся, демонстрируя почти целые зубы:

— С утра не успели, мадемуазель Луиза. А теперь все равно стоим — что худого, если перекусим… Давно мы с ребятами так не пировали… Нижайше благодарим.

Все снова поклонились.

Луиза даже привстала на цыпочки, чтобы заглянуть в корзину, полную еды. Посмотрела на старика:

— Откуда это, Пьер?

Тот даже растерялся:

— Так хозяйская дочка утром принесла… По вашему, стало быть, приказу.

Луиза улыбнулась:

— Вот как… Так это трактирную хозяйку благодарить надо… Она расщедрилась. Ты, как никто, знаешь, что мне нечем платить.

На лице старика отразилось восторженное недоумение:

— Надо же! А мне показалось, злыдня, каких поискать. — Он хохотнул: — Так еще и местные сказывают, что самая настоящая ведьма с помелом! А оно вон как… Божья душа оказалась.

Луиза нахмурилась, чувствуя, как по затылку прошлось неприятным холодком:

— Где это ты такое слышал?

Старик изменился в лице, пожал плечами:

— Малец из конюшни сказал. Так брешет, поди, что с него взять… Отлупили его, небось, за что-нибудь — и за дело, — а он и сочиняет. — Старик назидательно поднял палец: — А плохой человек милости сердцем разве сотворит? То-то… Значит, брешет…

Луиза рассеянно кивнула, сама не понимая, почему ее задели эти сплетни. Наконец, опомнилась, подняла голову:

— А почему мы так долго стоим?

Старый Пьер пожал плечами:

— Да кто же его знает? Все стоят…

Луиза вернулась в карету, но теперь не могла отделаться от какого-то необъяснимого гадкого послевкусия. Ведьма… Глупости… Она даже украдкой перекрестилась.

Разумеется, в существовании ведьм никто не сомневался — Низшая магия была таким же бесспорным явлением, как и Высшая. Но и такой же редкостью. За всю свою жизнь Луиза не встречала ни единой ведьмы или колдуна… И не знала того, кто встречал.

Погруженная в эти мысли, она даже не заметила, как карета миновала, наконец, ворота Сен-Жак и въехала в узкую темную улицу, толкаясь среди экипажей и телег. И сразу стало мало света, будто стены домов карабкались вверх и наваливались с обеих сторон. Точно старались раздавить. Но радовало то, что осталось совсем немного — отыскать отель мадам де Ларош-Гийон на улице дю Фур у церкви Сент-Эсташ.

11

Все было не так… Не так, как представлялось в мечтах.

Луизе казалось, что увидев столицу, она ни на миг не закроет глаза — будет смотреть, поражаясь свету, красоте, роскоши дворцов, величественности церквей и соборов, смотреть на счастливых людей. Впитывать и восхищаться, чтобы скорее стать здесь своей. Церкви и впрямь были великолепны. Колокольни и шпили устремлялись в такую высь, что кружилась голова. Но от всего остального едва не накатывала паника.

Город напоминал кишащий гудящий муравейник. В узкие улицы, зажатые между многоэтажных фахверковых домов, будто расчерченных грифелем, с трудом проникало даже весеннее солнце. Здесь было сумрачно, тесно, серо-коричнево. Карета дергалась вперед-назад, Пьер беспрерывно что-то кричал, перекрывая гомон толпы. Поначалу Луиза прильнула к стеклу, чтобы смотреть по сторонам, но в оконце с любопытством таращился каждый встречный. Она отпрянула, скрываясь в глубине салона. От этих взглядов становилось не по себе.

Оказалось, чтобы добраться до улицы дю Фур, нужно было пересечь почти весь город вместе с островом и двумя мостами. И заплатить пошлину на каждом из них. Этот путь в экипаже казался просто непреодолимым. Луиза приняла разумное решение нанять на набережной портшез за пять су. Сейчас это казалось меньшим злом. По крайней мере, носильщики точно знали дорогу. Старый Пьер остался с каретой, а парни понесли за портшезом сундук.

При каждой заминке с движением сердце Луизы болезненно замирало. Больше всего на свете она хотела достичь, наконец, дверей отеля герцогини, но и больше всего боялась. Теперь этот страх просто подавлял. Стал почти нестерпимым именно сейчас, когда должно все решиться. Как ее примут? В уединении портшеза Луиза надела тетушкин жемчуг, и теперь беспрестанно трогала ожерелье кончиками пальцев, удостоверяясь, что оно на месте.

Наконец, портшез опустили на землю. Луиза опасливо выглянула из-за суконной шторки. Носильщики остановились перед запертыми коваными воротами, через которые просматривался квадратный внутренний двор и роскошный дом в два этажа. Огромные окна под изумительными сандриками, изящные люкарны в обрамлении искусной резьбы, у подъезда — статуи двух львов и кадки с самшитом на каменных тумбах.

Во рту пересохло. С замиранием сердца Луиза увидела, как к воротам вышел лакей в зеленой ливрее, переговорил с одним из ее людей и удалился, гордо выпятив подбородок. Ушел докладывать.

Пришлось освободить портшез, потому что носильщики за простой требовали дополнительную плату. Луиза вышла на дорогу и стояла у запертых ворот рядом с собственным сундуком. Но старалась не думать об этом. Всего лишь несколько минут — и все закончится.

Лакей, к счастью, вернулся быстро, и Луиза с ликованием наблюдала, как он отпирает калитку. Вместе с сопровождающими она пересекла мощеный камнем внутренний двор, поднялась по ступеням мимо каменных львов и оказалась в роскошной мраморной прихожей. Полированный пол в черно-белую шахматную плитку отражал свет из окон, почти как зеркало. Слева виднелась широкая каменная лестница с резными перилами. Какое-то время Луиза просто стояла посреди коридора, то и дело нервно трогая жемчуг, но к ней никто не выходил. Сердце мучительно колотилось.

Наконец, послышались шаги. Луиза приготовилась приветствовать мадам, как полагается, но к ней спустилась всего лишь горничная в белом переднике, приколотом к серому платью:

— Ее светлость еще не поднимались и принять вас не могут. Вы не в приемный час.

Сердце оборвалось. Луиза нервно сглотнула:

— Я подожду, сколько нужно.

Горничная смерила ее холодным взглядом, кивнула:

— Как угодно, сударыня.

Девушка ушла, и Луиза снова осталась одна. С каждой минутой настроение ухудшалось, в груди копилась тревога. Луиза сидела на кушетке у стены и смотрела, как ее провожатые топтались у ворот, как сиротливо стоял сундук. Она достала из-за корсажа заветный футляр, открыла на мгновение, любуясь необыкновенной жемчужиной. Брошь служила доказательством, что все это не приснилось. Что была судьбоносная встреча в ночном лесу, была мадам де Ларош-Гийон. И герцог де Виллар, которого Луиза мечтала увидеть еще хотя бы раз. Хотя бы мельком… Пусть даже он ее совсем не узнает.

Луиза не знала, сколько времени прошло, лишь заметила, как переместились тени во дворе. Должно быть, подбиралось к полудню. Наконец, вновь послышались шаги, но это снова оказалась не герцогиня. В прихожую спустилась высокая черноволосая девица в дивном лиловом платье с невесомой шемизеткой, собранной у ворота нежным облаком. Она едва заметно кивнула Луизе:

— Мадемуазель де Монсо, полагаю?

Луиза смущенно улыбнулась и наклонила голову. На всякий случай, учтиво, потому что не понимала статус собеседницы.

— Да, сударыня.

Девица смерила ее презрительным взглядом, от которого стало совсем тревожно:

— Ее светлость дурно себя чувствует и никого сегодня не принимает. У вас должно что-то быть для мадам. Отдайте мне, я передам.

Луиза похолодела и едва не сделала шаг назад. Сильнее стиснула в руке футляр и постаралась спрятать его в складках платья. Наконец, гордо выпрямилась, покачала головой:

— Я не считаю это возможным, сударыня. Я получила эту вещь из собственных рук ее светлости. И так же, в собственные руки, обязалась вернуть. Я не могу нарушить обещание.

Девица поджала губы:

— Отдавая мне, вы все равно, что отдаете в руки самой мадам. Будьте спокойны.

Луиза вновь покачала головой:

— Я передам только в собственные руки.

Брюнетка больше ничего не сказала. Лишь развернулась и ушла.

Луиза слышала, как затихает цокот ее каблуков, и каждый этот звук острым шипом вонзался в сердце. В груди гудело, словно в каминной трубе. Хотелось верить, что ее светлость, действительно, нездорова, иначе…

К счастью, девица быстро вернулась, не позволив Луизе окончательно потерять присутствие духа. Остановилась посреди лестницы:

— Следуйте за мной, мадемуазель.

12

Луиза сидела в каком-то тупом оцепенении. Не было даже мыслей. Лишь оглушающее, пугающее биение сердца и ощущение нехватки воздуха. Она ждала, что вот-вот дверь снова откроется, и мадам скажет о том, что не забыла своего обещания. Иначе… Но ничего не происходило. Долго. Невыносимо долго. И это молчание значило только одно — Луизу выставляют. Мадам передумала или… даже не собиралась держать слово.

Из морозного озноба кидало в нестерпимый жар, грудь давило. Луиза буквально чувствовала, как кожа покрывается нервными красными пятнами. Неужели этим и кончится? Проделать такой путь, чтобы остаться ни с чем? Впустую потратить столько отцовских денег? И возвращаться в Рошар с видом побитой собаки? Луиза не могла даже представить, как посмотрит в глаза отцу. Позорное возвращение будет означать капитуляцию. И неизбежный брак с Бурделье — отец больше не станет терпеть капризы. Да и Луиза уже просто не посмеет возразить. А как будет злорадствовать Франсуаза…

Луиза порывисто уткнулась лицом в ладони, чтобы задушить отчаянный всхлип и, наконец, разрыдалась. Горько и безутешно. И выходящие слезы будто освобождали место какой-то звенящей злости. На саму себя, на собственную наивность. И на самонадеянность… Это платье, жемчуг… Дура!

Она нервно терла лицо, глубоко дышала, пытаясь успокоиться. Обида жгла внутри раскаленными углями. Почему она оказалась такой глупой? Лишилась рассудка от выпавшей «удачи»! Ослепла! Ведь все было как на ладони… Но Луиза хотела верить в сказку. И только теперь все безупречно собиралось воедино. Мадам де Ларош-Гийон ловко сделала из провинциальной дурочки надежного посыльного. Иначе с чего бы такой блистательной даме снисходить до покровительства первой встречной?

Луиза жалела, что не рассказала о футляре отцу. Или тетушке. Но еще больше — о том, что не вытащила записку. Это было бы достойным ответом на подлость герцогини. Теперь Луиза не сомневалась — жемчужная брошь не имела никакой цены. Но сейчас было безвозвратно поздно. Хотелось бы иметь такую власть, чтобы переместиться во времени немного назад, в тот момент, когда Луиза еще не вышла из портшеза… Святое писание учит подставлять вторую щеку… но гораздо практичнее ударить обидчика в ответ. Чтобы впредь было неповадно. Но теперь поздно.

Луиза услышала шаги, порывисто подняла голову с совершенно безумной надеждой, от которой самой же стало стыдно, но увидела, разумеется, не мадам, а уже знакомую девицу в лиловом. Та смерила ее пренебрежительным взглядом:

— Прошу следовать за мной.

Луиза поднялась, оправила платье, дорожный плащ на плечах. Старалась держаться по возможности прямо и гордо — не хотела выглядеть побитой собакой. Пошла за провожатой уже знакомой анфиладой, но опять не смотрела по сторонам. Наблюдала, как колышутся с приятным жестким шорохом волны изумительной лиловой тафты.

Девица спустилась в прихожую, порылась в складках платья и протянула Луизе бархатный кошель на витой тесемке:

— Ее светлость благодарит вас за услугу.

Луиза с каким-то затаенным ужасом смотрела, как покачивается набитый кошель в тонких пальцах посланницы. Как маятник. Гордость требовала развернуться и уйти, не притронувшись к этим деньгам… но бедность советовала иначе. Это было невыносимо. Сейчас Луиза, как никогда, понимала отца. Внутри словно подцепили раскаленными клещами и выкручивали. Грудь сдавило нестерпимо, в висках теплело, в ушах нарастал шум, будто гудел лес под порывами шквального ветра. Чудовищный выбор: между нуждой и честью.

Луиза открыто взглянула в лицо лиловой девице:

— Верните это ее светлости, сударыня. И передайте, что не все покупается. — Она подхватила платье и направилась к двери, которую уже открывал ливрейный лакей.

Сколько было в этом кошеле? Десять? Двадцать? Пятьдесят ливров? Сердце бесновалось, перед глазами от напряжения вились серебристые «мошки». Хотелось бежать прочь со всех ног, чтобы избавиться от соблазна вернуться и взять деньги. Но теперь это было бы вдвойне унизительно. Дело сделано. Теперь никакая сила на свете не заставит ее изменить решение.

Как в сонном кошмаре Луиза спустилась со ступеней подъезда. Остановилась на миг и оперлась рукой о каменного льва. Сбивчиво дышала, но воздуха не хватало. Мучительно хотелось распустить корсет, который Колет затянула с таким усердием, что едва не треснули ребра. Но Луиза так хотела выглядеть достойно…

Она оглядела залитый весенним солнцем мощеный двор, различила своих людей у ворот, все еще стоящих у одинокого сундука. Их надо чем-то кормить… До оставленной у набережной кареты придется идти пешком через весь город. А потом — послать старого Пьера продать где-нибудь гребни и серебряные серьги, чтобы хоть что-нибудь выручить. О продаже тетушкиного жемчуга не могло быть и речи — этого Луиза себе бы уже никогда не простила.

У ворот засуетились. Выбежали два лакея, и во двор вкатила элегантная карета, запряженная гнедой четверкой. Луиза даже не повернула головы — ее больше не интересовали эти бесчестные люди. Она пересекла двор, глядя себе под ноги, и считала шаги, чтобы не упасть.

— Мадемуазель де Монсо!

Она не сразу поняла, что ее окликают.

— Мадемуазель де Монсо!

Луиза повернулась, чувствуя себя заключенной в огромный кусок вязкого желе, подняла глаза и едва не вскрикнула, увидев рядом с собой герцога де Виллара. Она даже не поверила глазам.

Сейчас он казался еще великолепнее, чем тогда, в лесу. В темно-синем кафтане, украшенном серебряным шитьем, шляпе с каскадом белых перьев. Кружевной галстук скрепляла большая аметистовая булавка. Герцог опирался на черную лакированную трость, инкрустированную перламутром. Сейчас, при дневном свете, Луиза буквально поразилась, какие холодные и чистые у него глаза. Как кусочки отменной полированной стали. От них невозможно было отвести взгляд.

Луиза застыла, не находя в себе сил на что-то большее. Наконец, опомнилась и неуклюже поклонилась, чувствуя, что вот-вот подкосятся ноги:

13

Лба и щек аккуратно касалась влажная салфетка. Нос улавливал тонкий запах уксуса. Луиза лежала на чем-то мягком, судя по всему, на кушетке. Тело было ватным, неуправляемым. Не хватало сил даже открыть глаза. Да и не хотелось. Сейчас охватывало ненормальное липкое спокойствие, больное, тяжелое. И было даже хорошо. Корсет распустили, и эта неожиданная свобода отдавалась ломотой в ребрах. Наконец-то. Луиза готова была многое отдать за это блаженное чувство.

Ясно ощущалось помещение. К остринке уксуса примешивался тяжелый запах дерева и уже знакомых духов, обволакивал. Где-то вдалеке журчали голоса — женский и мужской. Луиза прислушалась, узнала герцогиню и де Виллара. Казалось, они о чем-то спорили.

— Так что же эта девица делала в вашем доме, дорогая Атенаис? Вы так и не сказали… — в голосе герцога мелькнула холодная издевка.

— Решительно не понимаю, что вы хотите от меня, — ее светлость едва не сорвалась на визг. — Ну же? Чем еще вы намерены меня упрекнуть? Вы только и изыскиваете повод. Разве вы не знаете этих провинциальных дворян? Уверяю вас, мадемуазель просто неверно поняла меня. И обычное вежливое участие, тогда, в том проклятом лесу, было расценено буквально. Вы же сами видели этого барона, ее отца. Да он ошалел от счастья! Неудивительно, что обычная естественная любезность была превратно истолкована этими людьми.

В груди набухал горячий ком. Герцогиня не стеснялась в выражениях. И бессовестно врала — это было очевидно. Неверно истолковать залог, который она сама же обязала вернуть? Это уж слишком! Но удивило другое — из разговора выходило, что де Виллар ничего не знал о футляре и о той роли, которую Луиза невольно сыграла…

Казалось, герцог даже фыркнул:

— Порой мне кажется, мадам, что вы теряете всякие границы в своих порывах. Так вы имели несчастье обнадежить это прелестное создание?

Повисла пауза. Казалось, мадам де Ларош-Гийон вздохнула:

— Полагаю, это так. Но я со всей чистотой души поспешила исправить это недоразумение. Я предложила мадемуазель приличную компенсацию, которая с лихвой покрыла бы все дорожные расходы…

Виллар перебил:

— Покрыла бы? Значит ли это… — он не договорил, но смысл был вполне понятен.

Наверное, герцогиня кивнула:

— Да-да. Эта гордячка даже не притронулась к моим деньгам.

Кажется, герцог сделал несколько шагов. Был отчетливо слышен стук каблуков по паркету.

— И вам это ни о чем не говорит, мадам?

Теперь шелестели юбки, легкий смешок.

— О чем? Я порой совершенно удивляюсь, как вы до сих пор умудряетесь так ошибаться в женщинах? Вы? Порой мы не тронем пальца, чтобы при случае отхватить всю руку.

— Вы — несомненно. Но вы не учитываете, что у людей могут быть разные аппетиты. Я полагаю, вы ошибаетесь на счет мадемуазель де Монсо.

Послышался звонкий кокетливый смех:

— Зато я не ошибусь на ваш счет. Давно я не видела в вас такого интереса… Сколько внезапного участия! Что ж… должна признать, что она мила, как гризетка. Неотесана, вульгарна, но мила и свежа. А это кошмарное платье!

Луиза едва не выдала себя — это было уже слишком, но, все же, сдержалась.

В голосе Виллара скользнула сталь:

— Кажется, вы просто забыли, моя дорогая, какой прибыли из Бретани, чтобы выйти за моего кузена… Уж, точно не вам пенять на вульгарность мадемуазель де Монсо.

Луиза не видела, но казалось, что герцогиня изменилась лицом. Даже чудилось, что побледнела, и кожи будто коснулся холодный порыв ветра. Лежа с закрытыми глазами, Луиза отчетливее улавливала интонации, паузы, вздохи. Этот упрек очень задел герцогиню. В ней будто что-то тоненько зазвенело.

— Это было так давно, мой дорогой. И вы знаете, что я не люблю об этом вспоминать, — казалось, эти слова давались с усилием. — Оставим прошлое в прошлом. Вы меня убедили — я поступила неправильно. И если эта мадемуазель рассчитывала на мое участие, она его получит.

— Я уже намерился представить ее мадам де Шомон.

Было слышно, как с треском захлопнулся веер:

— Этого не хватало! Даже не думайте! Я не уступлю ее ни мадам де Шомон, ни кому другому! А если вы станете настаивать — мы рассоримся, так и знайте.

Казалось, радость должна была просто переполнять, но Луиза не чувствовала себя счастливой. Нахлынула совершенная растерянность. Если бы не неожиданное появление герцога…

Щеки вновь коснулась влажная салфетка, Луиза невольно вздрогнула. Тут же услышала прямо над головой:

— Мадам! Мадам! Она очнулась!

— Наконец то!

Послышался стук каблуков, шелест ткани. Луиза открыла глаза и увидела перед собой бледное лицо мадам де Ларош-Гийон.

— Наконец-то вы пришли в себя, моя дорогая. Вы так всех нас напугали!

Луиза лежала на кушетке в одном из салонов. На полу сидела служанка и полоскала в медном тазу белую салфетку.

— Простите, мадам… Я сейчас поднимусь.

Луиза отвела глаза и увидела у окна герцога де Вилара. Он казался хмурым.

Герцогиня радушно улыбнулась:

— Я полагаю, мадемуазель де Монсо, между нами возникло небольшое недопонимание. Мое обещание остается в силе, и вы с завтрашнего дня приступите к своим новым обязанностям.

Луиза сглотнула, стиснув зубы, села на кушетке:

— Благодарю, ваша светлость.

Но теперь не было никакой уверенности, что она хотела здесь оставаться. Уже знала, что не угодна.

Герцогиня велела позвать лиловую девицу, которую звали мадемуазель де Шаброль, приказала проводить в комнату. Луиза шла по коридорам, опираясь на руку служанки, снова смотрела, как с шуршанием колышется плотная тафта. Они спустились по узкой витой лестнице и вошли в угловую комнату в два окна. Луизу усадили на застеленную покрывалом кровать. Служанка поклонилась и вышла.

Мадемуазель де Шаброль осталась. Искоса поглядывала, но молчала. Луиза огляделась. Уютная чистая комната, оклеенная желтыми обоями. Комоды орехового дерева, столик, бархатные стулья. Комната явно предназначалась для двоих.

14

Луиза от всего сердца благодарила дорожную усталость и охватившее болезненное состояние. Оно накрывало реальность липким дремотным мороком, сглаживало остроту, придавало чувство иллюзорности. Наутро все будет ощущаться иначе.

Остаток дня Луизу никто не тревожил. Девица де Шаброль больше не объявлялась. Но такое спокойствие ощущалось совсем иначе — не заботой, а полным безразличием. Если не пренебрежением… Только ближе к вечеру пришла служанка с подносом и подала обед. Луиза лишь поблагодарила. Не задавала вопросов, не пыталась что-то вызнать. Она не сомневалась — о ненужных расспросах будет тут же доложено…

Сегодняшний день многое изменил. Будто вылили в лицо ведро студеной воды с колючим ледяным крошевом. Отрезвили. Луиза отчетливо понимала, что теперь, в эти минуты, начинается совсем другая, незнакомая жизнь. И первый нелегкий урок она уже вынесла — в этом доме никому нельзя доверять. Тем более… ее светлости.

Ночью спалось на удивление спокойно. Луиза провалилась в спасительную темноту, едва коснулась головой мягкой перьевой подушки. Ни тревог, ни неудобства, ни сновидений. Проснулась, будто вынырнула из воды, и даже не сразу осознала, где теперь находится.

Ставни на окнах уже были открыты, и в комнату заползало утреннее солнце. По-прежнему было пусто. Вторая кровать стояла нетронутой, аккуратно застеленной коричневым саржевым покрывалом. Де Шаброль уже поднялась? Или не ночевала здесь вовсе? Впрочем, хотелось, что бы эта девица проживала в другом месте. И совсем не появлялась. Неприятная, колкая, надменная. Она чем-то неуловимо напоминала Франсуазу, и от этого становилось еще противнее. Казалось, она непременно окажется такой же злой и завистливой.

Луиза выбралась из-под одеяла и босая, на цыпочках прошла по ледяному паркету к окну. Выглянула из-за ставня, замерла от странного непривычного ощущения. Оба окна, как и ворота, выходили на улицу дю Фур. Не самую узкую, и довольно многолюдную. Судя по нагромождению тачек, лотков и повозок, где-то недалеко располагался рынок, и крестьяне все еще спешили продать свои товары. В домах напротив, лепившихся вплотную друг к другу сплошным монолитом, уже открыли ставни. В первом этаже можно было различить несколько лавчонок.

Луиза распахнула окно, подалась вперед, жадно вдыхая городской воздух и впуская уличный шум. На мгновение даже хотелось заткнуть уши, настолько этот огромный гомонящий город разнился с дремотной тишью Рошара. Странно… Как же странно! Но вчерашнего напряжения уже не было, да и все неприятности казались теперь преувеличенными. И на миг вдруг стало стыдно. От нечаянной мысли, что Луиза могла оказаться несправедливой к ее светлости. Вдруг, впрямь вышло недоразумение? Но здравый смысл, все же, говорил об обратном: несмотря на горячее желание, оправдать мадам было слишком сложно. Луиза видела явную ложь. Но почему ее светлость лгала герцогу де Виллару? Отчаянно хотелось, чтобы он не имел к этой истории с футляром никакого отношения. Чтобы не запятнал себя грязной игрой. Остался благородным спасителем. Спасшим дважды…

При воспоминании о его руках, которые подхватили Луизу, словно пушинку, зажгло щеки. И ужасно хотелось верить, что он отнес ее в дом сам, а не поручил лакеям. Как благородный рыцарь, спасающий свою даму сердца… Как же хотелось, чтобы Виллар оказался частым гостем в этом доме, чтобы иметь возможность видеть его, хотя бы недолго. Может даже говорить. Вчера в беседе с мадам он назвал Луизу прелестным созданием. Явно не из желания польстить. Значило ли это, что этот блестящий кавалер впрямь находил ее красивой? Это было бы слишком хорошо… Слишком! Но так желанно…

Луиза будто очнулась. Охнула и отпрянула от окна, заметив, что один из прохожих в бурой выгоревшей шляпе с замызганным пером и сером плаще пристально смотрит на нее. Тот тотчас опустил голову и смешался с толпой. Луиза поспешно прикрыла окно, ругая себя за беспечность. Это было попросту неприлично — показаться на людях неодетой. Это дома она могла сидеть на окне в одной сорочке. А здесь… Пресвятая Дева! А если это не понравится мадам?

Луиза кинулась к сундуку, достать платье. Вчерашнее зеленое она теперь не выносила — мадам назвала его кошмарным. Она открыла крышку, но, тут же, замерла, чувствуя, как по спине пробежался холодок — вчера вечером все лежало не так. Перед тем, как лечь спать, Луиза привела содержимое сундука в порядок, чтобы ее, не дай бог, не сочли неряхой. Теперь же все было набросано наспех.

Во рту разом пересохло. Она просунула руку в самый угол, куда положила жемчуг и оставшиеся деньги. К счастью, тут же нащупала кошелек. Высыпала содержимое на кровать — все было на месте. Один ливр, два су и девять денье. Именно столько осталось после найма портшеза. Но это не отменяло самого факта — ночью в сундуке явно рылись. Наверняка эта Шаброль. Быть может, по указанию самой мадам…

Луиза убрала вещи в сундук, и беспечная утренняя радость тут же испарилась, оставив место сомнениям и беспокойству. Нельзя обманываться. Никак нельзя. И нельзя забываться. Больше она не позволит герцогине вслепую использовать себя. Никогда и ни за что. И непременно узнает тайну футляра.

Луиза вздрогнула, внезапно услышав, как где-то совсем рядом густо запели церковные колокола. Поблизости должна быть церковь Сент-Эсташ. Наверняка звонят к утренней мессе. Она сочла этот звон добрым знаком. На новом месте нужно непременно сходить в храм, помолиться. Попросить у Господа благословения. Прямо сегодня. Мадам, уж точно, не осудит этот порыв.

Луиза взяла с консоли колокольчик и позвонила несколько раз. Совсем скоро вошла уже знакомая горничная, та, что помогала вчера. Молоденькая, розовощекая. Поклонилась:

— Доброе утро, мадемуазель.

Луиза улыбнулась:

— Доброе утро, Мари. Ее светлость уже проснулась?

Та кивнула:

— Мадам уже уехали. Еще затемно. С мадемуазель де Шаброль и своими болонками.

— А куда?

Мари покачала головой:

— Я не знаю. Прикажете завтрак?

15

С каждым днем это странное заключение ощущалось все тягостнее. Мадам де Ларош-Гийон отсутствовала уже неделю. И девица де Шаброль вместе с ней. Луиза была предоставлена сама себе, но почти все время проводила в своей комнате. Просиживала у окна, с тоской глядя на оживленную улицу. Но теперь садилась так, чтобы не быть замеченной. Слушала шум огромного города, колокола Сент-Эсташ.

Люди поутру большей частью были одни и те же, и это созерцание превратилось в определенного рода ритуал. В один и тот же час прокатывала свою тележку худая долговязая зеленщица в несвежем чепце. За ней неизменно следовал гончар, согнувшийся под весом собственного товара, который нес на спине. А оборванный мальчишка, торговавший пирогами и вафлями с лотка, появлялся позже всех, но оглушительно орал, нахваливая печево. Аж в ушах звенело. Все они неизменно проходили, чтобы исчезнуть, и лишь уже знакомый господин в засаленной шляпе и сером плаще отирался на улице дю Фур с утра до ночи. Слонялся туда и обратно, подолгу разговаривал с опрятным владельцем скобяной лавки напротив, точно они были добрыми знакомыми. Было в нем что-то беспокойное, суетливое. Казалось, что даже когда он пропадал из поля зрения, все равно был где-то неподалеку. Луиза никогда не замечала незнакомца у ворот отеля, но создавалось ощущение, что особо внимательно он смотрел именно за домом. Впрочем… не все ли равно.

Каждый новый день однообразной утренней суетой был похож на предыдущий, и все это нагоняло невероятную тоску. Луиза слонялась по дому, разумеется, там, где дозволялось, на половину мадам ее не пускали. Рассматривала роскошную мебель, картины, росписи. Но все это не приносило радости. Казалось, ее светлость уехала нарочно, только бы не видеть Луизу, не находиться с ней под одной крышей. Крепла уверенность, что мадам оставила ее только из-за герцога. Точнее… вопреки. Луиза все время думала о том, поступила бы так герцогиня, не столкнись она с де Вилларом?

Луиза снова стояла у окна. Уже смеркалось, но улица не опустела. Серый господин привычно разговаривал с лавочником, закрывающим ставни. Она не видела его лица — оно всегда было скрыто полями шляпы. Вдруг незнакомец отвернулся от собеседника, пристально посмотрел налево. Луиза выглянула, увидела, как народ расступился, и к воротам подкатил экипаж, запряженный двойкой. Сердце забилось — неужели герцогиня вернулась? А может, де Виллар?

Она кинулась к зеркалу. Поправила прическу, промокнула лицо платком, пощипала щеки, чтобы придать им цвета, и отчаянно кусала губы с той же целью. Хотелось выйти из комнаты, чтобы все скорее разузнать, но Луиза не решилась. Ждала у дверей, приоткрыв крошечную щель. Долго наблюдала за пустынным коридором, а когда заслышала звук шагов, отскочила, как ошпаренная, и встала у окна, стараясь придать себе самый невозмутимый вид, но сердце колотилось набатом. Только не Шаброль! Только не Шаброль! Она с ней ни за что не уживется. Как с Франсуазой.

Наконец, двери открылись, и лакеи внесли три больших дорожных сундука, поставили у стены. А вслед за багажом в сопровождении Мари на пороге показалась незнакомая девица. Маленького роста, пухлощекая, как младенчик. Светлые, почти белые волосы были высоко взбиты по бокам. Она без стеснения таращилась на Луизу огромными блеклыми глазами и расплылась в улыбке, обнажая ровный ряд мелких зубов.

— Так вот вы какая прелесть, моя дорогая! Мне сказали, что вы очаровательны, но эти слова не отражают и половины правды! — Она тут же повернулась к горничной: — Мари, подай вина. И скажи на кухне, что я голодная, как волк! Пусть дадут все, что есть!

Мари склонила голову и тут же вышла, а девица решительно пересекла комнату, снимая на ходу перчатки, и рухнула в кресло, раскинув ноги. Блаженно запрокинула голову и выдохнула:

— Прошу простить мою бесцеремонность, дорогая мадемуазель, но я разваливаюсь на части. Еще немного — и эта проклятая дорога превратила бы меня в труху и развеяла по ветру. Дорога — это ад на земле.

Луиза с недоумением смотрела на странную гостью, невольно отмечая, что та говорила в точности, как мадам. В ней была какая-то необыкновенная развязная легкость, придающая особенное очарование. И сердце невольно кольнуло что-то вроде зависти. Разве можно такому когда-нибудь выучиться?

Незнакомка снова радушно улыбнулась:

— Я все про вас знаю, мадемуазель де Монсо.

Луиза невольно помрачнела:

— Все?

— Я знаю, что вы Луиза де Монсо, и знаю, что вы совершенно очаровательны! Разве этого недостаточно? — она заливисто рассмеялась.

Луиза невольно улыбнулась в ответ:

— Наверное, да… Но о вас, сударыня, я не знаю ничего.

— Это поправимо. Мое имя Шарлотта де Бодемон. Я одна из компаньонок ее светлости. Так же, как и вы. Мадам отписала мне, чтобы я занялась вами. Туалет, прическа, манеры. Времени в обрез. Через месяц двор едет в Фонтенбло и, судя по всему, ее светлость намеревается взять вас с собой. Такой шанс бывает один на миллион, моя дорогая! Быть принятой при дворе! Потому, как только я вернусь к жизни, я полностью ваша! — Она скривила розовые губы: — Завтра. С утра же и начнем, ибо сейчас я просто уничтожена дорогой и ни на что не способна.

Луиза стояла, точно замороженная. Даже закололо виски от напряжения.

— В Фонтенбло? — Вздох застывал в горле. — Меня?

Мадемуазель де Бодемон посерьезнела и приподнялась в кресле. Казалось, она стала старше на несколько лет.

— А что вас так смущает, моя дорогая? Или вы считаете себя недостойной?

Луиза молчала. Назвать себя достойной казалось самонадеянно. Недостойной — глупо. Но разве можно было бы когда-нибудь вообразить, что дочь барона де Монсо дю Рошар может быть представлена ко двору? Тетушка упадет в обморок, когда узнает об этом.

Видя такую растерянность, Шарлотта встала с кресла, подошла совсем близко:

— Вам нечего бояться, моя дорогая. При дворе любят свежие красивые лица. — Она многозначительно добавила: — Король любит красивые лица. Вас там полюбят все, если, конечно, вы не глупы, как корзина. А впрочем… — она снова заливисто рассмеялась, — с таким личиком, моя дорогая, вы можете быть даже глупой! Вам простят! Главное — не оказаться совсем… идиоткой…

16

Впервые за последнее время Луиза ужинала в чьем-то обществе. Шарлотта де Бодемон оказалась знатной обжорой, и даже говорила за столом только о еде. Она с каким-то неистовым аппетитом уничтожила двух жареных перепелов, рагу из артишоков, плошку запеченного паштета и булку с маслом и овечьим сыром. Десертом послужили пончики с томлеными яблоками и маленькие бисквитные печенья, которые она называла «божественным печеньем а-ля рен». Оставалось лишь удивляться, куда все это вмещалось. И, конечно же, трапеза обильно заливалась белым анжуйским вином. Луиза нашла его превосходным — ей одной такого не подавали. Но сама выпила она мало. Впрочем, как и съела. Новость, которой ошарашила ее новая знакомая, просто лишила чувства реальности, буквально перевернула все с ног на голову. Луиза никак не могла прийти в себя. Не верила. Но вопросами не терзала, считая момент совершенно неподходящим. Все завтра.

Шарлотта очень быстро размякла, зарозовела. Ее огромные рыбьи глаза подернулись блаженной дымкой. И вся непомерная живость испарялась, соразмерно возлияниям. Она стала вялой, словно муха на холоде. В какой-то момент Луизе показалось, что Бодемон заснет прямо за столом. Но Шарлотта взяла себя в руки, позвала Мари и отошла ко сну, как полагается, совершив все необходимые ритуалы. И едва белокурая голова мадемуазель де Бодемон коснулась подушки, по комнате поплыл густой дребезжащий храп.

Несмотря на горячее желание, Луиза никак не могла уснуть. Ворочалась на влажной от пота простыне, чувствуя, как неистово колотится сердце. А сочный храп Шарлотты и вовсе не оставлял шансов. Как здесь уснешь? Та надрывалась не хуже старого Пьера.

Фонтенбло… Пресвятая Дева! Фонтенбло…

Неужели Луиза непозволительно ошиблась по поводу ее светлости? Разве можно одарить подобными милостями с дурными намерениями? Да о таком непозволительно было даже мечтать! Но тут же охватывал стылый ужас — какой неотесанной деревенщиной Луиза покажется среди всех этих блестящих дам… Месяц… Да не хватит и нескольких лет, чтобы стать такой, как ее светлость. Или хотя бы такой, как Шаброль или эта невероятная Бодемон.

О том, что все же уснула, Луиза поняла в тот миг, когда с нее бесцеремонно сдернули одеяло. Она подскочила на постели и услышала уже знакомый заливистый смех:

— Вставайте, моя красавица! Таким, как мы, некогда разлеживаться! При дворе поднимаются затемно, чтобы успеть к выходу короля! — Она снова хихикнула и многозначительно повела глазами: — А то и вовсе не ложатся! Тут, уж, как повезет!

За окнами уже рассвело. Шарлотта стояла у кровати, сжимала край покрывала в своих пухлых ручках. И Луиза будто впервые заметила насколько та, все же, была маленькой и нескладной. Вчера платье и прическа придавали ей веса и вида, даже роста, а сейчас, в одной сорочке, с рассыпанными пшеничными волосами, выстриженными на макушке странной шапочкой, Бодемон казалась несуразной и забавной. Полуженщина-полуребенок. Сколько ей лет? Возможно, она была и не так юна, как казалось. Но в одном не было никакого сомнения — создавалось ощущение, что Шарлотта была здесь всегда и знала Луизу много лет. Больше того, будто они были давними подругами. Настолько все оказывалось просто и легко. Если от Шаброль веяло злым холодом, то Шарлотта излучала лишь тепло и радушие. И производила шум, разумеется, потому что беспрестанно смеялась и болтала о совершенных пустяках. Но за завтраком она говорила только о еде. И хоть не умолкала ни на минуту, это никак не помешало ей уничтожить пару выпускных яиц с жареным луком, доесть вчерашнюю перепелку, кусок холодной телятины в маринаде, несколько свежих пирожков с потрошками и большую тарталетку со сладким белым кремом. Правда, вина сегодня она пила значительно меньше.

Видя, что Луиза снова едва притронулась к еде, Шарлотта покачала головой:

— Дурная привычка, моя дорогая… А от дурных привычек надо избавляться.

Луиза напряглась, не понимая, что та имеет в виду.

— Какая привычка?

— Мало есть.

Луиза лишь пожала плечами:

— Почему?

Шарлотта улыбнулась:

— Потому что при дворе никогда не знаешь, где и когда удастся поесть. Придворные вечно голодны. Потому надо использовать любую возможность, которая представилась.

— Там не кормят?

Бодемон не удержалась и снова потянулась за пирожком. Согнулась над столом, и из ворота сорочки выскользнула в тарелку длинная серебряная цепочка. Шарлотта изменилась в лице и поспешно спрятала ее обратно, не сразу разжав кулак.

Луиза проследила этот жест:

— Что это у вас?

— Чудодейственный крест из Компостелы. — Шарлотта строго покачала головой: — Не просите взглянуть, иначе он утратит свою святую силу. Я очень им дорожу.

Луиза лишь с пониманием кивнула:

— Святой Иаков очень почитаем…

Шарлотта тут же продолжила, как ни в чем не бывало:

— Ее светлость допущена к королевскому столу. Остальным выносят остатки трапезы. Но чтобы их раздобыть, нужно быть на короткой ноге с самим дьяволом. У этих столов разворачивается самая настоящая война, где кавалеры толкаются наравне с дамами, ни в чем им не уступая!

Луиза недоуменно сглотнула:

— За объедки?

Та широко улыбнулась, повела бровями:

— За королевские объедки, моя дорогая. Разве вы не видите разницы?

Хотелось покачать головой, но Луиза удержалась, боясь показаться невеждой. Но объедки всегда остаются объедками, как их не называй.

Это открытие немного испортило настроение. Бодемон это заметила.

— Ну? Что это с вами? Вы будто не рады.

Луиза натянуто улыбнулась:

— Что вы… — Она опустила голову: — Просто все это ново для меня. Я всего неделю в столице.

Шарлотта беспечно махнула рукой:

— Бьюсь об заклад, что через год вы позабудете, что жили где-то еще, точно так же, как позабыла я. Двор поглотит вас, и вы не будете представлять себе иной жизни.

— Откуда вы, мадемуазель де Бодемон?

— Из Гавра. Мой отец был простым дворянином без титула. И если бы не ее светлость… — Ее голос изменился, стал уже не таким звенящим, да и сама Шарлотта снова будто постарела. — Я бы насквозь пропахла рыбой и удавилась с тоски.

17

Луиза испытывала жгучий стыд, когда раскладывала на кровати свои жалкие пожитки. Надо было сжечь все в камине и сказать, что гардероба вовсе нет. Видит бог, это было бы не так унизительно. Когда из недр сундука было явлено на свет все содержимое, Шарлотта вытянула розовые губы дудкой и даже присвистнула, выпучив рыбьи глаза:

— Какой… кошмар… — Она будто опомнилась, виновато посмотрела на Луизу: — Я не привыкла лгать.

Луиза кивнула, чувствуя себя виновной во всех смертных грехах:

— Я понимаю…

Лицо мадемуазель де Бодемон исказила кислая гримаса:

— Особенно вот это… — она ткнула пальчиком в лучшее платье из зеленого дрогета. — Просто чудовищно! В вашей глуши такое носят?

Луиза опустила голову и промолчала. Она самонадеянно явилась в этом платье к мадам, желая выглядеть, как можно лучше. В нем же ее видел герцог де Виллар… Хотелось провалиться. Даже потемнело перед глазами. Не в силах совладать со жгучей обидой, она кинулась к окну, приоткрыла створу, вдыхая свежий утренний воздух, будто задыхалась. Едва не ревела. Даже не думала о том, что ее видят в сорочке. Плевать! Стоять у кровати казалось сейчас более постыдным и невыносимым.

Как раз проходил мальчишка с пирогами, орал во все горло. Его звонкий голос аж дребезжал в утренней прохладе. Серый господин ожидаемо терся у дома напротив. Вдруг мальчик остановился, поднял голову. Щербато улыбнулся, глядя прямо на Луизу, и протянул тощую руку с зажатой вафлей:

— Возьмите вафлю, сударыня! Славные вафли, еще горячие! Всего один денье. Для девиц — самое лакомство!

Луиза покачала головой, инстинктивно собирая в кулак широкий ворот сорочки:

— У меня нет денег, я не могу взять. Ступай.

Мальчишка шмыгнул носом:

— Тогда просто так берите, без денег!

Луиза стояла в недоумении. Он снова улыбнулся. Задорно и на удивление обаятельно.

— Такой красивой даме можно и весь лоток даром отдать. Но весь не могу — хозяйка прибьет. Так что, возьмите вафлю, сударыня, во имя Господа бога! Не уйду, пока не возьмете! Всего одну вафлю!

Луиза стояла в замешательстве. Мальчишка был так назойлив, что это даже вызывало недоумение. Он привлекал лишнее внимание. Один денье — ничтожная сумма, но Луиза не хотела возвращаться к сундуку и потрошить перед Шарлоттой еще и свой нищенский кошелек. Наконец, протянула руку:

— Давай свою вафлю! Только уходи, а то привратник выйдет. А деньги я тебе завтра отдам, обещаю — стукни в окно, как пойдешь.

Мальчишка встал на цыпочки, протягивая вафлю не самой чистой рукой. Вложил в ладонь Луизы, и она ясно ощутила, как под вафлю скользнула сложенная бумажка. Записка…

Она замерла, спину обдало морозцем. Едва заметно сдвинула еще теплую вафлю, чтобы убедиться, что не почудилось. Не почудилось. Во рту разом пересохло. Луиза выглянула, чтобы спросить, что это значит, но мальчишка уже отошел и направлялся к воротам, привычно горланя во всю глотку.

Шарлотта не утерпела:

— Ну, где вы, моя дорогая? С кем вы там говорите? С любовником? — Она пошла к окну: — Что с вами? Чего вы перепугались?

Луиза с трудом взяла себя в руки. Она не собиралась откровенничать, не разобравшись, что это за записка.

— Мальчишка-пирожник привязался. Я иногда брала у него вафли — он и теперь пришел. Пришлось взять одну.

Шарлотта поджала губы, кинулась к окну и высунулась, чуть ли не по пояс, оглядывая улицу. Наконец, плотно закрыла створы, покачала головой:

— Это столица, моя милая. Здесь еще и не то привяжется — знай, отгоняй! — Она с каким-то щенячьим выражением посмотрела на вафлю: — Дорогая, скажите, что вы ее совсем не хотите!

Луиза поспешила переложить вафлю в другую руку, чтобы незаметно оставить записку. Протянула Шарлотте с натянутой улыбкой:

— Возьмите, я сегодня совсем не хочу.

Та действовала с проворством белки. Тут же выхватила зажаренную овальную вафлю и вонзила в нее мелкие зубы. С треском жевала, раскусывая твердые кусочки дробленого сахара, и закатывала от наслаждения глаза. Она впрямь стала похожа на странную блеклую белку.

— Я их просто обожаю! Завтра куплю у него дюжину! Или две дюжины. И все съем! Клянусь!

Луиза промолчала, лишь старалась улыбаться и выглядеть естественной. Отвела руку за спину, мучительно соображая, где спрятать записку. На себе оказывалось негде — она была в одной сорочке. Сундук теперь тоже не подходил. Но Луиза была совершенно уверена: если Бодемон что-нибудь заметит — уже ни за что не отстанет. Действовать надо было быстро, пока Шарлотта была поглощена угощением.

Луиза сгребла с кровати проклятое зеленое платье, сложила, как попало, заматывая в юбку нежданное послание. Ответила на вопросительный взгляд Шарлотты:

— После ваших слов я даже смотреть на него не могу. Только теперь поняла, насколько оно безвкусно и уродливо. Уберу в сундук.

Шарлотта искренне рассмеялась, дожевывая вафлю, простецки вытерла об себя руки:

— Даже его можно будет перешить. Не стоит так переживать, моя дорогая! Теперь вы будете выглядеть ничем не хуже остальных дам. А все старье… отдадим Мари.

В конечном итоге Шарлотта забраковала решительно все, даже нижние юбки посконного полотна. Сказала, что они могут ободрать ноги. Но сейчас все это Луизу почти не волновало. Она молилась о том, чтобы Бодемон вышла из комнаты хотя бы на несколько минут, позволив ей, наконец, прочесть записку. Любопытство буквально распирало изнутри, колотилось, выплескивалось. Зудело едва ли не до горячки. Луиза даже боялась, что может выдать себя. Но Шарлотта, как назло, не отходила ни на шаг, будто приклеилась. И даже присутствие Мари, которая помогала одеваться, не дало шанса.

Доложили, что пришли портниха и суконщик с образцами ткани. Шарлотта с облегчением выдохнула:

— Наконец-то… Мадам наказала подогнать для вас ее старое платье. И выбрать ткани, чтобы пошить еще три.

Луиза лишь рассеянно кивнула. Еще вчера при известии о платьях она сочла бы себя самой счастливой, но сейчас сердце было не на месте, разгонялось. Проклятый мальчишка! Заглянуть в записку было буквально жизненно необходимо, иначе она сойдет с ума. Хотелось зажмуриться, «отмотать» назад и не открывать это проклятое окно. Но уже ничего не исправишь.

18

В ушах оглушительно звенело, будто Луиза стояла под туловом огромного колокола, в самой сердцевине. Проклятая записка в дрожащих пальцах ходила ходуном. Она перечитала. Еще и еще, будто искала какой-то скрытый смысл. Но ничего не находила. И не понимала самого главного: от кого? Луиза здесь никого и не знала. Единственный знакомец, находящийся за пределами этого дома — герцог де Виллар, но…

Луиза вновь лихорадочно перечитала записку, будто надеялась установить личность писавшего по почерку. Разумеется, это ничего не прояснило. Красивый уверенный почерк с характерной буквой «С», выведенной с изящной каллиграфической завитушкой. Немного похоже писала эту букву тетушка Аделаида.

Что-то подсказывало, что записку нужно сжечь, но свечи погасили еще утром, а камин уже перестали растапливать. Просить огниво, тем более сейчас… Но и спрятать на себе Луиза не решилась — вдруг невзначай найдет портниха. Нельзя так рисковать.

Луиза бросила взгляд на еще неубранный после завтрака стол. На дне одного из бокалов виднелось немного недопитого вина. Луиза опустила бумагу в бокал, достала. Смотрела, как чернила на глазах разъезжаются, плывут, лишаясь четких очертаний. Теперь при всем желании слова было не разобрать. Она скатала бумагу в плотную трубочку, убрала в кошелек и оставила в сундуке. Нужно скорее возвращаться, пока Шарлотта не начала задавать лишних вопросов. Но почему записка наказывала быть с нею осторожной? С Шарлоттой?

Луиза нервно утерла ладонями лицо, несколько раз глубоко вздохнула, чтобы прийти в себя, и вышла. Мадемуазель де Бодемон ждала на том же месте, у лестницы. Посмотрела на Луизу с нескрываемым недоумением:

— Где вас так долго носило? — Она цепко посмотрела на ее шею: — И где же ваш жемчуг?

Луиза замялась — она совсем забыла. Инстинктивно тронула шею, будто хотела прикрыться:

— Я вдруг поняла, что это очень глупая идея… Я.. Я растерялась. Извините меня…

Светлые брови Шарлотты удивленно изогнулись:

— Пресвятая Дева! Да что вы там делали? У вас же все пальцы в чернилах! Писали что ли? Разве вам позволили чернил?

Луиза поспешно посмотрела на свои руки, по-детски сжала кулаки, пряча пальцы. У нее не было оправдания. Да и что тут можно придумать, когда все на виду?

Бодемон помрачнела, отыскала взглядом Мари:

— Разве ее светлость разрешила чернила? Говори: носила чернила или нет?

Мари решительно покачала головой:

— Нет, сударыня. Мадемуазель и не просила чернил.

Луиза напряглась. И теперь растерянность и стыд сменяло что-то иное. Настороженность. А вкупе с полученным предостережением это ощущение лишь усиливалось. И что это за запрет такой с чернилами?

Она подняла голову, смущенно улыбнулась, молясь лишь о том, чтобы Шарлотта не уловила ложь:

— Я поняла. Поняла, откуда пятна. Отец дал мне дорожные деньги. Сумму записали на бумажке. И в дороге, при случае, на ней же я вела учет расходов. А жемчуг уложен в кошельке — вот я и испачкалась. — Луиза демонстративно утерла ладони о юбку, выставила перед собой: — Вот. Руки от волнения мокрые. Все никак не поверю, что мадам проявила такую милость. Боюсь проснуться.

Шарлотта будто раздумывала долю мгновения, наконец, искренне улыбнулась. Широко и радушно, аж от сердца отлегло.

— Знаю, моя дорогая. Знаю и понимаю. И нечего вам смущаться. Когда я прибыла в столицу, в моем распоряжении было семь ливров и четыре су. И я мнила себя богачкой!

Луиза грустно улыбнулась:

— У меня лишь один ливр, два су… и девять денье.

Шарлотта расхохоталась:

— И даже это лучше, чем ничего! — Она тронула Луизу за руку: — Ну, идемте же, моя красавица! У нас столько дел — уму непостижимо! Я вам обещаю: все будет как нельзя лучше!

Луиза все же решилась спросить:

— А почему мне нельзя чернил? Что за грех в чернилах?

Бодемон небрежно махнула рукой:

— Никакого греха, конечно, нет. Но вы еще не освоились. Это всего лишь банальная предосторожность, которую вы, разумеется сумеете понять. Потом.

— Предосторожность?

Шарлотта прижала руку к пышной груди:

— Поверьте, я понимаю вас, как никто. Что мы с вами видели в своих провинциях? Поначалу бывает трудно осознать, что принадлежность к знатному дому — это огромная ответственность. Все, что происходит в этих стенах или в окружении ее светлости должно оставаться для прочих тайной за семью печатями. И мы, сообразно своему рангу, обязаны свято хранить эти тайны, держать язычки на замке. Без этой преданности нет нам с вами никакой цены. В верности все и заключено. И в умении быть благодарными.

Луиза лишь пожала плечами:

— Мне некому писать. Разве что домой. Да и какие тайны я могу выдать…

— Беспечность даже здесь может оказаться роковой. По наивности и неосторожности. Разумеется, вы получите чернила, моя дорогая. Когда освоитесь должным образом.

Луиза решила ухватиться за момент:

— За ворота нельзя по этой же причине?

Шарлотта помрачнела:

— Что вам делать за воротами?

Луиза сглотнула, чувствуя, что вновь ускоряется сердце:

— Мне сказали, что здесь совсем рядом церковь Сент-Эсташ. Я уже неделю, как приехала в столицу, но до сих пор не имела возможности посетить божий храм. Я хочу помолиться, принять причастие. Поблагодарить господа за спокойную дорогу и радушный прием… который мне здесь оказали. Это долг христианина. Что худого может случиться в церкви?

Шарлотта стояла, выпучив рыбьи глаза, даже прижала палец к губам:

— Я подумаю об этом. В конце концов, моя дорогая, может, вы и правы. Наша жизнь так суетна, что порой на бога просто не хватает времени. Мне было бы не лишним составить вам компанию.

Луиза поджала губы:

— Это совсем не обязательно. Я могу помолиться и одна.

Шарлотта покачала головой:

— Это исключено. В незнакомом городе, молодая девица… Недопустимо.

Луиза даже задержала дыхание:

— Тогда завтра?

Бодемон повела бровями:

19

Луиза проснулась затемно. Лежала с открытыми глазами, будто в лихорадке. Слушала, как ползет по комнате раскатистый храп Шарлотты.

Шарлотта…

Теперь казалось, что та была обо всем осведомлена. Уж больно скорое и горячее согласие выйти к мессе, точно нарочно. Но к чему такие сложности? Зачем все это?..

Через несколько мучительных минут эти выводы уже не представлялись такими крепкими. И если мадам де Ларош-Гийон не была причастна к этой проклятой записке, то вопросов возникало еще больше. Кто? И зачем? Инстинктивно Луиза понимала только одно: вокруг ее светлости, без сомнения, ведется какая-то игра. Или мадам сама ее ведет. Луиза попала в этот круговорот, но неслась, лишь подхваченная течением. Без права что-то знать или понять. И эта роль безмозглой щепки совершенно не устраивала.

Луиза попыталась собрать воедино те жалкие крупицы, которые знала наверняка. Не вызывало никакого сомнения, что мадам использовала ее, как посыльного. Как и то, что странная записка из футляра имела несомненную ценность. Но было очевидным и то, что ее светлость не собиралась оставлять Луизу при себе. Жест был вынужденным, и каким-то образом герцог де Виллар повлиял на это решение… По крайней мере, так казалось.

Луиза по-детски зажала уши ладонями. Хотелось оглушительно закричать, чтобы прогнать из головы все эти вопросы. Нужно было принять хоть какое-то решение, иначе можно сойти с ума.

В конце концов, это даже к лучшему, если Луиза пойдет в церковь не одна. Это шанс узнать отправителя, но уберечь себя от ошибки. Рядом с Шарлоттой и Мари она не позволит себе неосторожного жеста, но будет наблюдать. Цепко наблюдать. Если это Виллар — его она узнает сразу. А если нет… запомнит всех подозрительных. И будет внимательно смотреть за Шарлоттой. Теперь нужно было не пропустить мальчишку-пирожника.

Луиза поднялась с постели, накинула на плечи шаль, порылась в сундуке, доставая денье, который задолжала. Открыла ставни у одного из окон и устроилась так, чтобы ее было хорошо видно.

Утренние сумерки серели. Над крышами домов напротив светлело перламутрово-розовое небо, заляпанное легкими перышками облаков. Но улица уже была запружена народом. Как оказалось, за церковью Сент-Эсташ располагался большой городской рынок. Наконец, прокатила свою тачку долговязая зеленщица, потом появился гончар. Луиза приоткрыла окно, жадно вглядываясь в толпу, в поисках мальчишки, который неизменно проходил за гончаром, но того все не было. Зато у лавки напротив дежурно терся серый господин. Навалился на стену и скрестил на груди руки.

Уже совсем рассвело. Время уходило, а мальчишка никак не появлялся. Впрочем, и Шарлотта не желала просыпаться. Луиза хотела растолкать ее, но если мальчик не появится — это не будет иметь смысла. Совсем скоро зазвонят колокола, и времени останется разве что наспех одеться.

Наконец, Луиза дождалась. Маленький лоточник сегодня не кричал, будто не хотел привлекать к себе внимание. Лавировал в толпе, подбираясь к окну. Луиза свесилась, вытянув руку с зажатой монетой:

— Мальчик, я должна тебе денье за вафлю!

Тот щербато улыбнулся, поднялся на цыпочки, вытянулся. Тут же посерьезнел:

— Что передать?

Он протянул руку, но Луиза крепко держала монету.

— Кто тебя послал?

Он хмыкнул:

— Знать не знаю, сударыня. Велели снести — я и снес. Так что передать?

Луиза не сомневалась, что мальчишка попросту врет — все он знал. Но молчал. Это сквозило в его настороженном недетском взгляде. Цепком, даже проницательном.

На вид ему было лет двенадцать-тринадцать. Странный мальчишка. Похожий на осторожного юркого взъерошенного зверька. Тощий, лохматый, оборванный, с чумазым лицом. Сквозь многочисленные дыры кафтана, надетого без сорочки и камзола, мелькало голое тело. Но на его ногах красовались прочные добротные башмаки из толстой кожи, что никак не вязалось с остальным обликом. Они могли стоить и несколько ливров. Украл?

Луиза, наконец, разжала пальцы, и монета перекочевала в маленькую грязную ладонь. Гаденыш ни в чем не признается…

— Имя-то у тебя есть? Или тоже не скажешь?

Тот задорно хохотнул:

— Отчего не быть — я же не нехристь какой. Тибо нарекли. А приятели Ловкачом кличут.

Луиза даже хмыкнула, не удержалась:

— Ловкачом? Это за какие такие таланты?

Тот самодовольно улыбнулся:

— Уж не без талантов, даже не сомневайтесь. Попусту не назовут. Так что передать? Или ни с чем идти?

Луиза сдалась — мальчишка был непрошибаем.

— Возможно, приду к мессе. Если не смогу утром — постараюсь быть вечером.

Но она сама не была уверена в этих словах — теперь все зависело от Шарлотты. А та могла запросто передумать.

Тибо коротко кивнул и тут же исчез, будто привиделся. Луиза с недоумением оглядывала улицу, но мальчишки и след простыл.

— И что же вам не спится в такую рань, моя дорогая?

Луиза резко отпрянула от окна, услышав голос Шарлотты. Как давно та не спит?

— Возвращала мальчику денье за вчерашнюю вафлю.

Шарлотта рассмеялась, потянулась со сна:

— Теперь у вас один ливр, два су и семь денье!

Луиза натянуто улыбнулась, отмечая, что у Бодемон, похоже, прекрасная память. Она сочла совершенно верно. И это отразилось в груди неприятным необъяснимым холодком. Может, записка не лгала?

Наконец, раздался первый колокольный удар, раскатился в воздухе — через час начнется служба. Луиза рада была сменить тему:

— Мы собирались к мессе. Вы пообещали.

Бодемон зевнула и рассеянно кивнула:

— Да, да… Я помню. Что ж… обещания надо выполнять. Похоже, вы заразили меня благочестием! Кликните Мари. У нас совершенно нет времени. Пойдем голодными, как настоящие постники! Ну же, поторопитесь!

В ушах зашумело колокольными отголосками. Луиза одевалась, будто во сне, и буквально умирала от мысли, что сейчас может все решиться.

20

За воротами отеля неожиданно вольно дышалось. Воздух казался свежим, пьянящим. Даже закружилась голова. Представлялось, будто Луиза покинула стены тюрьмы и теперь не могла совладать с этим полувосторженным состоянием. Сейчас она остро, как никогда, осознала всю тяжесть муки наблюдать за свободной жизнью из окна. Точно через прутья птичьей клетки.

Впрочем, и теперь она будто шла под конвоем. Впереди, задрав нос, важно выступал ливрейный лакей, прокладывая дорогу в толпе, позади семенила Мари, неся две бархатные подушки для коленей и кошелек с подаянием. Рядом шелестела юбками Шарлотта, сжимая в одной руке роскошный молитвенник, а другой, то и дело, придерживая капюшон плаща. Она будто не хотела быть узнанной, но при этом цепко смотрела по сторонам. Впрочем, это могло быть банальной осторожностью. Луиза не знала большого города, но уже успела почувствовать, что он запросто мог раздавить, стереть в порошок, если зазеваться. Еще никогда она не была в такой толпе, которая, как мощная река, текла в одном направлении.

На перекрестке у старого каменного креста толпа замедлилась, уплотнилась, потому что прибавился людской поток с улицы Кокийер, и на какое-то мгновение стало страшно, потому что появилось ощущение полного бессилия. Казалось, если упасть — попросту затопчут. И безвозвратно погибнет необыкновенное голубое платье…

Шарлотта мягко тронула Луизу за руку, неожиданно уловив ее беспокойство:

— Осталось немного, моя дорогая. Признаться, следовало взять портшез, но я не решилась это сделать без позволения мадам. А послать за наемным не догадалась. Я позабыла, какая здесь по воскресеньям бывает давка. — Она забавно сморщилась: — Мне стыдно признать, но я не помню, когда в последний раз слушала мессу… Ее светлость никогда не любила эту церковь, считала ее слишком публичной и суетной. Но осталось совсем немного, лишь свернуть в конец улицы Кокийер. — Она махнула рукой: — Вот сюда, направо. Хотите, для обратного пути мы пошлем лакея за портшезом?

Луиза лишь натянуто улыбнулась и покачала головой:

— Не стоит, все в порядке. Здесь, действительно, недалеко. Я с радостью пройду по улице.

Мадемуазель де Бодемон изящно вскинула руку, округлила рыбьи глаза:

— Знаете, в этом ведь есть что-то библейское, почти паломническое — идти к храму своими ногами… Как истинные праведники.

Шарлотта многозначительно замолчала, а Луиза опустила голову и едва не покраснела от шальной неуместной мысли: если сейчас просто нырнуть в эту толпу, можно раствориться бесследно. Никто не уследит. И разом положить конец неизвестности, сомнениям, страхам… и мечтам. И станет совсем не важно, кто прислал ту проклятую записку. Но где-то глубоко внутри отчаянно хотелось, чтобы это был Виллар. Это бы говорило, что судьба Луизы ему по какой-то неведомой причине небезразлична. Что бы это ни значило…

Когда, наконец, ступили на церковный двор, Луиза почувствовала, как замерло сердце. Церковь в Монлюсоне, куда выезжали семьей по большим праздникам, не могла выдержать никакого сравнения с церковью Сент-Эсташ — она казалась крошечной и приземистой. Здесь же величественные резные колокольни устремлялись в запредельную высь, будто касались неба. В лучах утреннего солнца камень казался розоватым и едва ли не полупрозрачным.

Шарлотта подтолкнула:

— Идемте же, а то займут наши места.

Следовало бы сесть так, чтобы был лучший обзор. Но мадемуазель де Бодемон оказалась иного мнения. Она расположилась у самой стены.

— Это места для знати, и мы заняли то, на какое имеем право по своему скромному положению.

Луиза лишь опустила голову — спорить было бесполезно. Лакей и Мари устроились у дверей, вместе с другими слугами

Луиза сидела, как на иголках. Напряженная, прямая, как палка. Чтобы не выглядеть нелепо, она делала вид, что рассматривает убранство церкви. Недосягаемый потолок, резные колонны, витражи и статуи. Но все меркло, точно искажалось, размазывалось. Взгляд неустанно скользил по прихожанам, занимающим места на скамьях, но не мог ни за кого зацепиться. Опущенные глаза, постные лица. Впрочем, Луиза искала герцога и хотела увидеть только его, будто отбросила разом все другие варианты. Но не находила…

Вся служба прошла в этом невыносимом мучительном ожидании. Луиза знала ритуал почти наизусть, машинально повторяла латинские слова, садилась и вставала, как того требовал церемониал. Она даже не вникала, о чем была проповедь, сидела, погруженная в свои мысли. Скорее всего, отправитель записки появится после службы, когда все начнут расходиться — это самый удобный момент. Стоило постараться задержаться под каким-нибудь предлогом.

Если появится…

Шарлотта поднялась, с хлопком закрыла свой молитвенник:

— Вставайте, моя дорогая.

Луиза облизала губы:

— Я хочу еще помолиться. Может, удастся исповедаться, когда все разойдутся. Я даже не причастилась, потому что не имею права без исповеди.

Шарлотта хмыкнула:

— Я тоже, как вы заметили. Но довольно на сегодня благочестия, Господу нас не в чем упрекнуть. Для исповеди можно выбрать более подходящее время между службами, если вам так угодно. Но не теперь, это уж точно! Только взгляните, какая толпа, — она кивнула в сторону резных исповедален. — Хотите толкаться среди мещанок?

Шарлотта оказалась права — там сгрудилось столько народу, что ждать было неразумно. Пришлось уходить. Луиза немного потянула время у чаши со святой водой, жадно глядя по сторонам, но и это не дало никакого результата.

Она чувствовала опустошение и какую-то необъяснимую обиду. Спускаясь по ступеням главного портала, суетливо озиралась, будто хваталась за последнюю соломинку, но мысленно ударила себя по рукам, давая обещание больше никого не ждать. А вдруг над нею просто посмеялись? Над глупой деревенской простушкой? Мадам, герцог, Бодемон… Кто угодно. Или мальчишка Тибо попросту не успел… все решилось так быстро. Или все испортило присутствие Шарлотты? Ведь записка ясно предостерегала…