Нелюбимая жена. Запретный наследник для дракона

Пролог. Часть 1

Ода. Вилльеран, Мидания (страна ведьм)

— Наша семья остро нуждается в наследнике, — сладкое шипение драконицы заложило уши, — поэтому ты, если все сложится удачно, станешь частью дома Де Найтов и супругой моего сына Корвина.

Дыхание сорвалось. В горле заклокотал ужас, распирая стенки так, что становилось больно.

Корвин Де Найт. Тот самый Корвин Де Найт. Дракон, что в одиночку без жалости вырезал всех обитателей храма Матери Ночи в долине Энвердан. Родители хотят, чтобы я стала женой мясника. Не просто женой. Матерью его гнилого потомства…

Определенно не так я представляла себе этот день, хотя все нутро затрепетало от ощущения чего-то неладного еще на полпути домой.

Дорога от крохотной городской библиотеки до дома лежала через руины южного квартала. С последнего драконьего налета ничего, кроме опаленных скелетов домов не осталось. Дороги для повозок пускай и расчистили, как сумели, под ноги то и дело попадалась мелкая каменная крошка, которая с приходом осени и постоянных дождей стала невероятно скользкой.

Те немногие книги, что удалось собрать в библиотеке, теперь раздавали всем желающим из опасений, что новая атака на город может разрушить и ее. Часть из того, что там хранилось, могла пригодиться мне в академии, и я решила этим не пренебрегать. Сестра вызвалась помочь, невзирая на разболевшуюся от плохой погоды руку.

Сага редко жаловалась на боль, предпочитала прятать страшный ожог от драконьего огня под перчаткой и повторять, что ее это не беспокоит. А я в ответ предпочитала делать вид, что это не беспокоит меня. Из чистого уважения к сестре, разумеется. Хотя сегодня и пришлось настоять на том, чтобы она не перетруждала себя и не брала в руки больше четырех томов.

С низко нависшего серого неба уныло накрапывало. В мертвой тишине сожженного квартала раздавались только тихие, шаркающие звуки наших шагов.

— Постой, — окликнула я сестру, крепче впиваясь в стопку ветхих, пыльных книг.

Сага послушно замерла и принюхалась.

На первый взгляд будто ничего нового: пустой узкий переулок, пройдя сквозь который мы попадали прямиком домой, шорох острых капель дождя, запах мокрого камня, гари, и… едва заметный, сладковатый аромат чужой, враждебной магии.

— Чуешь?

— Драконий флер.

Тонкая лента тянулась вниз по улице сквозь сожженный сквер в сторону нашего дома, и с каждым новым шагом становилось все очевиднее, что это не отголосок прошлой атаки. Нет. Запах свежий и удушливый, смешанный с запахом отцовской магии. И он ведет прямо на наш порог.

С виду дом выглядел как и обычно: никаких следов вторжения. У крыльца в горшках мирно отцветали мамины бархатцы. Только флер древней магии с примесью ведьмовской и заставлял с тревогой и страхом взлетать по ступенькам и распахивать входную дверь.

В коридоре, будто ожидая, замерла Руми — наша экономка. Старое, исчерченное морщинами лицо болезненно белело на фоне черного домашнего платья.

— Что случилось? — сваливая стопку книг на узкую консоль, с волнением спросила я, — мы почуяли…

— Вас ожидают в малой гостиной, мирье* — безжизненным тоном прошелестела экономка.

— Но что…

Я хотела было спросить “что происходит”, но та в ответ лишь покачала головой, поджимая тонкие, невыразительные губы.

— Идите, прошу вас.

Сага сделала несмелый шаг вслед за мной, но Руми предупредительно выставила перед ней руку, преграждая путь:

— Только Одилия.

Сердце предупредительно пропустило удар. По венам заструился холод, расходясь по всему телу вместе с волной мурашек. К чему вся эта таинственность?

Драконий запах, вопреки надеждам и мольбам, тянул меня в малую гостиную. Ненавязчивая сладость, чем ближе я подбиралась к комнате, становилась все более приторной и тяжелой. Вскоре на языке заиграла горечь и острота, словно я лизнула обугленное полено.

Как бы отчаянно ни металась внутри мысль, что я ошибаюсь и в нашем доме никаких драконов нет и быть не может, шлейф магии, заполнивший коридоры, не оставлял надежд.

За дверью гостиной на диванчике сидели отец и мать. Их я заметила первыми, едва приоткрыв дверь трясущейся от напряжения рукой. Вторая с готовностью сжимала флакон с кровью в кармане платья. На мощное заклинание, быть может, его запасов и не хватит, но время, в случае чего, выиграть позволит.

— Наконец-то, мы тебя заждались.

От миролюбивого тона мамы наружу едва не вырвался стон, полный облегчения. Она не выглядела раненной или напуганной: серые глаза лучились весельем, на щеках играл здоровый румянец. Да и отец рядом с ней казался вполне расслабленным. Он, сложив ногу на ногу, медленно выцеживал чай из фарфоровой чашки и с интересом смотрел на собеседников напротив.

При виде гостей у меня застонали кости. Глухой стук сердца о ребра мигом заложил уши. Я в ужасе попятилась к двери, больно врезаясь боком в острую латунную ручку.

— Что… что происходит?

Взгляд меня не обманывал. В нашей гостиной, на нашем диване сидела настоящая драконья чета. Сидела и миролюбиво потягивала чай из нашего сервиза с таким видом, будто не их народ всеми силами пытался изжить нас со свету последние шесть сотен лет.

— Это Ода, наша старшая дочь, — будто и не замечая моего оцепенения, представила мать. — Подойди же. Дай на тебя взглянуть.

Все это больше походило на горячечный бред. Драконы в нашем доме… Как у них хватило духу сюда заявиться? И зачем?

Рука крепче стиснула флакон в кармане. Точно в плохом сне я, повинуясь приказу матери, сделала осторожный шаг.

Удивительно высокая драконица с золотыми, не по моде короткими волосами и лицом белее луны поднялась с места и принялась пристально рассматривать меня с такой надменностью, что внутри в ответ начало пузыриться раздражение. Словно я была племенной кобылой, которой дотошный покупатель пытается залезть в рот и найти весомую причину для того чтобы сбить цену.

Пролог. Часть 2

— Так что скажете? — спокойный голос отца пробивался к сознанию сквозь громкий гул.

Он не видел или не хотел видеть, как в подкатывающей панике начинает вибрировать мое тело, как трясутся губы, а руки до белых костяшек сжимают спинку кресла. Говорил он так, словно я товар, который он желает поскорее всучить в руки привередливому покупателю.

— Может из этого что-то и выйдет, — послышался сухой, глубокий голос дракона, — нужно будет согласовать некоторые детали, но, думаю, мы договорились.

Драконица отпустила прядь моих волос и двинулась к матери. Прощание не затянулось надолго: пара дежурных фраз, рукопожатие и холодные кивки напоследок.

Едва комната опустела, я тихо осела на диван и спрятала лицо в ладонях. Внутри клокотала, стукаясь о клетку ребер, злость, которой вторила обида и нарастающее чувство несправедливости.

“Они не могли”, снова и снова крутилась в голове мысль, “они не могли просто продать меня драконьему отродью. Что такого пообещали им Де Найты, что родители с такой легкостью согласились? Они не могли, не могли…”

Я не слышала тихих шагов Саги, не видела, как она просочилась в комнату. Только почувствовала, как ее хрупкие руки накрыли мои трясущиеся плечи в немом жесте поддержки.

— Что случилось? — шепнула она мне на ухо встревоженно.

Воздух все никак не желал пролезать в легкие: вдыхать получалось крохотными, отрывистыми клочками. От этого сердце пустилось в бешеную чечетку, громыхая так яростно, что его шум наверняка могла расслышать даже сестра.

Послышались шаги. В комнату тяжелой, неторопливой поступью вернулись отец и мать.

— Как вы могли? — бросила я им, не поднимая головы.

Прозвучало жестко и зло. Голос, на удивление, не дрогнул, хоть я и чувствовала, как внутри трещит и разваливается на куски самообладание.

— Идет война, — голос отца оказался лишен мягкости или понимания, — и драконы давно перестали быть основной угрозой для нашего вида. Некроманты захватывают все больше территорий, а у нас нет надежного оружия против их магии.

— О, так вы решили заключить мирный союз, — вырвалось наружу с желчью, — который по счету?

— Одилия, — осадила мать с возмущением, — не смей разговаривать в таком тоне!

В любой другой день я бы одернула себя, упрятала подальше обиду и гнев, но сегодня… Сегодня для вежливости и учтивости внутри не осталось сил.

— Вы собираетесь подложить меня под энверданского мясника, — выкрикнула я, подскакивая с места, — того самого, что вырезал сотню ведьм за одну ночь, и глазом не моргнув!

— Что?

С лица сестры осыпалась вся краска. На болезненно-белом полотне теперь отчетливо выделялись малиновые, трясущиеся от ужаса понимания губы.

— Мать и отец хотят, чтобы я вышла замуж за Корвина Де Найта и родила ему наследника, — на выдохе выложила я Саге всю суть состоявшегося визита, а затем обернулась к родителям, — в их стране закончились фертильные драконицы?

Густые брови отца сошлись на переносице, а на щеках заиграли желваки. Мой пренебрежительный тон отзывался в нем нарастающим раздражением, которое чувствовалось теперь в воздухе приливом невидимой, плотной энергии.

— Все куда сложнее, — процедил он сквозь зубы, пытаясь сохранить при себе остатки спокойствия, — ты ведьма крови. Есть основания полагать, что твоя магия сможет разжечь драконий огонь в полную силу.

И наше потомство сможет принимать истинный вид — огромной, крылатой ящерицы, способной сжигать целые поселение за один выдох. От этой мысли колени принимались подгибаться в бессилии.

— А что будет с моей учебой в академии?

Отец пожал плечами. Кажется, ему было плевать.

— Мы уже подготовили письмо, в котором ты отказываешься от места на курсе.

Его слова чувствовались, как острый, беспощадный удар в спину. Я закусила губу и отвернулась к окну, за которым легкая морось давно переросла в настоящий дождь. К глазам предательски подступали слезы.

Ведь это же они так рьяно настаивали на том, чтобы мы с сестрой получили достойное образование. Они заразили меня мечтой о поступлении и карьере целительницы, убеждая, что у меня настоящий дар. И теперь, когда это и вправду стало для меня важным, они решили вырвать с корнем надежду, словно эта мечта ничего и не стоила.

Интересно, собирались ли они вообще рассказывать о том, что свои вещи буквально вчера я с такой прилежностью упаковывала в чемоданы не для академии, а для драконьего логова?

Послышался несмелый всхлип. Но то были не мои слезы. Сага, комкая подол юбки обожженной рукой, тихо роняла слезы на темную ткань. Мать осторожно положила руку на ее щеку и стерла соленую дорожку большим пальцем, поднимая на меня глаза.

— Если для тебя так важна академия и ты будешь настаивать, у нас просто не останется иного выбора, — тяжелым, траурным тоном заявила она, — придется Саге занять твое место.

Сердце со страшной болью сжалось в груди и, кажется, стало в один миг на три размера меньше.

— Вы не посмеете, — задохнувшись, прошептала я.

Как далеко они готовы были зайти ради того, чтобы я согласилась? Они любили Сагу, возможно, даже сильнее меня — в чем их сложно было упрекнуть — и ни за что не рискнули бы поступить с ней так жестоко. Не после того, что она пережила.

От одного ее вида — крохотной, хрупкой пташки, прижимающей обезображенную ожогом руку к груди — с обратной стороны ребер заскреблось отчаяние. Драконье пламя едва ее не погубило. Как я могла позволить столь беззащитному созданию связать свою жизнь с беспощадной ящерицей?

— Если это и правда важно для тебя, — всхлипывая, залепетала сестра, — я смогу.

— Ты из ума выжила? — я бросилась к ней в ноги, прижимаясь к трясущемуся в беззвучных рыданиях телу, — по-твоему, я смогу простить себя, если променяю сестру на академию? — из глаз брызнули горячие слезы, — какая же ты глупая.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Он же убьет тебя, он тебя убьет! — Сага задыхалась, все крепче впиваясь мне в плечи дрожащими руками.

Визуализация

На ваш суд визуализация главных героев!

Больше материалов по истории, включая бонусные главы, интересные факты и даже мемы, можно найти в моем тг-канале Cанктуарий | Дана Дубровина [18+] (dd_sanctuarium). Ссылка есть в профиле. Всем буду очень и очень рада!

Спасибо за интерес к работе! Впереди нас ждет еще много захватывающих событий. Надеюсь, история придется вам по душе!

Одилия Де Найт:

Корвин Де Найт:


И чуть-чуть совместного взаимодействия:


P.S. Каждую главу тоже буду стараться сопровождать артом для большего погружения в атмосферу.

C большой любовью,

Дана

Глава 1. Часть 1

Храм святого Илейна, нейтральная территория. Три недели спустя

Корсет туго сдавил талию и грудь, не позволяя как следует вздохнуть. Если драконицы и правда надевали подобные наряды на свадьбу и выдерживали до конца вечера, ни разу не упав в обморок, я могла лишь искренне позавидовать их силе воли.

Алый риаданский шелк нежно скользил по коже, перехватывал горло невысоким воротником, укрывал плечи и обнимал запястья. Он струился вниз по прямому столбу позвоночника, осторожно касался ног и растекался длинным шлейфом по полу. Искусная вышивка золотой нитью, отличавшая наряды особ из знатных домов, плела узоры из папоротника и розовых кустов на руках и подоле. При иных обстоятельствах я бы никогда не смогла позволить себе такое.

— Сносно. Очень даже сносно. Наша одежда идет тебе куда больше. В ней ты хотя бы не выглядишь дурнушкой.

Елена Де Найт заправила за ухо короткую золотую прядь и оглядела меня с ног до головы. Ее ядовитое “сносно” так и сквозило презрением, которое та не особо старательно пыталась скрывать.

Удивительным образом мать и сестра, стоящие по бокам от меня, сохраняли молчание и покорно глотали каждое оскорбление, слетавшее с ее языка. Стоило бы поучиться у них смирению и выдержке, ведь собственное недовольство сдержать не получилось, и это, разумеется, не прошло мимо ее пристального взора.

— Я сказала что-то не то?

Я плотно сомкнула губы и усилием воли заставила себя покачать головой. Моего мнения никто не спрашивал ни когда принималось решение о проклятой помолвке, ни тем более сейчас, когда до церемонии оставалось не больше часа.

— Хорошо, — холодно улыбнулась Елена, сцепляя руки перед собой в замок, — умение держать язык за зубами весьма полезный навык. Пойду сообщу жрецам, что мы готовы начать.

Прежде чем выйти за дверь она напоследок метнула в меня очередной придирчиво оценивающий взор. Будь тот копьем, пробил бы мне грудь насквозь.

— Анника, вы составите мне компанию? — обратилась она к матери из-за плеча.

— Не вздумай натворить глупостей в наше отсутствие, — вместо напутствия бросила мне мать сквозь зубы.

Она взялась за подол простенького — особенно на фоне моего свадебного наряда — платья и торопливо, не скрывая раздражения, двинулась вслед за высокомерной драконицей.

От усердия, с каким я сжала кулаки, туго обхватившие запястья рукава опасливо затрещали.

— Не бойся, я не сбегу, — проскользнуло напряженное в закрывающуюся дверь, — вы же накрыли храм защитным куполом.

Та дотошность, с которой мать и отец подошли к подготовке церемонии, изводила до скрипа зубов. Оно и понятно, родители пребывали в полной уверенности, что я слишком ненадежна. И это, к собственному разочарованию, совсем не удивляло.

Келья, которую мне отвели, не отличалась богатством обстановки и навевала страх замкнутого пространства. Полусгнивший табурет, шаткий столик и неловко приставленное к стене зеркало в деревянной оправе, в котором отец заблаговременно подготовил портал для переброса прямиком в драконье поместье. Келья — одна из немногих комнат в храме святого Илейна, что чудом сохранились после налета дракона во времена четвертой межвидовой войны.

Место, где сотню лет назад в жарком пламени заживо сгорело три сотни магов, сложно назвать подходящим для заключения союза между ведьмой и драконом. И плевать, что руины храма стоят на ничейной земле. Сама идея обменяться клятвами именно здесь больше походила на издевательство над памятью предков.

— Мне правда очень-очень жаль.

Сага, сохранявшая все это время задумчивое молчание, негромко всхлипнула.

— Не плачь, — отрезала я жестче, чем самой хотелось, — не надо. Не стоит радовать драконов своими слезами

Сестра согласно закивала в ответ, смахивая тканью бархатной перчатки соленую дорожку. Продолжать разговор я не рискнула: одно неосторожное слово и вся тщательно собранная в кулак уверенность рисковала мигом рассеяться, сменяясь паникой и собственными рыданиями.

— Нам пора идти, — уже мягче отозвалась я, набирая в грудь больше воздуха.

Весь путь до главного зала Сага крепко сжимала мою руку, боясь отпустить. Ее пальцы нервно дрожали и это волнение нехотя передавалось и мне, простреливая короткими разрядами запястье и локоть.

С того самого дня, как Де Найты заявились на наш порог, мы с ней толком не говорили о том, что будет дальше, когда я принесу клятву верности у алтаря.

Я не делилась с ней теми чувствами, что полосовали когтями душу все это время. Не хотела заставлять ее испытывать вину за то, что не позволила занять мое место. Я не говорила ей, как за долгими часами рутинных дел тщетно пыталась избавиться от острого чувства страха, то и дело прокалывающего иглой внутренние органы.

Мысли о том, каким будет мой будущий супруг с каждым, проклятым днем все глубже погружали в чувство отчаяния. О нем я знала не так уж и много: герой войны для одних, беспощадное чудовище для других. На чьей стороне была правда, оставалось только догадываться. И это ощущение неизвестности ежедневно дергало внутри тонкие струны, выбивая из равновесия невероятно мерзкой мелодией.

С точностью я знала лишь то, что наш союз заключается в строжайшем секрете в присутствии самых доверенных людей. Ведь все прекрасно понимали, как к этому отнесутся сородичи, ненавидящие и презирающие друг друга вот уже сколько поколений подряд.

Глава 1. Часть 2

Сердце предупреждающе пропустило удар. Я едва заметно вздрогнула, замедляя шаг. Сага крепче стиснула мою руку и тихо шепнула:

— Я рядом.

Выдержки хватило только на то, чтобы кивнуть в ответ и, проглотив ком, вставший в горле, продолжить идти. Косточки корсета больно впивались в кожу, не позволяя как следует вдохнуть. Не хватало только шлепнуться без сознания перед ступеньками, не дойдя пару несчастных шагов.

Шары теплого магического света очертили силуэты родителей и жрицы, выступивших из левого прохода. Как и полагалось, жрица скрыла лицо за непроницаемой вуалью, а тело спрятала под мантией песочного цвета. Обнаженными оставались только руки, покрытые сложной сетью татуировок.

— Можем начинать.

Голос жреца прокатился по полуразрушенному залу. Его эхо страшно срезонировало у меня в поджилках.

Взоры присутствующих рухнули на меня и Сагу. То была странная и противоречивая смесь эмоций: от полного безразличия до откровенного, разъедающего кожу до кости презрения. Стоило ли удивляться, что самый ядовитых из них принадлежал моему будущему супругу?

— Дальше я сама, — тихо шепнула я Саге, усилием воли заставляя себя разомкнуть стянувшие спазмом пальцы.

— Я люблю тебя, — прошептала она в ответ, отступая.

Подхватив несуразно длинный подол платья, на ватных ногах я двинулась к помосту навстречу неминуемой судьбе с глазами цвета инея.

Наш союз нарушал все мыслимые традиции сразу обоих народов и заключать его надлежало тем же кощунственным образом — сплетая воедино драконьи и ведьмачьи обычаи. За тем и требовались жрецы с обеих сторон.

Непонятной оставалась лишь роль загадочного, улыбчивого дракона в черном мундире, который покорно спустился с помоста и занял место подле Де Найтов.

Волна тепла окружила тело, едва рядом в напряженном молчании замер мой будущий супруг. И то было отнюдь не приятное, согревающее тепло. Напротив, оно словно пыталось вытеснить меня, угрожая вот-вот ошпарить.

По спине скатился озноб. Хотелось отшатнуться от него, слететь по ступенькам и опрометью броситься прочь. Неважно куда, неважно, каких усилий будет стоит пробить проклятый магический щит.

Вот только бежать теперь уже точно поздно…

— Именем великой Триады — Астарога, Тираникса и Вультума — благословляю начало вашего пути.

Меня передернуло. Перед глазами заалели знамена, с которых, разинув пасти, грозно взирали три гигантских ящера. Самый крупный из них, золотой Астарог, раскидывал огромные перепончатые крылья, зеленый Тираникс исторгал струю смертельного пламени, белый Вультум, предостерегающе прижав шипастую морду к земле, оглядывался. По рассказам солдат, появление этого знамени на поле боя, многих приводило в неистовый ужас.

А теперь их именами меня благословляли на брак.

Жрец завел долгую речь на старориаданском, который я плохо понимала. Пока из его рта вырывались непонятные слова, больше похожие на змеиное шипение, я украдкой разглядывала молодого дракона, стоящего по правую руку.

Он на целую голову превосходил меня ростом, а еще от него так и веяло силой. Той самой загадочной, удушающей энергией, от которой становилось откровенно не по себе. Рядом с ним в сознание просачивались навязчивые, ужасающие мысли о том, с какой легкостью он мог бы переломить мне хребет при желании. И сколько хребтов он уже успел переломать за годы войны.

И даже учитывая, что драконье пламя почти угасло в его соплеменниках, то, что я ощущала сейчас кожей, поднимало из глубин души волну паники. А ведь это всего лишь отголоски былого могущества

— Протяните же друг другу руки…

Голос жреца сбил наваждение и заставил невольно дрогнуть.

Рядом с раскрытой ладонью Корвина моя казалась игрушечной. От нее исходило все то же опасное тепло: прикасаться к коже было попросту страшно. Вдруг и правда обожгусь.

Позади драконьего жреца из полумрака выплыла изящная фигура жрицы в песочной накидке. Она принялась едва слышно нашептывать древний заговор на укрепление духовного союза, вознося молитву к Матери Ночи. Миданский язык в сравнении с драконьим казался певучим и мягким, лишенным режущих шипящих звуков. Плечи Корвина заметно напряглись, едва заслышав его.

Жрица выудила из складок летящего одеяния острый кинжал и резким росчерком оставила на наших раскрытых ладонях алую полосу, которая с каждой секундой становилась все заметнее. Я поморщилась, безупречное лицо Корвина оставалось непроницаемым.

— Договор должно скреплять кровью, ибо она есть сама суть жизни.

Едва наши пальцы соприкоснулись, а ладони прижались друг к другу в вынужденном рукопожатии, послышалось тихое шипение. Ведьмачья и драконья кровь, смешиваясь, ядовито запузырились.

Глава 1. Часть 3

От пореза вверх по руке поползла горячая волна. Рука Корвина и впрямь была обжигающей — не в той степени, чтобы немедленно себя одернуть, но и не приемлемой температуры, чтобы продолжать прикасаться к нему дольше необходимого.

Пока мы еще сохраняли контакт, а общая кровь все продолжала шипеть и пузыриться, драконий жрец сковал наши запястья тонкими обручами браслетов из чистого железа. Такие, судя по рассказам, в Риадане носили все женатые пары.

— Поклянитесь, что не обратите свой гнев друг против друга, что не причините вред и не нарушите обещание верности.

Жрица сложила покрытые татуировками пальцы на наши браслеты.

— Клянусь.

— Клянусь.

Под пальцами вспыхнул и замерцал холодным светом металл.

— Ранить друг друга значит ранить самого себя, предать друг друга значит предать самих себя, ибо отныне и до конца дней ваша кровь едина.

Свечение угасло, а на том месте, до которого дотрагивались руки жрицы, отпечатались три древние руны — преданность, честь и защита.

Вот и все. Все кончено.

Едва мы расцепили руки, как на смену опаляющему жару пришла прохлада. Браслет продолжал крепко стискивать запястье, а порез досадливо пощипывало, но теперь хотя бы не было нужды прикасаться к чудовищу рядом. Жар, опаляющий щеки и кончик носа закрался глубоко под кожу.

В окончании церемонии на зал навалилась мертвая, удушающая тишина. Ни слов поздравления, ни радостных возгласов. Ничего, кроме молчаливой скорби.

Понимание того, что произошло, медленно, шаг за шагом подбиралось к мозгу вместе с чувством неотвратимости и ужаса. Я стала женой дракона по законам обеих сторон. Теперь только смерть в силах разрушить этот союз.

Матерь, помилуй, что же мы наделали…

Я оглянулась на родителей и сестру. Выражение лица матери было отсутствующим, Сага едва сдерживала слезы, плотно сжимая дрожащие губы. Отец же только удовлетворенно кивал. Разумеется. Ведь наш брак принес ему столько золота, что хватит на давнюю мечту перебраться в столицу, подальше от линии фронта, и открыть свою клинику.

К горлу подступила тошнота. В одно мгновение стало так дурно, что пришлось зажмуриться, лишь бы устоять на ногах.

Первым тишину рискнул нарушить загадочный черноволосый дракон, громко хлопнув в ладоши:

— Как интригующе! Наши церемонии могли бы стать куда интереснее, если бы мы позаимствовали кое-что от ведьм.

Артур Де Найт неодобрительно сверкнул льдисто-голубыми глазами на мужчину, но вслух предпочел ничего не говорить. Елена рядом с ним и вовсе, судя по виду, готова была исторгнуть пламя из приоткрывшегося рта.

— Конечно, не думаю, что вы тут же отправитесь праздновать это счастливейшее событие, — с лукавой улыбкой отозвался он, упрямо игнорируя потрескивающее напряжение, — так что, полагаю, теперь мы просто разойдемся с обещанием никому не рассказывать о случившемся, и будем ждать наш… урожай.

От последнего слова лицо против воли перекосило в отвращении, что не укрылось от его внимания.

— О, не стоит кривить свое дивное личико, дорогуша. В конце концов, ваш ребенок может стать вестником грядущих перемен.

— Сомнительная честь, — сорвалось с языка.

Я точно знала, за эту дерзость присутствующие готовы сожрать меня живьем. Но мужчина в ответ только тряхнул копной темных волос и беззлобно усмехнулся.

Волны тепла, исходящие от едва состоявшегося мужа, заметно окрепли и теперь негодующе хлестали меня по открытым участкам кожи. Похоже, злость всего на мгновенье сумела заглушить во мне чувство страха.

Но вот оно вернулось, стоило только понять, что все условности соблюдены и задерживаться в храме дольше причин не осталось. Я должна уйти — последовать за чудовищем в его мрачное логово через портал в зеркале, в полную неизвестность.

Безрадостные мысли оказаться пленницей в доме мужа, от которых я все эти дни пыталась что есть сил отмахиваться, тяжелым саваном легли на плечи. Дыхательная трубка сжалась так сильно, что воздух сочился внутрь тонкой, обжигающе холодной струей.

Едва я взглянула на Сагу, которая молчаливо стирала слезы измятым платком, едва только подумала о том, как скажу ей разрывающее душу “прощай”, как в воздухе что-то незаметно переменилось.

Чувство, трудно поддающееся объяснению, жестко царапнуло по коже. Будто незримая тень легла на присутствующих, закралась под подолы платьев, зацепилась за медные пуговицы мундиров, запуталась в волосах. Нечто гоняло по коже волны мурашек, кололо пальцы и поджимало мышцы живота. Даже теплая осенняя ночь вмиг стала холоднее.

Не одна я ощущала это. Жрица за моей спиной зашуршала складками накидки и сбросила вуаль, обнажая белое, покрытое все теми же татуировками лицо. Жрец спустился с помоста и принюхался. Все присутствующие замерли в одно мгновение, позабыв о прощаниях.

— Чувствуете? — осторожно шепнул черноволосый дракон, но так, что его услышали все.

— Кто-то пытается пробить щит, — не скрывая звенящего волнения в голосе, ответил отец.

Прежде, чем я успела ухватиться за эти слова и оценить весь масштаб бедствия, руины храма задрожали.

Глава 2

Резкая боль пронзила правое плечо. Один из осколков впился в кожу, прорезая мышцы до кости. Я пораженно охнула, оседая на пыльный пол. По лицу заструилось что-то горячее, заливая глаза и уши. На языке заиграл хорошо знакомый привкус металла.

На нас напали. Кто-то узнал… Кто-то выследил… Кто-то, у кого достало сил сломать магический барьер.

Запоздалая мысль с трудом подкрадывалась сквозь оглушительный звон: Матерь помилуй! Зеленый свет! Это… это наверняка некроманты…

Я попыталась оглядеться, отыскать сестру и родителей, хоть одного из них. До остальных мне дела не было. Но обнаружила лишь густое облако каменной пыли, сквозь которое истерично метались чьи-то тени.

На правом запястье раздражающе сильно вибрировал железный браслет, заставляя нервно трястись всю кисть. От этого рана саднила только сильнее.

От боли становилось невыносимо просто думать, не то чтобы шевелиться. Возможно, так бы я и просидела, оглушенно уставившись в пустоту, если бы чья-то рука с силой не дернула меня за здоровое предплечье, рывком поднимая на ноги.

Против воли с губ сорвался громкий, несдержанный стон. Кто-то насильно поволок меня сквозь длинную кишку коридора, не позволяя ни отдышаться, ни тем более повернуть назад, чтобы спасти сестру и родителей.

— Там моя семья, — еле слышно запротестовала я, пытаясь одернуть руку, — я должна…

— Ты им не поможешь, — резко оборвал Корвин, — нужно уходить.

Сопротивляться стальной хватке дракона, истекая кровью, получалось крайне скверно. Правая рука отказывалась шевелиться и на любое неосторожное движение тут же простреливала разрядом половину тела от шеи до бедра. Левая, зажатая в тиски пальцами едва состоявшегося мужа, могла разве что беспомощно сжиматься в кулак.

— Они же погибнут там! Мы должны что-то сделать. Ты же видел, какого цвета была вспышка!

Возможно, в словах Корвина и было зерно истины — в своем положении я едва ли смогла бы чем-то помочь. Но одна лишь мысль просто бросить их вот так, трусливо сбегая через портал, беспощадно разрывала изнутри.

В ответ на мои мольбы где-то позади послышался страшный грохот и крики, от которых мигом подкосились ноги. Я едва не заскулила от беспомощности, повисая на руке Корвина, который, несмотря на все протесты, еще быстрее потащил меня прочь.

Они же умрут там! Они умрут!

— Отпусти! Отпусти меня!

Крики не затихали, грохот смешивался с песней заклинаний, гул от развязавшегося сражения маршем несся по коридору вместе с топотом чужих ног.

— Проклятье, — прошипел Корвин, едва оглянувшись.

Я ощутила это раньше, чем повернула голову вслед за ним — присутствие чего-то темного, холодного и мертвого. Чего-то противоестественного и ненавистного обоим нашим видам. Даже более ненавистного чем мы друг для друга. Вдалеке, окруженный клубами дыма и пыли стояла сама смерть. Если точнее, умертвие.

Оно болезненно и надсадно громко дышало сквозь резиновые трубки маски, тянущиеся к резервуарам с зеленой жижей за спиной. Иссушенное тело, жизнь в котором поддерживалась самыми изуверскими методами, потянулось к карману черного, кожаного плаща за оружием.

— За спину, живо! — скомандовал Корвин и мигом заслонил меня широким разворотом плеч.

О чудовищах, одно из которых стояло теперь перед нами, я знала по рассказам солдат. И этого вполне хватало, чтобы вызывать внутри чувство охватывающей паники. Вживую, если так и можно было выразиться, умертвия оказались еще отвратительнее.

Волны тепла, исходящие от тела Корвина, стали еще ощутимее. На нем в самом буквальном смысле задымился мундир, вынуждая пятиться, чтобы случайно не ошпариться о раскалившийся вокруг него воздух. Послышался глубокий, утробный рык.

Так сразу и не скажешь, что вызывало теперь больший ужас — умертвие или дракон, что бросился в атаку с раскаленными добела руками. Послышалось шипение и треск — черная форма существа принялась лопаться вместе с кожей от невыносимых температур. Корвин, словно остро заточенное лезвие, выверенными движениями кружил вокруг противника, четко понимая, куда и как следует бить, чтобы нанести как можно больше ущерба.

Баллоны с зеленой жидкостью разлетелись градом осколков от быстрых, едва различимых ударов. На полу задымилась свежая лужа. Тварь попыталась воспользоваться пистолетом. Но едва уличила момент, чтобы навестись на голову Корвина, как тот ловко нырнул ей под руку и что есть силы дернул запястье с пистолетом на себя. Треск и влажный, чавкающий звук рвущейся плоти больно ударил по ушам. В мою сторону с грохотом отлетело злосчастное оружие, которое еще продолжали инстинктивно сжимать отделенные от тела пальцы умертвия. К горлу подступила тошнота, брызгая на язык разъедающей горечью..

В ответ не раздалось ни крика, ни даже приглушенного стона. Кажется, эти существа и правда не чувствовали боли.

Один из солдат однажды рассказал мне, что убить этих тварей окончательно практически невозможно. Выдерни из его рта и носа трубки, снабжающие тело питательным раствором, они смогут продержаться еще полчаса. Внутренностей они лишены, так что метить ему в грудь или живот бесполезно. Надежнее всего просто сжечь. Но для этого существо сначала придется обездвижить, чего почти невозможно сделать голыми руками, ведь эти твари необычайно сильны.

Глава 3. Часть 1

Особняк семьи Де Найт. Риаданская империя

Возвращение в сознание далось с большим трудом. После сладкого, лишенного боли и тревог забвения реальность обрушилась на тело страшной ломотой в затекших конечностях, гулом в ушах и тупой пульсацией в подбитом плече. А еще отчего-то досадливо пекло левую руку, хоть я упорно не могла припомнить, когда успела повредить и ее.

В нос ударил запах лавандовой отдушки, наглаженного постельного белья и свежести. А еще едва уловимый, приторно-сладкий отголосок драконьей магии. Голова покоилась на мягкой подушке. Тишина вокруг была практически безусловной: ни гула ветра, ни шороха шагов, ни скрипов, вообще ничего.

За новыми, непривычными ощущениями, я почти позволила себе непростительное — едва не забыла о том, что случилось в храме. События минувшей ночи ударили наотмашь, заставляя распахивать глаза и беспокойно озираться по сторонам.

Портал и впрямь перенес нас прямиков в поместье Де Найтов.

Я находилась в самой обычной спальне в светлых тонах с большими окнами и прозрачными занавесками, сквозь которые в комнату лился теплый дневной свет. Над головой давлел балдахин, по правую руку на прикроватном столике устроился серебряный поднос с флаконами и баночками для врачевания ран. В комнате, кроме меня, не было ни души.

Что ж, по крайней мере, меня не заперли в сырой темница или убогой крошечной комнатушке для прислуги. О полноценной спальне я, признаться, боялась даже мечтать.

Будто назло, тело, растратив запасы сил на магию и поспешное отступление, теперь отказывалось как следует подчиняться. Одного неосторожного взгляда в сторону хватало, чтобы картина перед глазами теряла четкость и разъезжалась в разные стороны. Пальцы на обеих руках едва слушались, беспомощно сжимая одеяло. Оно казалось неимоверно тяжелым, словно надгробная плита, и сдвинуть его не представлялось возможным.

Может, стоило позвать на помощь?

Но ведь я в драконьем логове, в самом сердце империи. Беспомощная, раненная ведьма, которую в здешнем обществе любой проходимец почтет за честь безжалостно добить.

Мысли, конечно, крайне глупые, ведь новый статус и железный браслет на руке обещали защиту, по крайней мере, от прислуги в доме Де Найтов… Моем доме. И все же необъяснимый, укоренившийся глубоко внутри страх перед драконами заставлял держать язык за зубами.

Справлюсь и без посторонней помощи.

Нехотя, с большим усилием ноги выбрались из-под одеяла и опустились на прохладный, деревянный пол. Пришлось изрядно постараться, чтобы поднять себя с кровати и сесть, не тревожа израненное плечо. Когда картинка перед глазами обрела четкость, я попыталась встать.

Сколько же времени я так пролежала?

По ощущениям, не меньше недели. В животе образовалась сосущая пустота, а губы неприятно стянуло от жажды. Но ни еды, ни даже тщедушного стакана воды поблизости не обнаружилось.

Путь от кровати к двери на ослабевших ногах занял, кажется, целую вечность. Любое действие, любое незапланированное движение беспощадно вытягивало из организма остатки сил. Не без труда выбравшись в такой же безлюдный, заброшенный коридор, я устало навалилась на стену и попыталась отдышаться.

Широкое, темное пространство стремилось далеко вглубь огромного дома. Со стен на меня неодобрительно взирали портреты незнакомых людей, подсвеченные холодным светом магических ламп. Все они смотрели надменно, с нескрываемой неприязнью, словно одно мое присутствие в этом доме оскверняло все то, за что сражались многие поколения семьи Де Найт. Казалось, они и впрямь следят за мной, за каждым неуверенным шагом, за каждым бессильным вздохом. Следят и молча ненавидят.

Первое живое существо в поместье я застала в дверном проеме одной из многочисленных комнат. Белокурая девчонка с большими желтыми глазами и розовыми губками, сложенными бантиком. Она до боли напоминала одну из кукол, что были у меня и Саги в детстве — такая же красивая и невероятно хрупкая. Весьма неожиданное сочетание качеств для драконьей породы. Единственная деталь, что портила ее безупречный облик — уродливый багровый шрам на правой щеке.

При виде меня она пораженно охнула и выронила из рук стопку белых чехлов для мебели.

— Великая Триада, — вспыхнула она, замешкавшись, — г-госпожа Де Найт.

Прозвучало до того нелепо, что меня передернуло. Ну, какая из меня госпожа Де Найт? Один лишь факт подобного вежливого обращения к ведьме в стенах особняка, должно быть, оскорблял десятки поколений вплоть до основателей семьи. И, судя по всему, драконица это прекрасно понимала. Она присела в торопливом, нелепом книксене, едва заметно колеблясь, словно была не уверена, стою ли я такого официоза.

Ответ, как ни прискорбно, прост — определенно, не стоила. Да мне и самой от необходимости на правах хозяйки раздавать распоряжения драконам становилось не по себе. Ведь я не хозяйка, я пленница. Вежливость от других мне не полагалась.

— Я передам господину, что вы пришли в сознание. И лекарь! Я позову лекаря. А вам следует вернуться в комнату, — оценив мое плачевное состояние, она с сомнением добавила, — потребуется ли госпоже моя помощь?

Хоть мне и удавалось не без труда разбирать ее слова, риаданский язык непривычно резал ухо.

— Я…

Глава 3. Часть 2

Как выяснилось позже, доктор нашелся этажом ниже и потому довольно скоро влетел коршуном в комнату. Выдающийся, орлиный нос бросился в глаза первым, за ним внимание привлекла не менее выдающаяся копна черных волос, блестящая на тусклом осеннем солнце.

Мужчина средних лет с тяжелым саквояжем фривольно уселся прямиком на кофейный столик и принялся с хищным прищуром изучать мое лицо.

От резкости и беспардонности этого жеста я невольно вжалась в спинку кресла и затаила дыхание. Казалось, стоило неосторожно дернуться, и он бросится на меня, впиваясь зубами в глотку.

Рассчитывать на ведьмачьего лекаря теперь не приходилось, непозволительная роскошь в новом положении. Оставалось только молиться Матери Ночи, чтобы этот дракон хоть немного понимал в нашей анатомии.

— Доктор Ханс Редридж, рад знакомству, — коротко отчеканил он на безупречном миданском, — позволите провести осмотр, госпожа?

Больше того факта, что и он не побрезговал обратиться ко мне вежливым “госпожа”, поразило то, что он знал мой родной язык. Я облизала пересохшие губы и с интересом спросила:

— Говорите на миданском?

— Я убежден, у медицины не должно быть барьеров — ни политических, ни языковых. Некоторое время я анонимно обучался у одного выдающегося миданского профессора, занимался всесторонним образованием, если так можно выразиться.

— И вам знакома анатомия ведьм?

— Разумеется.

Я с затаившимся удивлением выдохнула. Кажется, сегодня Богиня благоволила мне.

— Это… — я попыталась найти подходящее слово, ерзая в кресле — достойно уважения.

— Да, вам и впрямь повезло, что Корвин меня отыскал, — самодовольно, но беззлобно усмехнулся мужчина, выуживая из огромной сумки стетоскоп, — я же в свою очередь удостоился чести наблюдать самый необычный эксперимент за всю мою карьеру.

Эксперимент. Это он верно подметил.

Руки доктора, как и у любого дракона, оказались теплыми. Он осторожно прощупал пульс на запястье, отсчитал удары, глядя на карманные часы, и принялся слушать легкие, едва притрагиваясь стетоскопом к груди.

В комнату порывом холодного ветра, словно мрачная грозовая туча молчаливо просочился еще один дракон. И без того прохладный воздух вмиг остудился еще на несколько градусов, пуская под кожей дрожь. Одного немого присутствия Корвина где-то на периферии оказалось достаточно, чтобы сердце сбило ровный ритм и принялось нервно дребезжать с такой силой, что доктор Редридж с удивлением и легкой, едва заметной улыбкой, прислушался.

— Поберегите себя, госпожа. Того и гляди перемолете себе ребра в муку.

Лицо Корвина не выражало ничего, кроме дежурной скуки и безразличия. Всем своим видом он открыто говорил, что его нахождение здесь — исключительно дежурная необходимость и не более того. А на меня ему, по большому счету, плевать.

И в отличие от меня он не выглядел больным или хоть в малой степени пострадавшим. Должно быть, дело в ускоренной регенерации. Весь он светился здоровьем и непонятным мне спокойствием, будто все случившееся в храме произошло не с ним: не он добровольно женился на ненавистной до глубины души ведьме и не он отбивался от умертвия, без предупреждения нагрянувшего на церемонию.

Воспоминания о том, с каким бесстрастием он разрывал на куски тварь, будто и не прилагая к этому особых усилий, затянули вокруг шеи поводок. И на вынужденную потребность обращаться к нему напрямую этот поводок теперь упрямо натягивался, перекрывая доступ к кислороду.

— Сколько я так пролежала?

Я настороженно глянула на притаившуюся в дверном проеме фигуру, пока доктор Редридж принялся разрезать узелки повязки, стягивающей плечо.

— Почти три дня, — ровным тоном отозвался Корвин, не удостоившись даже посмотреть на меня.

Три дня… Матерь, помилуй…

— М-моя семья? Они…

— С ними все в порядке. Я получил сообщение из Мидании на следующее утро.

— А твои родители? И жрецы? И тот… — тот незнакомец, которого я даже не могла теперь толком описать, — мужчина в черном мундире?

Стоило только позволить себе раскрыть рот, как вопросы хлынули бесконтрольным потоком. Всего на мгновение я почти забыла, что говорила сейчас с энверданским мясником. С тем, о ком по Мидании широкими шагами ходила недобрая слава. С тем, чье имя навевало хладный ужас на каждую ведьму.

Ожившая ужасная легенда из плоти и крови в простой домашней рубашке стояла теперь, навалившись на дверной косяк с максимально скучающим видом. На правой руке тускло поблескивал железный браслет, открытый участок кожи на предплечье покрывала витиеватая сеть едва заметных, бледных шрамов. Личные трофеи с поля боя. От их вида меня невольно передернуло.

Как бы тут успокоиться, когда в его присутствии вся изнанка начинала трещать по швам от противоречий.

— Родители вернулись в Новый Риад чтобы не привлекать внимание императора, — холодно отозвался он и чуть грубее, с нажимом, добавил, — а все остальное тебя не касается.

Бинт самым паскудным образом присох к ране, отчего теперь на аккуратные попытки Редриджа его снять, тянул вслед за собой узелки швов. Я зашипела и попыталась отстраниться, от боли на глаза запросились слезы.

Глава 3. Часть 3

— Никакого колдовства в этом доме, — сквозь зубы резко прорычал он.

Я невольно дернулась, но позиции решила не сдавать.

— Я всего лишь хочу быстрее прийти в себя.

Его слова, его тон — такой жестокий, не терпящий пререканий — поднимали из потаенных глубин волну негодования и, вопреки ожиданиям, злости.

Он что, так и не осознал до сих пор, на ком согласился жениться?

— Никакой магии, — повторил он с напором, — особенно кровавой.

Воздух в неприметной, крохотной гостиной ощутимо уплотнился и потяжелел. При большом желании, напряжение можно было почувствовать кончиками пальцев, стоило только взмахнуть рукой. Одна неосторожная искра и на месте комнаты останется пепелище.

— Мне казалось, это вопрос общих интересов.

— Да неужели? — светлая бровь Корвина заметно изогнулась.

— Не твоей ли породе требуется здоровое потомство? — с желчью сорвалось в ответ.

Он тяжело втянул носом воздух и принялся с еще большим напором проковыривать въедливым взглядом дыру в центре моего лба. Возможно, не стоило наседать на него с таким упорством. В конце концов, ему хватало и меньших поводов для убийства, если верить слухам.

— К слову об этом…

Доктор Редридж вежливо откашлялся, напоминая о своем присутствии. За всей этой перепалкой я и не заметила, как тот уже наложил на плечо свежую повязку и принялся за левую руку.

— Советую отложить консумацию брака. До улучшения общего состояния. Сейчас все силы организма уходят на восстановление, не самое благоприятное время для зачатия.

Первая брачная ночь. От одной только мысли лечь рядом с этой ящерицей и покорно раздвинуть ноги, становилось плохо до дурноты. Полагаю, можно даже порадоваться, что нам на голову рухнул потолок и лишил меня необходимости делать всю ту мерзость, что обязаны делать женатые пары. По крайней мере, до тех пор, пока не пойду на поправку.

По виду Корвина, я могла бы сделать вывод, что схожие мысли навестили и его. Нечто сравни облегчению скупо мазнуло по его лицу и тут же исчезло за маской безразличия.

Как, интересно, мы разделим постель, если простой разговор больше похож на спарринг? Очевидно, я отвратительна ему в той же степени, что и он мне. И это единственная взаимная вещь, что связывает нас в это самое мгновение.

— И сколько времени это займет? — поинтересовалась я, опасаясь поднимать глаза на доктора.

— Зависит от вашего организма. Месяц, может два.

Я рассеянно кивнула.

И все же, если задуматься, мое состояние не повод для радости. Оно лишь временно отсрочило казнь. Однажды это все равно случится, хотим мы того или нет.

С левого запястья сорвался бинт. Волна недоумения с огромной силой ударила в грудь. На белой коже болезненно краснел и пузырился обширный ожог по виду отдаленно напоминающий отпечаток чьей-то ладони.

— Выглядит хуже, чем я подозревал, — цокнул Редридж, осторожно осматривая руку.

— Что это, бездна вас раздери?

— Сопутствующий ущерб, — ответил вместо него Корвин.

Понимание довольно быстро застигло врасплох. Раскаленные руки, горячий воздух, ореолом окруживший драконье тело, шипение ошпаренной кожи умертвия… Корвин ухватил меня еще не остывшей рукой и силой поволок к порталу. Должно быть, применение магии и осколок стекла в плече слишком сильно занимали сознание, чтобы прочувствовать еще и свежий ожог, обхвативший обручем запястье.

— Мазь из корня светлояра быстро с этим справится, — с уверенностью заявил доктор Редридж, натягивая на лицо ободряющую улыбку.

Я, однако, ничего забавного в этом не находила.

— Ты обжег меня.

Взгляд острой булавкой метнулся в Корвина. Тот в ответ лишь пожал плечами.

— А ты чуть не уронила на меня потолок.

— Что, если останется шрам? Это же уродство.

— И кто ж тебя такую замуж возьмет? — с нескрываемой издевкой оскалился он.

На кончиках пальцев предупреждающе вспыхнули алые искры магии. Редридж, все это время удерживающий мою руку на весу, вздрогнул и инстинктивно отвернулся.

— Даже не вздумай, — предупреждающе прорычал Корвин, делая широкий шаг в мою сторону.

Сердце гулко ухнуло куда-то в живот. Я буквально видела, как в бесцветных глазах горит желание сломать мне хребет голыми руками. Он бы точно смог, сомнений теперь не было. Однако… От внезапного осознания с хрустом провернулись шестеренки в мозгу: они ведь и правда боялись меня… Точнее, таких как я. Пускай не показывали этого открыто, пускай старались сохранять на лице маску непоколебимого спокойствия, глубоко за радужкой глаз все они скрывали страх. Первобытный, инстинктивный страх.

Как это может быть правдой?

Я озадаченно поджала губы и выдохнула. Искры послушно погасли, но даже от этого напряжение в комнате ничуть не ослабло. Кровь продолжала громко стучать в ушах, а виски покрылись испариной.

— И что дальше? — дрожащим голосом спросила я. — Накажешь меня?

Глава 3. Часть 4

В глотке застряли слова для обвинений. Я потерянно воззрилась на высокую фигуру в двух шагах от себя. Похоже, спрашивал он на полном серьезе.

— За дракона, который в одиночку вырезал целый храм в долине Энвердан.

И вот так неожиданно и нелепо появилась она — широкая улыбка, обнажающая на бледных щеках невинные ямочки. Он что, находил это забавным?

— Так вот, какие легенды ходят обо мне по Мидании. Ясно… — протянул он с усмешкой, — должен признать, фантазия у вас отменная.

— Скажешь, что это не так?

Столько людей разом не могли лгать, как бы ни пытался этот напыщенный ящер поселить в мне сомнения своим насмешливым тоном. На пустом месте такие чудовищные слухи не растут.

Впрочем, настаивать на обратном он и не стал, вместо этого сбил с раздражающе красивого лица улыбку и вернул голосу привычную отчужденность.

— Все западное крыло дома вместе с прилегающим садом в твоем распоряжении. Вольна заниматься всем, чем пожелаешь. Но остальная часть особняка для тебя закрыта. И даже не вздумай совать туда нос. Еду и все необходимое будут приносить слуги. Если пожелаешь связаться со мной, обращайся через них. Твои вещи доставили накануне вечером, книги по магии и компоненты для зелий я приказал изъять.

От услышанного зубы невольно заскрежетали друг о друга. Мало мне было лишиться места в академии, теперь у меня отобрали еще и последние крупицы знаний.

Негодование завязало в морской узел кишки. Щеки запылали алым румянцем. Останься в теле хоть капля сил, не поскупилась бы пустить их на порчу, вроде гнойников на лице или внезапного облысения. Правда клятва мне бы не позволила.

В своем незавидном положении мне оставалось только молча глотать его распоряжения и с ненавистью поджимать губы, пока с них не сорвалось что-нибудь крайне оскорбительное.

— И, если вдруг, твою голову снова навестит идея сбежать…

Вены изнутри покрылись инеем. Он бросил это так небрежно, так сухо — “снова”. Значит, он успел заметить, как я замешкалась там, в коридоре. Увидел краем глаза сомнения, вгрызающиеся острыми клыками мне под кожу. В его безразличном, напускном тоне отчетливо слышалась угроза, вполне конкретная и прямая: наберусь смелости повторить — пожалею.

— Советую дважды подумать, — в подтверждение моих мыслей продолжил Корвин, — все порталы в доме под контролем. На двадцать лиг в округе нет ни одного поселения, так что даже не рассчитывай бежать на своих двоих. Про перебросы тоже можешь забыть, — небрежно бросил он и вдруг постучал пальцами по внутренней стороне запястья, — проверь.

Я шумно сглотнула и повиновалась. В ответ на касание под железным браслетом на коже вспыхнула бледная руна. Где-то в районе ключиц, в самой впадинке с силой сдавило, будто кто-то втиснул под кожу металлический шарик. Нет… Нет-нет-нет! Откуда она могла появиться?

— Свадебный подарок от твоего отца, — будто считывая вопрос с лица, ответил Корвин.

Я пораженно оглянулась на самодовольно ухмыляющуюся фигуру в трех шагах от себя. В голове роем взбешенных пчел загудели мысли. Руна Араста — перевернутый треугольник с нисходящими лучами — блокировала в теле саму возможность подстраивать живые ткани под переброс. Так значит у меня изначально не было шансов на побег.

И это сделал отец? Собственноручно заклеймил меня, как какую-то скотину? Когда он успел, в какой момент?

Весь ужас ситуации добирался до воспаленного мозга сквозь дым и страшный звон. Слова дракона оглушили так сильно, что в теле не осталось места даже для слез. Все пространство заполнило смятение, которое вынуждало теперь жадно хватать ртом воздух и бездумно пялиться на руку. Будто, если смотреть достаточно долго, руна сотрется с кожи.

— Увидимся, когда доктор Редридж даст разрешение на… — Корвин внезапно замялся и продолжил уже не столь самоуверенным тоном, — то, что необходимо сделать. В остальное время я не желаю тебя видеть.

“Будто я горю желанием”, со злостью откликнулось в голове.

Новоиспеченный муж самым циничным образом усмехнулся на мою растерянность и вышел из комнаты. Пока доктор Редридж продолжал возиться с ожогом на руке, я с тупой болью в груди рассматривала тонкий железный обруч, сковавший запястье наподобие наручника.

Глава 4. Часть 1

Месяц в самом парадоксальном смысле пролетел незаметно, пускай порой казалось, что время тянется невыносимо медленно. Первые полторы недели бездарно растратились на еду и сон. Я просыпалась, тянулась к устроенному на прикроватном столике блюду, съедала половину порции и снова проваливалась в беспамятство до глубокого вечера. Открывала глаза, находила обновленное блюдо, ела без аппетита и снова падала на подушки.

Чувство беспомощности и тревоги медленно, по косточке обгладывало изнутри. Никаких весточек от родителей и сестры я так и не получила. Даже если они и пытались связаться со мной, душу поглощало чувство, будто письма отправлялись в разинутую пасть камина быстрее, чем их успевали распечатать. Но сил на то, чтобы выяснить, правда ли это, отчаянно не хватало. Их не доставало даже на то, чтобы просто выйти из комнаты.

Корвин, как и обещал, старался держаться от меня подальше и за прошедшие в полубреде дни ни разу не появился в западном крыле. Даже слуги, и те старались не попадаться на глаза, предпочитая действовать исключительно в моменты, когда я проваливалась в глубокий, исцеляющий сон.

Одна только желтоглазая драконица со шрамом на щеке по имени Уна приходила в комнату, и то лишь за тем, чтобы помочь с гигиеной или обновить повязки. На все мои обеспокоенные вопросы она только пожимала миниатюрными плечами и раздражающим, елейным тоном повторяла: “не могу знать, госпожа”.

К концу второй недели ко мне, наконец, начали по крупицам возвращаться силы. Подъем с кровати уже не вызывал страшной тошноты и головокружения, а путь до ванной не приходилось преодолевать в несколько этапов, беспомощно наваливаясь на стены и мебель.

Вскоре на смену одним проблемам пришли другие: чем быстрее затягивались раны, тем тяжелее становилось засыпать.

Необъяснимое чувство, пойманной птицей мечущееся в груди, то и дело больно клевало сердце. И будто назло делать это оно приноровилось под вечер, когда холодное осеннее солнце закатывалось за горизонт, а тьма в комнате становилась абсолютной.

В месте, где я оказалась, не было ни привычных лесов поблизости, ни шумных городов, ни плоских равнин, с которых все окружающее пространство казалось таким необъятным. Поместье окружали пожухлые, уродливые холмы с редкими островками елей и сосен. На горизонте забором высилась горная цепь.

Ночи здесь были непривычно бесшумные, разве что ветер изредка ворошил листву в саду. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Риаданские земли встречали зиму и оттого мертвая тишина вокруг множила внутри чувство одиночества. Даже звезды на небе начали гаснуть, едва плотная гряда снежных облаков зацепилась за горы да так и зависла над поместьем.

Ворочаясь без сна в кровати, я снова и снова прокручивала в голове мысли о произошедшем.

Я не верила, что нападение умертвий на свадьбе произошло по чистой случайности. Кто-то узнал о нас, кто-то с третьей стороны. А если так, вся эта затея, этот брак, повисали на тонком волоске.

Мне и думать не хотелось, что с нами будет, если о тайном союзе узнает кто-то посторонний. В одном я была уверена — смерть станет самым милосердным исходом для всех нас.

Воздух в спальне казался слишком горячим, чтобы лежать под одеялом, и слишком холодным, чтобы оставаться без него. Обе луны, отыскав прорехи в покрывале облаков, назойливо слепили сквозь незашторенные окна. Матерь Ночь наблюдала за мной в оба глаза и будто в наказание лишала остатков сна.

Неведение ядом медленно убивало.

Зеленая вспышка света. Отряд умертвий. Как же, бездна меня раздери, все это вышло? Как они узнали?

— Проклятые некроманты, — с ненавистью зашипела я в подушку, — мерзкие, отвратительные ублюдки.

Это были они. Точно они, иных вариантов не оставалось. Сами в бой, конечно, не совались, но с готовностью послали вперед воскрешенных отродий. Они не любили марать руки лично. Никогда. Только в особых случаях.

Изнутри так и разрывало желание обсудить случившееся хоть с кем-то, вывалить терзающие вопросы на стол и во всем разобраться. Пускай даже с Корвином, который упрямо не желал идти со мной на разговор и относился как к вынужденной неприятности, которую нужно терпеть. Уж у него наверняка имелось мнение на этот счет.

И как бы упрямо ни отговаривала сталкиваться с ним здравая половина сознания, вторая половина твердила, что, несмотря на его послужной список и скверную репутацию, он, как никто другой, должен был понимать, что происходит.

Откуда некроманты узнали про нас? Кто среди собравшихся оказался предателем? Кто сообщил им? И почему именно им?

Одна бессонная ночь, проведенная в бесконечных метаниях на измятых простынях, быстро навела на мысль, что оставаться в таком состоянии в кровати бесполезно. И я принялась бродить. Бесцельно, одиноко, словно призрак, застрявший в стенах дома.

Две ночи понадобилось, чтобы изучить все западное крыло от первого до последнего этажа. Половина из комнат оказалась заперта, вторая половина оставалась в унылом запустении. Мой прежний дом с легкостью мог бы дважды уместиться внутри этого крыла, а ведь оно занимало только треть особняка.

Еще три ночи ушли на сад с зеленым лабиринтом, который каким-то образом даже в такие холода умудрялся сохранять на кустах сочную листву. Компанию в этом путешествии мне составлял только тусклый шарик света и собственная тень.

Глава 4. Часть 2

Утро застигло внезапно. Едва сон коснулся воспаленных век, как первые солнечные лучи больно резанули по глазам. Удручающая осенняя серость заполнила комнату.

Сонную тишину нарушил негромкий стук.

— Госпожа?

Кукольное лицо Уны просунулось в щель между приоткрытой дверью и наличником.

— Можешь войти, я уже встала.

Конечно, я очевидно лукавила. Подниматься с кровати отчаянно не хотелось и, как могла, я старательно оттягивала этот момент, разминая ватные руки и ноги ленивыми потягиваниями.

Руки служанки, как и всегда занимало огромное блюдо с завтраком. Драконьи порции вдвое превышали привычные для ведьм, но к этому за прошедший месяц даже удалось привыкнуть.

— Вчера я передала господину ваши слова.

Уна поставила блюдо на стол в дальнем конце комнаты и обернулась ко мне, расправляя складки скромного синего платья. Я села на кровати и с интересом уставилась на нее.

— И господин велел мне передать вам это.

Она выудила из глубокого кармана прямоугольник кремово-белой бумаги и бесшумно засеменила по ковру, чтобы передать его мне.

Он что, решил так поиздеваться? Это какая-то тонкая, понятная лишь драконам, шутка? Я поднялась с кровати и приняла протянутый конверт дрожащими от раздражения пальцами.

— Письмо? Он решил ответить на мои вопросы в письме?

Внутри стремительно закипал гнев, обдавая кипятком внутренности. Еще мгновение и излишки пара полезли бы из ноздрей. Совсем как у настоящего дракона. Меж пальцев скользнули алые нити магии.

Проклятое письмо! Что это, если не показательный плевок мне в лицо?

Уна виновато прижала голову к груди и отступилась. Плечи заметно затряслись, а с розовых щек сошла краска, отчего шрам на бледной коже стал еще заметнее.

— Прошу прощения, — зашелестела она в свое оправдание, — это все, что у меня есть.

Гнев внутри ослаб, сменяясь недоумением. За что она просила прощения? Ведь это очевидно не ее вина. Я покосилась на дрожащую девчонку, чей жалобный лепет на глазах сменялся подступающей истерикой.

— Уна, ты чего?

Тонкие ноги не выдержали веса нахлынувших эмоций. Служанка медленно сползла на колени и зарыдала. Так громко и жалобно, что сердце в груди затрещало от чувства вины. Похоже, ее не на шутку испугала моя реакция, хотя у меня и в мыслях не было винить гонца в дурных вестях.

На мою протянутую руку она пораженно вскрикнула и отползла еще дальше, едва не вжимаясь спиной в перепачканную копотью стенку камина. Ее слезы когтями полосовали кожу. В своей уязвимости Уна до боли в груди напоминала Сагу в тот день, когда родители вынудили меня согласиться на брак.

— Ты же не думаешь, что я прокляну тебя за какое-то глупое письмо?

Упрямое молчание Уны беспощадно резало по живому. Она боялась меня… Боялась до слез, разбивающей дрожи и рваного дыхания. Какого же монстра рисовало сейчас ее воображение, если ей не хватало духу даже просто посмотреть на меня.

Я медленно, стараясь не издавать лишних звуков, опустилась на пол и отложила злополучное письмо. Расстояние между нами должно было создать безопасное пространство. По крайней мере, искренне хотелось, чтобы она почувствовала — я ей не враг и я не причиню боль.

— Шрам на щеке оставлен магией, верно?

Признаться, я не раз задавалась этим вопросом, хоть озвучивать его и не решалась, опасаясь, что лезу не в свое дело. Драконья регенерация успешно справлялась со многими увечьями, даже крайне тяжелыми. Но порой и ей было не под силам избавиться от некоторых последствий столкновения с дикой магией.

Уна шмыгнула носом и шепотом выдавила:

— Мне было шесть.

— Совсем ребенок…

Война оставила шрамы на многих. На детях, стариках, женщинах мужчинах. Она не делила по статусу и происхождению, в беспощадной мясорубке все были равны.

От дрожащего, полного боли голоса Уны по позвоночнику скатился озноб.

— Мы с семьей жили на севере. Когда миданцы нарушили перемирие, наш регион оказался первым на линии наступления. — Она подтянула колени к груди и спрятала заплаканное лицо на коленях. — В той бойне мало кого пощадили. Если бы не мать, которая упала на меня, когда в нее отлетело проклятие, я бы… — Громкий вздох, судорожный выдох. — Искры от него задели и меня, но большая часть пришлась на нее.

Кусачий холод забрался глубоко в поджилки. Я поняла каждое ее слово, даже несмотря на сбивчивый голос и резкое, драконье шипение.

Мое сочувствие, каким бы искренним ни было, едва ли принесло бы Уне облегчение. Такие раны не исцелить простым “мне очень жаль” или “прости”. Помочь может только время, хоть и его порой оказывается недостаточно.

Голова тяжело рухнула на грудь, пальцы принялись безотчетно комкать подол сорочки. Должно быть, это тяжело — называть госпожой ту, чьи сородичи беспощадно вырезали всю семью.

— Тебя насильно вынудили прислуживать мне? — решилась я на вопрос, тщательно подбирая слова. — Если так, это крайне жестоко.

Глава 4. Часть 3

— Должно быть, она очень переживает за вас, — голос Уны сбил наваждение, — особенно теперь, когда вы среди нас.

— Да, — протянула я, глотая так не вовремя подступившие слезы, — но теперь она хотя бы в безопасности, дома. Если верить словам моего драгоценного супруга.

Хотелось того или нет, а последняя фраза прозвучала с неприкрытым сарказмом. Только это мне и оставалось в столь плачевном положении — просто верить.

Уна заметно оживилась, на щеки вернулся румянец, дрожь в плечах отступила. Она стерла рукавом остатки слез и слабо улыбнулась:

— Он не лжет, в этом я могу поклясться. Он никогда не лжет. Если господин говорит, что с вашей семьей все в порядке, значит, это так.

Все это так не вязалось с тем образом, который успел закрепиться в голове при одном упоминании его имени. Стоило просто признать, что Уна знала его дольше меня и причины отзываться о нем с таким благоговением у нее были. Даже если все нутро до едкой рези сопротивлялось идее заглянуть ему за фасад. Чего только стоила его выходка с письмом.

Я покосилась на запечатанный конверт и с тяжелым вздохом сказала:

— Ладно, я тебе верю.

Чистое, кукольное лицо озарила искренняя улыбка и я не сдержала улыбки в ответ. Удивительно даже, за весь разговор скверное знание риаданского почти не мешало нам понимать друг друга. За прошедшие дни, кажется, это был самый долгий мой диалог.

— Спасибо вам, госпожа. — Уна поднялась на ноги и смахнула из уголков желтых глаз остатки слез. — За понимание.

— Просто Ода. Я тебе не госпожа.

Она было открыла рот, чтобы возразить, но я лишь покачала головой. Госпожа Де Найт в этой семье всего одна — двухметровая, надменная драконица с хищным взглядом. А я — это всего лишь я.

Уна спорить не стала: стряхнула с подола пыль, почтительно поклонилась и поспешила ретироваться, на ходу поправляя растрепанные волосы.

Пока мысли о доме и сестре не навалились с новой силой, я поспешила переключить внимание на брошенное письмо. В конверте обнаружился сложенный вдвое лист, на котором убористым каллиграфическим почерком пестрили слова о терпении и необходимости принимать неизбежное как данность. Стоило признать, что на миданском Корвин изъяснялся куда грамотнее, чем я на его родном. И за это оставалось только бессильно презирать саму себя.

“Нет нужды изводить служанку своим требовательным тоном”, гласило начало письма, “с семьей ты сможешь связаться через пару недель, если проявишь терпение. Спешу предупредить, что ради общей безопасности любое письмо перед отправкой будет вскрыто и прочитано, поэтому изволь выбирать слова. Любые сведения, указывающие на то, где и с кем ты находишься, любая информация, которая может оказаться полезной миданскими военным в случае, если письмо попадет им в руки, недопустимы”.

Челюсти свело от этого приказного тона. Он обращался ко мне так, словно стремился втолковать очевидные истины младенцу или калеке с поврежденным умом.

“Что касается вопросов об отряде умертвий и том была ли атака умышленной, мне нечего тебе сообщить. Ксандер (мужчина, который засвидетельствовал заключение брака в храме) пообещал отцу лично во всем разобраться. Касательно его присутствия на нашей свадьбе, могу заверить, что поводов для волнений нет. Он более прочих заинтересован в том, чтобы сохранить все в тайне”.

— Ох, ну раз ты можешь поручиться за него, — фыркнула я в пустоту, откладывая письмо.

Ровным счетом ничего из написанного не закрывало ни один из поднятых вопросов. Если не считать настойчивой просьбы не разбалтывать собственной семье ничего стратегически важного. Навряд ли сведения о том, какие растения высажены госпожой Де Найт в саду, или какая мебель скрывалась под белыми чехлами в западном крыле дома, имели хоть какую-то ценность. Даже для меня.

Из проклятого письма я могла сделать лишь один вывод — Корвин хороший дипломат. Вывалить столько слов, не сказав при этом ничего конкретного, умел далеко не каждый.

В окончании своего эссе отдельным абзацем он, будто издеваясь, желал мне приятного дня и еще раз настоятельно просил не изводить бедную Уну глупыми вопросами.

Бесцветная вспышка магии меж ладоней мигом обратила бумагу в пыль. Я стряхнула остатки в потухший камин и огляделась в поисках перьевой ручки и чернил.

Душу жгло желание ответить на этот широкий жест тем же — вывалить все негодование на бумагу, пускай даже на это уйдет целый день и увесистая стопка листов. Скудный запас риаданских слов и постыдно плохое знание грамматики просто не оставляли выбора. Принимать поражение и, унижаясь, писать на родном не позволяла задетая гордость.

В общих чертах я ясно дала понять, что его попытки уйти от ответа выглядят удручающе. А миданским солдатам передавать мне нечего, ведь за месяц, проведенный здесь, из ценного я узнала лишь то, что осенью в Риадане удивительно дерьмовая погода.

Письмо отправилось к адресату уже после обеда. Но едва я успела как следует насладиться мелочным чувством удовлетворения, скорый ответ, доставленный к ужину, застрял поперек горла вместе с куском отменного стейка.

“Тебе не помешает подтянуть знания языка. Я распоряжусь о том, чтобы тебе доставили учебники и все необходимое”.

Приписка уничижительно мостилась под моим собственным письмом. Все тем же убористым, дотошным почерком Корвин пометил каждую найденную в тексте ошибку.

— Проклятая рептилия, — зашипела я, отшвыривая смятый лист бумаги прочь.

Глава 5. Часть 1

Буквы перед глазами двоились и раъезжались в разные стороны. От очередного длинного списка слов-исключений для глаголов предпрошедшего времени на лоб с обратной стороны начинал давить распухший мозг.

— И зачем вам столько исключений? — вырвалось со злостью, — на каждое правило по десять штук.

Тишина библиотеки действовала на нервы. Единственное помещение в центральной части дома, в котором мне снисходительно разрешили появляться, давило на уши своим молчанием. Все два этажа, до отказа забитые всевозможными книгами.

Свет в комнату проникал сквозь купол потолка. Почти такой же, как в храме святого Илейна. В первый раз, завидев его, меня волной мурашек окатили воспоминания о том, как в злополучный день свадьбы на нас летело битое стекло и каменная крошка. Пришлось даже упрашивать слуг, чтобы письменный стол разместили между стеллажами, подальше от этого купола.

Я устало отбросила ручку и навалилась на спинку стула. Под закрытыми веками мыльными пузырями расходились разноцветные пятна. Пять часов, проведенных за учебником по грамматике, отзывались в теле ломотой и неприятной тяжестью. Наверное, нечто похожее я могла бы проживать каждый вечер, если бы мне позволили учиться в академии.

Но вместо книг по травологии и основам анатомии под носом покоились пыльные словари и исписанные с двух сторон письма с пометками. Кажется, Корвину это даже доставляло удовольствие — интеллектуально унижать меня своими правками и комментариями.

Отец долгих семь лет провел на южной границе, врачуя раны миданских солдат. Там он и обучился риаданскому, перенимая знания у местных. По его рассказам, мелкие городки, оттесненные от остальной части страны горными хребтами, выживали исключительно за счет торговли. А торговали они с такими же мелкими, неприметными городками драконьей империи. Тайно, разумеется, в обход официального закона, с молчаливого разрешения местных властей. Языки в тех землях за годы тесных взаимоотношений так перемешались, что свободная драконья речь среди горожан ни у кого не вызывала удивления.

Даже спустя время, женившись и сменив место проживания, отец все равно продолжал практиковать риаданский дома, а позже настоял на том, чтобы и мы с Сагой начали его изучать. На вопросы “почему” и “зачем” он неизменно отвечал: знания не бывают бесполезными, никогда не угадаешь, где и в какой момент они могут пригодиться. Возможно, уже тогда он терпеливо выстраивал план по налаживанию связей с драконьим народом.

— Стратег несчастный, — с бессильной злостью сорвалось с губ.

Учебников в нашем распоряжении не было, а знания отца, полученные за годы службы, как теперь выяснилось, не покрывали всех потребностей. Потому самый жесткий удар пришелся на грамматику, будь она трижды проклята.

За спиной со скрипом приоткрылась дверь, впуская в помещение юркий сквозняк. Исписанные листы недовольно зашелестели в ответ на это.

— Вам пора сделать перерыв, — зазвенел тонкий голосок служанки.

— И правда.

Уна прервала мои попытки навести на столе порядок и принялась сама прилежно укладывать книги стопкой.

— Через час прибудет доктор Редридж.

— Так скоро?

Кажется, я совсем потеряла счет времени. В библиотеке, отрезанной от остального дома завесой тишины и спокойствия, оно будто останавливалось вовсе. То были приятные мгновения, если уж быть откровенной, — моменты единения с собой, когда почти удавалось забыть где я и по какой причине здесь нахожусь.

— И еще господин велел передать вам это.

В руках оказался вдвое сложенный листок. Новое послание от мужа.

Надо же, на сей раз он даже смилостивился над моей гордыней и перешел на риаданский язык. Неужели новости о приезде доктора побудили его заткнуть тщеславие, рвущееся сквозь строки, и снизойти до холодной вежливости?

Сегодня он только сдержанно подчеркнул скромные успехи последних двух писем, в привычной снисходительной манере отметил несколько особо грубых ошибок и…

Я запнулась, не веря своим глазам. Затем перечитала еще раз. Ну, не мог же он в самом деле в здравом уме добровольно предложить такое.

Заметив недоумение, написанное на моем лице, Уна встревоженно оторвалась от наведения порядка и уточнила:

— Хотите, чтобы я передала господину ваш ответ?

— Нет, — взгляд еще раз прошелся по последним строкам письма, — я сама. Сегодня за ужином.

— Он пригласил вас на ужин? — с искренним удивлением вспыхнула она.

Похоже, Уна позволила себе лишнее, ведь в одно мгновение интерес сполз с ее побледневшего лица, а она тут же поспешила исправиться:

— Простите, это было не вежливо.

— Нет, вовсе нет, — заверила я, качая головой, — это и правда неожиданно. Уж не заболел ли он часом…

Глава 5. Часть 2

— Порез хорошо зажил, — удовлетворенно заключил доктор Редридж, осматривая оформившийся шрам, — ожог, как вижу, тоже почти сошел.

В моих покоях витал запах морозного дня и нагретой кожи. Не самое привычное сочетание. За окном ветер игрался с острыми крупинкам снега, подбрасывая и закручивая их в воронки.

Пока я с ленивым интересом следила за тем, как солнце отбрасывает на сугробах яркие блики, доктор Редридж с исключительной дотошностью проходился взглядом по моим увечьям.

— Ваша мазь оказалась крайне полезной, — отметила я, скрывая запястье под рукавом теплого домашнего платья.

— Разумеется. По части ожогов я большой специалист.

— Не думала, что драконьему доктору могут понадобиться такие познания, — чуть поразмыслив, я решила объясниться, — ведь… ваши сородичи невосприимчивы к огню.

— Это так, — терпеливо отозвался Редридж, — однако другие виды крайне плохо переносят высокие температуры. А от пленников мало толку, если ожоги не позволяют им говорить.

Выражение его лица стало вдруг совершенно нечитаемым. Привычная мягкость зачерствела, черты заострились, а длинные ресницы отбросили на впалые щеки мрачные тени.

Меня пробрал озноб: отчего-то о пленниках я и не подумала.

Редридж тряхнул головой, сбивая наваждение.

— К несчастью, сегодня я ограничен во времени, поэтому предлагаю приступить к самой неприятной части осмотра.

Как бы мне ни хотелось оттянуть эту унизительную процедуру, пришлось повиноваться. Прохладный воздух комнаты неприятно коснулся обнаженных ног, едва подол слоями ткани собрался на животе.

— Что за срочность, если не секрет?

Попытка заполнить неловкую паузу дежурным диалогом отзывалась в грудной клетке частыми ударами сердца. Лежать на спине перед мужчиной вот так, с обнаженными бедрами и широко расставленными ногами…

Богиня, в большем стеснении я не ощущала себя еще никогда. Пускай он и доктор и интересовала я его исключительно с медицинской точки зрения, чувство неловкости и стыда так и обдавало жаром лоб и щеки.

— Боюсь, господин Де Найт не одобрит моей откровенности.

— А если я поклянусь никому не рассказывать? — я приподнялась на локтях, чтобы рассмотреть Редриджа, — кому как не вам знать, что ведьмы клятвами не разбрасываются.

Его осторожные прикосновения там, внизу, отзывались только неприятным чувством щекотки, от которого хотелось невольно увернуться и крепко скиснуть колени. Каким образом я собиралась терпеть проклятую консумацию, не хотелось даже думать. Одна лишь мысль, что мне предстоит вынести в скором времени, разгоняла по венам колкий холод ужаса.

Была ли то банальная жалость или искреннее желание поделиться хоть с кем-то тревожными новостями, Редридж неожиданно сорвался на тихое откровение:

— Сегодня ночью к берегам Порт-Марии, — он оглянулся на меня и поспешил объяснить, — это довольно крупный торговый город в южной провинции. Так вот, к его берегам причалил неизвестный корабль. Опознать его не смогли, экипаж отказывался выходить на связь.

Едва он окончил с манипуляциями ниже пояса, как рядом раздался звонкий стук пробирок и склянок с незнакомым содержимым.

— Как оказалось позже, трюмы корабля были доверху набиты бочками с “поцелуем Лисанны”. Это такой…

— Яд, — закончила за него я севшим голосом, — да, он нам знаком не понаслышке. От него быстро отекает слизистая и кожа покрывается гнойными волдырями.

— Верно, — Редридж встряхнул одну из склянок, отчего ее содержимое с бледно-розового сменило цвет на глубокий синий, — особенно много проблем от его паров. Случилась диверсия, корабль рванул прямо в порту, а все содержимое его трюмов оказалось в воздухе над городом.

По совести мне стоило бы ощутить шок или ужас от произошедшего. Прочувствовать всю чудовищность момента, испытать жалость, но… не получалось. Бесконечная череда войн стала пугающей обыденностью, а подобные трагедии — отвратительным, но ожидаемым следствием. Кололо сердце только от понимания, что среди пострадавших могли оказаться ни в чем неповинные дети.

— Говорят, счет погибшим идет уже на сотни. Правда часть тел загадочным образом просто исчезла.

А значить это могло то, что корабль был не миданскими. Яд — эффективное оружие против драконьего народа, и мы не брезговали использовать его во время столкновений, но мертвые тела нас никогда не интересовали.

— Кто-то решил пополнить армию умертвий.

Я поджала губы и уставилась в окно. День и без того обещал быть не самым приятным, а с этими новостями рисковал стать и вовсе паршивым.

— Вероятно, что так. Обыск тоннелей под городом еще не проводили, но похоже трупы вывозили именно по ним.

— Некромантам уважение к смерти не знакомо.

Кажется, единственная вещь во вселенной, которую безраздельно разделяли ведьмы и драконы, заключалась во взаимной ненависти к дельцам смерти и их дрянному ремеслу.

— По одиночке нам эту войну не выиграть, — во внезапном приступе откровенности сознался Редридж, — не против такого врага.

Похоже, он и правда в это верил. В его словах зрело здравое зерно, но при сложившихся обстоятельствах сложно было вообразить, каким образом ради общего светлого будущего мы вообще сможем переступить через шесть сотен лет взаимных упреков и обид. Драконы слишком гордые для того, чтобы признать свои ошибки. Ведьмы слишком мстительные, для того, чтобы просто сойти с пути возмездия.

Глава 5. Часть 3

Куски еды медленно, почти со скрежетом пролезали вниз по пищеводу. Аппетита, как и желания находиться здесь совсем не было. До нелепого огромная столовая, утопленная в глубине дома, с этим длинным каменным столом больше напоминала храм для отступников с жертвенным алтарем по центру. Бездушный белый мрамор, покрытый сетью черных жил отдавал могильным холодом. Прогреть его не могли даже три жарко растопленных камина.

Неудивительно, отчего чувство угнетенности и одиночества медленно обгладывало кости, пока длился весь этот спектакль под названием “семейный ужин”.

— Как продвигается изучение нашего языка?

Вопросы Корвин задавал экономно и крайне взвешенно, словно вальсировал на минном поле. Большую часть времени он и вовсе старался молчать, чем только методично повышал градус неловкости.

— Могло быть и лучше, — в тон ему сухо ответила я, — если бы не ваши глаголы.

— Что не так с нашими глаголами?

Терпкий глоток вина на миг развеял застрявший внутри холод.

— Видимо, вы не слишком жалуете правила, если на каждое из них у вас по сотне исключений.

В ответ послышалась усмешка. Такая же бездушная и абсолютно фальшивая, как и весь этот проклятый ужин.

— Да, наш язык требует чуть больше стараний, чем миданский.

Нож со скрежетом проехался по тарелке, когда руки попытались пустить раздражение на разделывание отбивной. Куда же без бахвальства и попыток придать важности вещам, которые вообще лишены смысла.

— Странно даже, — отметил Корвин, отпивая из своего бокала, — а твой отец уверял, что ты прекрасно знаешь риаданский.

Если мы оба хотели дожить до конца трапезы без серьезных увечий, стоило бы просто оставить его замечание без внимания, что я и сделала. Вскоре огромное, тонущее в полумраке помещение вновь заполнила тишина. Треск поленьев в камине едва рассеивал общую атмосферу меланхолии и откровенной скуки.

— Все это обязательно?

Вопрос вырвался наружу совершенно неожиданно, по чистой инерции. Смятение, написанное на лице Корвина, вынудило вновь открыть рот и растолковать вопрос:

— Этот ужин, неловкое молчание — нам обязательно это делать перед… — я подавилась словами, тяжело втянула открытым ртом воздух и продолжила, — проклятой консумацией.

Куда милосерднее было бы, если бы я вообще не видела его лица при свете ламп. За месяц, что мы провели порознь, его черты почти стерлись из памяти. В темноте под покровом ночи несколько минут унижений могли бы стать чуть менее невыносимыми, если бы не весь этот идиотский официоз и непонятное мне желание наладить контакт таким странным образом. Да и нужно ли было его налаживать?

Он неторопливо отодвинул от себя тарелку и потянулся к салфетке, упрямо глядя куда угодно, но не на меня. В простой, белой рубашке с рукавами, закатанными по локоть, издали Корвин даже напоминал обычного смертного. Без раздражающего высокомерия, без драконьей напыщенности — уставшего, ссутуленного под весом проблем человека. Отблески пламени играли в его золотых волосах, роняли тени на лицо и обрисовывали бледные росчерки шрамов на левой руке.

Всего на мгновение за идеальным фасадом показался истинный облик моего мужа. Но мираж быстро рассеялся и на смену ему вернулась маска гордыни.

— Мне хотелось удостовериться, что ты в курсе, как это происходит.

Я давно оставила попытки осилить драконью порцию мяса, а если бы и продолжила, непременно подавилась бы от этой небрежно брошенной фразы.

— А что, у вас, драконов, процесс спаривания проходит как-то иначе?

Их анатомия имела мало различий с нашей. Разве что бедра у дракониц были значительно шире на случай появления детей с заложенными отростками крыльев. Мужчин драконов от ведьмаков и вовсе отличал разве что размер достоинства, но и это, вполне возможно, могло оказаться обычным мифом, разосланным с ветром по всему континенту.

— В любом случае, — пытаясь сдержать дрожь в голосе, как можно спокойнее ответила я, — мое дело за малым.

То, что происходило между мной и одним парнем из соседнего дома вдали от посторонних глаз, больше походило на ребячество. Он слюняво и не особо умело шерудил языком у меня под юбкой, иногда включая в процесс пальцы, отчего и сам быстро и без моего участия достигал разрядки. Затем со счастливой улыбкой он поспешно натягивал штаны и просил никому о случившемся не рассказывать. На полноценный опыт это не тянуло, и потому, к своему большому разочарованию, мужу я доставалась практически нетронутой. Как боевой трофей.

Возможно, я слишком громко думала, возможно, мысли о неудавшемся опыте и без этого были открыто написаны на лице, но со стороны Корвина донеслось внезапное:

— Знаешь, мне ведь наплевать, был ли у тебя кто-то до меня.

Слова ударили больнее пощечины. Прозвучало как обвинение, прикрытое напускным безразличием.

— Тогда зачем спрашивать, если для тебя разницы нет? — со злостью вырвалось в ответ.

Корвин предпочел схватиться за бокал, чтобы утопить слова в вине. Я поступила тем же образом.

— Забавно, как складывается порою жизнь, — наконец отозвался он, отстраненно глядя в ярко полыхающее пламя камина, — не думал, что свяжу жизнь с гребанной ведьмой.

Глава 6. Часть 1

С гор медленно стекали холодные сумерки. Последствия ссоры еще пульсировали в венах остаточным жаром, но даже это не спасало от мелкой, разбивающей дрожи. Он сказал, что не убивал тех ведьм, более того, кажется, его всерьез оскорбило мое обвинение. Линии глубоких трещин на столе твердили, что это может оказаться правдой, что он… Богиня, нет! Я не стану искать оправданий для его поведения. По крайней мере, не сегодня.

Единственным источником света в моих покоях сегодня служил камин. Чем ярче горел огонь, тем глубже становились вокруг тени. Оно и к лучшему. Темнота скроет уродство происходящего.

Одну руку тяготил откупоренный флакон, оставленный Редриджем перед уходом. Вторая сжимала опустошенный стакан. Не больше трех капель за раз, так он сказал. Сам эликсир не имел ни вкуса ни запаха, да и особого эффекта в теле я не ощутила.

О том, что вот-вот должно случиться, я пыталась не думать… Пыталась и терпела крах. На чем бы ни старалась сосредоточиться одна часть сознания, другая — та, что на повторе прокручивала тревожные мысли — вопила вдвое громче. Хотелось от всей души садануть себя по голове, лишь бы вытряхнуть назойливый шепот, требующий подскакивать с места и беспокойно метаться по комнате.

Вскоре после ужина в комнате появилась Уна и, чуть краснея, сообщила, что поможет подготовиться. В руках у нее покоились свежие полотенца, корзинка с душистыми маслами и острое лезвие бритвы, при виде которого весь с трудом утрамбованный ужин запросился наружу.

— Зачем это? — с затаившимся негодованием прошипела я, буквально чувствуя, как гнев клокочет где-то в горле.

— Так принято, — отозвалась Уна и я готова была поклясться, за эти слова она испытывала стыд, — наших женщин специально готовят к первой ночи, это целый ритуал очищения. Да и… — она запнулась, отведя глаза себе под ноги, — ко всем последующим ночам с господином тоже.

На языке с желчью вертелись ругательства.

Вот значит как… Меня надлежало лишить всех волос ниже шеи, залить ароматическими маслами и подложить под ноги хозяина, чтобы тот чувствовал чуть меньше отвращения, когда будет ко мне притрагиваться. Будто стоит ему ощутить малейшее несовершенство на коже и весь боевой настрой тут же собьется.

— Я не драконица, обойдусь и без этого.

Уна подняла на меня умоляющий взгляд. Разумеется… Разумеется мой отказ не рассматривался как весомый аргумент против всего происходящего. Когда вообще кого-то в последний раз искренне интересовало мое мнение?

Наружу, сквозь воющее под кожей чувство безнадеги вырвался тяжелый вздох:

— Убери бритву, она не понадобится.

О лишней растительности на теле я позаботилась еще лет в семнадцать, когда стащила у мамы гримуар и отыскала в нем подходящий рецепт. От проклятой мази с ядом квибера боль была такой, что хотелось снять с себя кожу и швырнуть ту в огонь. Волыдри и покраснения сходили с тела еще пару месяцев, зато вопрос гладкой кожи был навсегда закрыт.

Теперь едва не выть хотелось от досады. Я сделала ровно то, чего от меня ожидали, сама того не понимая, и это до слепящей ярости перед глазами бесило.

— Я налью ванну, — с видимым облегчением кивнула Уна и поспешила скрыться за тяжелой дверью.

Количество всевозможных отдушек и пряных масел, щедро разбавленных в воде, не принесло ничего, кроме страшной головной боли. После водных процедур Уна с крайней педантичностью разгладила каждую прядь на голове щеткой и помогла облачиться в ночную сорочку. Шелковую, с кружевами, вопяще-вычурную и обтягивающую.

Со мной Уна старалась лишний раз не разговаривать, да и в глаза смотреть опасалась, возможно, догадываясь, какие слова вертятся у меня на языке.

Оставшись в комнате в одиночестве, я поспешила распахнуть настежь окно, чтобы выветрить злополучный запах отдушек и масел. Холодный почти зимний воздух мазнул по распаренной коже и ненадолго привел в чувства. Отчего-то до боли в груди захотелось выпорхнуть в окно вместе с ветром, но проклятый железный браслет на руке вынуждал послушно закрывать деревянные створки и плотно запахивать шторы.

В конечном счете бесконечные хождения по комнате закончились у изножья кровати. Я тяжело навалилась на высокий матрас и принялась барабанить пальцем по покрывалу в так секундной стрелке каминных часов. Понимание, что именно таила в себе загадочная склянка доктора Редриджа, начало медленно доходить до сознания вместе с новыми ощущениями в теле.

Мягкая ткань ночнушки натянулась на заметно потяжелевшей груди, на что ощутимо реагировали напрягшиеся соски. Низ живота настойчиво потянуло. Кожа и вовсе, словно истончившись до предела, стала остро чувствовать любое колебание воздуха.

К щекам прилила кровь. Вот, значит, каким способом он решил облегчить неприятные ощущения…

Возбуждение, смешанное с чувством стыда и отвращения, отзывалось предательской пульсацией внизу. И чем яростнее мозг стремился стереть из памяти взбешенное лицо Корвина, вставшее перед глазами, тем сильнее стягивалась внутри невидимая пружина. Похоже сознание под действием эликсира переставало различать ненависть и желание.

Проклятый драконий доктор.

Я гулко втянула ртом воздух и зажмурилась. Сердце бешено громыхало в ушах. Нужно успокоиться, взять себя в руки, выдохнуть… Вдохнуть… И снова выдохнуть… И так до тех пор, пока не кончится действие проклятого зелья.

Глава 6. Часть 2

Тишина между нами больше походила на пытку. Он раздражающе медлил у входа, я стискивала в кулак покрывало и невидяще созерцала открытый огонь. Напряжение давило на грудную клетку и виски.

Нарушить затянувшееся молчание я решилась первой:

— Прости. Я не должна была так реагировать.

По правде говоря, виноватой я себя не считала, во всяком случае, не до конца. Но умение вовремя поступаться гордостью и делать первый шаг всегда ценилось в моей семье выше принципов.

Широкий разворот плеч, облаченных в свежую рубашку, заслонил от меня свет камина. Тени скрывали черты лица и его выражение было теперь абсолютно нечитаемым.

— Да, не должна, — послышался равнодушный упрек.

Было бы глупо надеяться на ответные извинения. Драконы слишком гордые для того, чтобы их приносить.

Его присутствие в такой опасной близости отзывалось во всем теле короткими, болезненными импульсами. Как и тогда, у алтаря, хотелось невольно отстраниться, выкрасть спасительное пространство. Страх закладывал уши и тугой удавкой стягивал горло. В момент, когда настала пора действовать, тело застыло в оцепенении.

Кажется, я даже не дышала, когда его руки без всяких усилий подхватили меня под бедра и усадили на кровать. Время взаимных колкостей истекло, да и слова для них закончились.

По спине прокатился озноб, едва он втиснулся меж разведенных ног и стянул податливую ткань сорочки с коленей к животу. Прикосновения Корвина я едва ощущала, даже чувствительной до последней поры кожей. Кажется, он старался сократить телесный контакт до возможного минимума. Все это было ему в равной степени ненавистно, и мне не требовалось видеть его лицо, чтобы это подтвердить.

Сбивчивое, горячее дыхание скользило по оголенным ключицам и шее. В глубоком разрезе его рубашки часто вздымалась сильная, мускулистая грудь. Пружина внутри со скрежетом затянулась еще сильнее. От этой вынужденной близости воздух между нашими телами сгущался и тяжелел, словно я пыталась вдохнуть ядовитые пары ртути. Не в силах больше терпеть, я просто отвернулась и покорно опустилась на покрывало.

Не так я представляла себе первый раз. Не в этой неловкой, напряженной тишине, не в тысячах лиг от дома в самом сердце риаданской империи, и не с ненавистным драконом, чьей женой стала не по своей воле.

Первый аккуратный толчок навстречу яркими искрами вспыхнул перед глазами. Тело на внезапное вторжение ответило спазмом, сжимающим мышцы, пока те не стали каменными.

Вдох и выдох. Сопротивляться нельзя, только сделаю хуже.

Перед глазами живо рисовался образ тряпичной куклы — игрушки, лишенной крепкого каркаса скелета — мягкой, покорной и бесформенной. Я должна была стать ей, если не хотела затягивать пытку еще на несколько бесконечно долгих мгновений.

Второй толчок, более напористый, более смелый, отозвался внутри чувством стеснения и наполненности. Непривычное, давящее ощущение, которое доставляло дискомфорт. Боли, однако, не было, только чувство стыда и усталости. Хотелось поскорее с этим покончить.

Попытки отстраниться от происходящего медленно, нить за нитью вытягивали сознание из тела. Лишенное оболочки, оно метнулось в дальний угол комнаты и тихо затаилось в ожидании. Ни чувств, ни желаний, ни эмоций, одна оголенная суть.

Молча, без всяких упреков, оно наблюдало за всем со стороны. Видело крепкую, облаченную в домашнюю рубашку спину, оголенные девичьи ноги, крепко опирающиеся на изножье кровати, мужские, сильные руки, стискивающие покрывало в кулак. Вынужденное столкновение двух тел было лишено и капли страсти и больше походило на добровольную пытку, которую без права выбора приходится терпеть.

На последних толчках я ощутила чужое нарастающее нетерпение. Пара затянувшихся секунд и напряжение внутри оборвалось иссушающей пульсацией. И, кажется, на этом все. Корвин резко отстранился и без лишних слов широкими шагами вылетел прочь из комнаты.

Сознание по крупице возвращалось в тело. Легкое покалывание в пальцах, стеснение в груди, запах смолы и лавандовой отдушки в носу. Я вновь чувствовала, как грудная клетка расправляется от каждого вдоха, а соски продолжают реагировать на мягкую ткань, чувствовала, как расходится кровь от затекших ног и как капли семени щекотно скользят по внутренней стороне бедер.

Все казалось таким реальным, таким пугающе настоящим, а мозг все никак не желал принимать мысль, что это тело мое. Теперь оно казалось чужим, грязным, испорченным, и находиться в нем было невыносимо.

Я перевалилась на бок, обхватила себя руками и спрятала лицо в покрывало. Слез не было, одно только, разъедающее душу чувство опустошения.

Глава 7. Часть 1

Корвин

Мимо проносились десятки нарисованных лиц — угрюмые, властные, уродливые и раздражающе красивые. Все, как одно, смотрели с портретов с осуждением, а гребаный коридор все не заканчивался. Воздух в легких сгорал быстрее, чем успевал как следует их расправить.

На руке назойливо вибрировал железный браслет. Сорвать бы его, швырнуть в дальний угол, а лучше расплавить, стиснув в кулак. Сил на это уйдет немерено, но воли точно хватит. Плевать, даже если ради того, чтобы его снять, придется переломать себе все кости на запястье.

Перед глазами распластанное, безвольное тело: пустой отрешенный взгляд, белая, лишенная оттенков кожа, сухие губы, бесшумно хватающие воздух. Как ни хотелось за все проведенные рядом с ней недели сбить эту раздражающую спесь, от такой покорности и смирения к горлу подкатывала желчь.

Она не сопротивлялась, даже не предпринимала попыток. И это ее проклятое молчание било под ребра больнее любых слов. Куда же делась вся хваленая ведьмачья бравада? Куда делся вызов во взгляде? И почему после всего случившегося тошно только от самого себя?

“Не думала, что по вечерам буду обмениваться любезностями с мясником”, голос Оды, полный обиды и ненависти, ядом въедался в мозг.

Лабиринт коридоров и бесконечных лестниц окончился глубоко под землей. Здесь не водились слуги, не трещали камины, не ослепляли лампы или солнечный свет. За неприметной дверью скрывался грот с огромным каменным бассейном и водой, стекающей сюда из природных источников.

Под кожей кипела кровь, все яростнее и ощутимее. Если не остыну, если не останусь хоть на мгновение один, в тишине и прохладе…

“Брак с имперским палачом не переплюнет ни одна твоя идея”.

Наплевав на все, я спустился по скользким ступеням купели как есть, в одежде. На каждый шаг вода с недовольством шипела и принималась бурлить, взмывая в воздух лентами пара. Ступни обхватил долгожданный холод. Затем колени, бедра, живот и грудь… Мелкая капель, снарядами летящая с влажного потолка, словно настоящий тропический дождь, перебивала нарастающий в ушах гул.

Стенки черепа трещали под напором мыслей. Пестрые, отрывочные сцены, обрывки фраз, голоса — мешанина образов и звуков пульсировала в висках острой болью. Нечто похожее я испытал в тот злополучный день, когда узнал о грандиозных планах отца и матери.

Глубокий, жадный вдох.

В одно мгновение мир вокруг оглох и ослеп. Под толщей холодной воды думать стало в разы легче.

Десять месяцев назад. Энверданская долина. Мидания

Морозный воздух резал глотку, прокладывая себе путь ко внутренностям. Довольно дерьмовая погода для начала весны. Будто сама земля здесь знала о вторжении и всеми силами пыталась сопротивляться, ожесточенно швыряя в лицо осколки льда и снега. Это почти не доставляло неудобств: большая часть отскакивалась от серебряной маски, но нет-нет, да сквозь прорези для глаз засыпался холодный песок, заставляя жмуриться.

Ночь стелилась над Энверданской долиной бархатным покрывалом, щедро усыпанном звездами, словно кто-то мелко раскрошил на него дорогой хрусталь. Темный ведьмачий храм посреди бесконечного белого пространства напоминал рваную дыру на листе бумаги. В узких бойницах древней каменной цитадели не горел ни единый лучик света. Ворота, у которых ветер щедро наращивал отвалы снега, оказались крепко заперты. Всякий, кто взглянул бы на него, решил бы, что место давно заброшено. Всякий, кому не знакомы ведьмачьи чары.

Магия окружила храм так плотно, что воздух вокруг невольно мерцал и потрескивал, стоило только приглядеться получше. Очертания обеих лун то и дело искажались, отбрасывая свет на прозрачный купол, надежно укрывающий самый крупный связующий узел между отдаленными регионами Мидании.

— Слишком тихо.

Брунер, затаившийся рядом, поддел края маски и смачно сплюнул на землю пережеванный табак. Он всегда любил занимать себе чем-нибудь рот, сидя в засаде. Раздражающая и не самая надежная привычка для того, кто, вообще-то не должен оставлять за собой следов. Но сегодня это было неважно. Сегодня он мог позволить себе некоторую небрежность, чтобы сбить напряжение. По крайней мере, его почти бесшумное чавканье раздражало куда меньше нервных тиков Стейна, бесконечных, тупых вопросов Ларка или молитв Вартейна.

— Тоже заметил? — усмехнулся я, растирая ладони.

Дебильная привычка Брунера вечно что-то жевать нивелировала потребность тела действовать особенно в моменты, когда все, что от него требовалось, — просто ждать. Его можно было понять, я ненавидел ждать, ненавидел высиживать в засаде, до боли в глазах вглядываясь вдаль в ожидании заветного сигнала.

Брунер крепче перехватил в руках винтовку и в который по счету раз перепроверил затвор.

— Ведьмы, наверное, что-то подозревают, если усилили барьер тишины, — буркнул он, шмыгая носом. — Не надо было доверять работу мальчишке. Не удивлюсь, если этот придурок исхитрится запутаться в собственных ногах, пока будет распечатывать для нас границы.

Глава 7. Часть 2

На фоне каменной стены храма вдалеке показалась тонкая, словно волос, золотистая линия света. Каждая мышцы в теле заныла в предвкушении так, что пришлось стиснуть зубы. Контроль и холодный рассудок — базовый минимум, чтобы выжить.

— Не вернусь через час…

— Да-да, — оборвал Брунер, упираясь прикладом в плечо, — уберемся отсюда без шума и пыли.

Отчитывать его за дерзкий тон и нахальство времени не оставалось, что, впрочем, не мешало сделать это показательно перед всем отрядом после того как вернемся в Риад. Все мысли сконцентрировались на трещине в защитном куполе храма, вокруг которой вибрировал воздух.

— Удачи, Де Найт, — бросил Брунер, и на сей раз пожелал это вполне искренне.

— Она мне не понадобится.

Сквозь укрытие из низкорослых кустов вдоль границы на северо-восток. Проскользить вниз по крутому склону, дальше перебежками между деревьями и короткий спринт до разлома. Я почти у цели.

Бедро до самого колена жгло острое лезвие меча. Руны, запечатанные в драгоценном сплаве, чуяли магию, нагреваясь. Рука выверенным движением обнажила клинок и всадила острие в тонкую линию разлома. Порой барьеры, ослабленные в достаточной степени, напоминали масло, сквозь которое меч проскальзывал мягко, не чувствуя сопротивления. Порой они были похожи на камень, о который срывалось лезвие, разбрызгивая по округе сноп искр. Сегодня он казался тончайшим шелком, рвущимся от одного неосторожного прикосновения. И эта податливость серьезно настораживала.

“Слишком тихо. Ведьмы, наверное, что-то подозревают”.

Мальчишка-послушник обещал приоткрыть завесу — оставить щелку для того, чтобы незаметно проскользнуть внутрь. Но такое место не могли оставить под настолько ничтожным слоем защиты, что лезвие вообще не находило препятствий. Дерьмовому ведьмаку со слабым флером магии не под силу сделать трещину настолько податливой. Если только ему не помогали.

Сука. Только этого и не хватало. Проблем. Не то, чтобы я их не ожидал, напротив: не возникни трудностей, появились бы закономерные вопросы. И все же до зубного скрежета не хотелось после трех месяцев тщательной подготовки, оказаться в ситуации, в которой Брунер с его паранойей может быть прав. Старика точно хватит приступ от слишком бурной радости.

На последнем десятке сантиметров под лезвием пролегла сеть золотых трещин — трещин, которые с угрожающей быстротой змеями расползались в стороны. Так быть, мать вашу, не должно. Ненавязчивое гудение магии переросло в угрожающий хруст, словно храм поместили в стеклянный шар с волшебным снегом и что есть сил саданули его об пол.

В наметившемся разломе показалось перепуганное лицо мальчонки, такое же серое, как и мантия, наброшенная на плечи. При виде меня тот попятился и едва не заскулил. При любых других обстоятельствах эта реакция не отозвалась бы внутри чем-то большим, чем дежурным раздражением, но послушник, чтоб его, заранее знал о моем присутствии.

— Какого хрена происходит? — защитная магия почти ласково мазнула по плечам, когда я пересек границу и ступил на землю храма, уже покрытую густой зеленью. — Что с куполом?

— Нас… они… — заблеял пацан, вжимаясь в каменную кладку стены с таким упорством, словно хотел в нее врасти, — уходите… Сейча…

Красная вспышка пролетела над плечом, врезаясь снопом искр в голову послушника. Раздалось ядовитое шипение. Белое лицо в буквальном смысле сползло с черепа, словно растаявший воск.

Сука. Гребанная кровавая магия.

Следующая вспышка полетела уже в меня. Рука среагировала быстрее: инстинктивно вскинула лезвие, отбивая атаку. Заклинание угодило в барьер, отчего по месту тут же разъехалась уродливая дыра.

— Ты.

Столько ненависти, столько ярости звучало в этом коротком слове. Жаркая смесь эмоций, что подстегивала крепче перехватывать в руке меч и усмехаться под непроницаемым забралом маски. Ведьмак в багровой мантии воздел руки, готовясь к атаке. За спиной послышались звуки выстрелов, угрожающе громкий треск защитного барьера и гулкие щелчки перебросов.

Видит Триада, я не хотел, чтобы эта ночь пропахла магией и кровью…

События при Энвердане в мельчайших деталях впечатались раскаленным клеймом в подкорку. Лежа там в сизых сумерках, среди сотен мертвых тел, вдыхая запах пороха, жженой плоти и крови, я, помнится, все никак не мог разглядеть за завесой дыма в маленьких прорезях оконных рам небо. Хотя бы тщедушный кусочек. Отчего-то это казалось мне важным — увидеть его напоследок, прежде чем закрыть глаза в последний раз.

Если бы не ведьмы… Если бы не эта долбанная случайность… Возможно, легенда об энверданском мяснике не появилась бы в ту злополучную ночь на свет.

Очнулся я уже в госпитале. Левая половина тела, стянутая бинтами, на любую попытку пошевелиться не отзывалась. Боли не было, ни капли, даже проклятого зуда или покалывания. Я не чувствовал вообще ничего. Только в голове змеей скользила мысль, что меня здесь быть не должно. Все закончилось в том гребанном храме, я умер. Определенно точно умер, я это чувствовал. Только душа почему-то отказывалась покинуть тело.

Глава 7. Часть 3

Гребанное все!

За окном с силой громыхнуло. Начало осени обрушилось на столицу затяжными, хоть и теплыми дождями. В столовой, тем временем, за яркой вспышкой молнии последовала напряженная тишина.

— Что за бред? Я готов вернуться.

Кажется, мой воинственный тон совсем не убедил ни мать, ни отца.

— Приказ уже отдан и заверен военным секретариатом.

От этих слов внутри с натугой затрещали едва зажившие кости. Как они смели скрыть это? Ведь оба прекрасно знали, что их попытки удержать меня в стенах дома обернутся только очередными скандалами и пустыми угрозами, от которых не было толку. Я бы все равно ушел, подвернись только повод.

Родительское предательство на вкус отдавало металлом. Совсем как кровь.

— Почему не сказал раньше? — едва контролируя закипающий внутри гнев, я с негодованием уставился на фигуру напротив.

— Знал, как ты отреагируешь, — спокойно ответил отец, срывая с вилки кусочек вяленого томата.

Зубы клацнули друг о друга, по телу от крепко стиснутых в кулак пальцев разошлась волна жара.

И так из раза в раз. Они всегда и все знали наперед, о чем не считали нужным ставить в известность. И если подобное отношение раньше вызывало едва ощутимую неприязнь, сейчас это воспринималось, по меньшей мере, как ржавый, зазубренный нож в спину. Забавно, как из года в год у них все лучше получалось игнорировать мое мнение и упрямо действовать, исходя только из личных интересов.

— Я свяжусь с командованием и попрошу меня восстановить…

— Все уже решено, — вклинилась мать, — к тому же, у нас на тебя другие планы.

Внутри обжигающе холодная волна гнева медленно пробиралась по сосудам, вызывая нервную дрожь. Ничего хорошего ее тон не сулил.

— Изволь поделиться.

— Брак, — обронил отец с таким бесстрастием, словно подобное предприятие было чем-то обыденным и мало удивительным.

Впрочем, в нашей семье так и было.

Желание удачно сосватать мне одну из жеманных благородных девиц из уважаемой семьи преследовало родителей с тех самых пор, как я научился ходить. Моя семья по понятным причинам отличалась от многих крайней избирательностью и будущие союзы планировала тщательно и заранее.

В какой-то момент за чередой бесперспективных вариантов наметился слабый луч надежды, что мне позволят определить спутницу самому, исходя из личных предпочтений. Но, как оказалось, луч этот был слишком тонким, слишком незначительным, чтобы на что-то повлиять.

Новости о браке не удивляли, но умудрялись каким-то образом дергать внутри невидимые нити, выводя из равновесия. На теле едва затянулись последние раны, в столице еще не отгремели новости о моем, чтоб его, “громком подвиге”, а родители уже готовы были с головой броситься в новую авантюру.

Разогретые злостью пальцы крепче стиснули серебряную вилку, отчего та принялась раскаляться. Я поднял глаза на отца и, стараясь придать голосу как можно больше безразличия, спросил:

— Что, нашлась подходящая кандидатка?

— Да, но боюсь, все не так просто, — отец упер локти в поверхность стола и, прежде чем продолжить, задумчиво нахмурился, — союз, о котором пойдет речь, не вполне законен.

Дальнейшие его слова принялись методично закручивать внутри тугие гайки, норовя вот-вот сорвать резьбу. Вся тщательно выстроенная линия обороны, все напускное спокойствие мигом затрещали по швам. Несчастная вилка под действием жара жалко покосилась и начала таять прямо на глазах, шлепаясь на каменную столешницу серебряными каплями.

В серьезность сказанного не получалось поверить, ведь больше все это походило на какую-то жестокую, неладно сложенную шутку. Тон отца, однако, не оставлял места сомнениям, как и непроницаемое лицо матери, лишенное какого-либо намека на улыбку.

— Вы, блять, серьезно?! — наплевав на остатки приличий, выкрикнул я.

— Вполне. И изволь выбирать выражения.

Звон в ушах перебил все прочие звуки, даже уверенный голос отца, который продолжал с упоением вещать что-то про грандиозные перспективы для всей семьи.

Твою мать!

Брак с гребаной ведьмой. С настоящей, блять, ведьмой! С существом меньше всего подходящим для планирования семьи. С жестоким, отвратительным созданием, которому абсолютно чужда жалость и сострадание.

Я видел своими глазами, на что способна их порода на поле боя. Видел, как под напором магии рвется в клочья плоть, как раскалывается на части сознание, вынуждая солдат нападать на товарищей, как медленно выедают жизнь из тела проклятия. Мысль о том, чтобы связать себя браком с этой тварью… о том, чтобы зачать ребенка…

Тяжесть новостей весом с поездной состав расплющила органы и раскрошила в пыль кости. Слова, что крутились на языке готовы были выплеснуться наружу вместе с языками пламени. Непередаваемое ощущение, словно с жадностью хлебнул керосина.

— Это госизмена, — с трудом выдавил я, едва открывая рот, — и ересь высшего порядка. Вы хоть понимаете, что собираетесь сделать?

— А ты понимаешь, какой статус приобретет наша семья, если родится ребенок с пробужденной драконьей сутью? Сколько веков мы пытались, искали варианты, прибегали к чудовищным вещам, чтобы разжечь пламя, и тщетно. Мы испробовали практически все… — отец тяжело, на выдохе выдавил, — кроме кровавой магии. Знаю, это рисковано, незаконно, но… Если все получится, наша семья…

Глава 7. Часть 4

Утро, а если точнее, глубокий день встретил угрюмой серостью за окном. За ночь снег скрыл сад и все прилегающие территории под белыми чехлами. Ветер одиноко стенал в каминной трубе и от скуки сбрасывал колкие снежинки с верхушек кипарисов.

Поздний завтрак по моей просьбе подали в кабинет. Идея забить угнетающую пустоту в мыслях работой обернулась провалом. Буквы разъезжались в разные стороны, слова теряли смысл и отказывались складываться в предложения. Содержание писем и отчетов приходилось перечитывать несколько раз, чтобы уловить примерную суть. Воспаленный без нормального сна мозг с трудом пережевывал новую информацию.

В конечном счете, попытки заполнить бреши делами закончились бестолковым созерцанием свинцово-серой гряды облаков, накрывающей поместье.

Пальцы безотчетно скользили по холодному металлу браслета. Сегодня он безмолвствовал, по крайней мере, пока. Стоит думать, под окончание вечера изводящая вибрация начнет вновь пробивать руку до кости. Будто, мать вашу, и без нее не было очевидно, в каких настроениях пребывала ведьма после всего случившегося.

Тревожить браслет могла любая сильная реакция будь то боль, злость или страх, но быть тому причиной приятного мало. Да и себя теперь приходилось чрезмерно контролировать, чтобы ненароком не передать истинных эмоций через проклятую связующую нить.

Работа сегодня не задалась с самого начала. Бесконечный поток сообщений пестрил тревожными сведениями о том, как неумолимо с каждым днем сдвигается линия фронта.

Пускай стычки с ведьмами в последнее время практически сошли на нет, второй, куда более опасный враг, методично и вероломно откусывал все больше и больше территорий. Недавний взрыв корабля в Порт-Марии только лишнее тому подтверждение.

И пока кто-то прямо сейчас отстаивал наши границы ценой собственной жизни, я, чтоб его, не мог даже сосредоточиться на несчастных бумагах.

Мысли то и дело норовили ускользнуть в другое русло, к менее насущным темам. К ожиданию вечера и новой встречи в терзающей тишине, к тому, как после этого, мы собирались смотреть друг другу в глаза, к необъятному чувству предательства, разрастающегося в груди.

Три месяца назад. Новый Риад

После злополучного ужина я вылетел под проливной дождь и двинулся хорошо знакомым маршрутом в восточную часть города — торговый квартал. Тогда лучшим выходом для себя я видел паскудное и крайне трусливое бегство. Пускай не от семьи, а всего лишь из столовой, чтобы затаиться на время и переждать бурю.

В небольшом зажиточном домишке, тесно зажатом между такими же не примечательными двухэтажными постройками, горел, зазывая, теплый свет. На торопливый стук в дверь ответили почти сразу же, будто неведомым образом знали заранее, что я появлюсь. В проеме возникла облаченная в простое домашнее платье девушка с длинной косой и удивительно большими зелеными глазами.

— Корвин, что ты тут…

Беата, такая раняще красивая и чуть растрепанная от работы. При виде нее под каркасом ребер против воли заскрежетало.

— Во имя всех Опаленных, что с тобой случилось? — ее глаза широко распахнулись в изумлении. — Ты весь дрожишь!

Плечи беспощадно пробивали холодные капли дождя. Жар, нахлынувший во время разговора с матерью и отцом, еще бурлил в крови, отчего тело опутывали ленты пара.

— Надо поговорить.

В крохотном коридоре пахло пряными травами и пылью. В узком пространстве стены невольно давили на сознание так, что начинало ломить виски.

— В чем дело? Что-то случилось?

Воздух в доме казался тяжелым и сухими. Сколько бы ни пытался вдохнуть, как бы ни старался ослабить давление в груди, кислорода упрямо не хватало.

Что я должен был ей сказать? Правду? Что родительское тщеславие вынудит меня взять в жены гребаную ведьму? Что все мои пылкие признания в любви и обещания связать нас однажды узами брака оказались пустой брехней?

— Я… — слова в глотке резали больнее осколков стекла, — нам надо расстаться.

— На время? Ты снова отправишься на фронт?

Наивная. Хотелось с досадой усмехнуться на такой невинный вопрос. Она слишком мне доверяла, чтобы подозревать худшее, и от этого говорить становилось только сложнее.

— Нет, навсегда. Я… просто я должен.

Беата и впрямь не отличалась знатным происхождением или высоким положением в обществе. Дочь торговца вращалась совершенно в других кругах и, казалось, вообще не должна была попасться на моем пути.

Родители не верили во взаимную искренность. На любую жаркую речь о том, что любовь между нами самая настоящая, закатывали глаза и обвиняли в беспечности. Брак, не представляющий большей ценности, чем простые и искренние чувства, в роде Де Найтов ценились меньше куска хозяйственного мыла.

— Слушай… — Она сделала шаг в мою сторону, протянула руку и тут же осеклась. — Я понимаю. Я правда понимаю, и не виню тебя.

— А должна бы, — с горькой иронией вырвалось в ответ.

Беата всегда отличалась от многих той тихой кротостью, какой недоставало ни одному члену моей ненормальной семьи. Она редко спорила и еще реже ввязывалась в конфликты. Порой такая пассивность и неспособность отстаивать свою позицию по-настоящему раздражала. Как сейчас, например.

Глава 8. Часть 1

Он приходил еще три раза. Три невыносимо мучительных раза. И в каждый из них пропасть между нами расширялась, обнажая новые, доселе неизведанные глубины. Мы не говорили, не тратили на это время, не смотрели друг на друга, и лишний раз старались не соприкасаться.

Мысли приноровились взмывать под потолок, едва тело ощущало толчок навстречу. Они отрешенно плавали в складках балдахина, обрисовывая и запоминая каждую деталь. Взору открывались тайные, едва заметные изъяны: царапины и мелкие трещины на деревянных перекладинах, нарушенная симметрия узора на полупрозрачной ткани, серый налет пыли на резном орнаменте балок.

Долго это не длилось, если верить часам, хоть порою миг казался вечностью. И каждый раз все проходило по одному сценарию: скрип двери, шорох одежды, влажные звуки столкновения двух тел и тяжелая поступь удаляющихся прочь шагов. А затем тишина — громкая и одинокая.

— Вы совсем не притронулись к еде.

Уна едва различимым светлым пятном порхала по комнате, доводя строгий порядок до идеального. Несколько платьев, которые я отказалась сегодня надевать, она с въедливой дотошностью разглаживала на вешалке, прежде чем убрать обратно в гардеробную.

— Нет аппетита.

— За четыре дня вы почти ничего не съели. Не говоря уже о том, что вы еще ни разу не выпили ни одного снадобья доктора Редриджа. Так нельзя. Вам нужны силы.

Как раз их на ответ у меня и не хватало.

После того непредвиденного эффекта, что я получила от склянки с бледно-голубой жидкостью, притрагиваться к другим флаконам не возникало ни малейшего желания. И даже если Уна на свой страх и риск пыталась подлить что-то из запасов Редриджа мне в еду или напитки тайком, успехом ее предприятие не оборачивалось.

Убедить организм в том, что ему жизненно необходима пища, никак не удавалось. Кажется, за прошедшие дни он попросту сдался. От одного запаха мяса язык приставал к небу, а мышцы живота сжимались, выталкивая содержимое желудка обратно. И, благослови Богиня, если так проявляла себя заветная беременность. Хоть по всем известным мне правилам для подобных симптомов прошло слишком мало времени.

С последней ночи от Корвина не было никаких вестей. Если не считать дрожи в железном браслете, что оставалась после каждого его ухода. Разверзшаяся за эти дни пропасть отбивала всякое желание видеть его, слышать о нем или хоть как-то вспоминать. Возможно, новый порядок общения в виде обязательных встреч раз в месяц не так уж и плохо ложился на наш брак.

Но стоило только аккуратно коснуться этих мыслей, как голос Уны развеял мираж:

— Вам письмо. От вашей сестры.

В грудь вонзился невидимый кинжал. Все, как он и обещал — через пару недель.

Этот полный великодушия жест больше походил на откуп, поощрение за прилежное поведение в постели, отчего становилось откровенно гадко. Но даже невзирая на грязную подноготную, рука уже тянулась в ожидании заветного письма. Если такова плата за все пережитое, что ж, я смиренно готова ее принять.

— Но я отдам вам его как только вы съедите завтрак.

Я удивленно воззрилась на служанку. От Уны, признаться честно, я подобного совсем не ожидала.

— Это что, шантаж?

Ей с большим трудом удавалось держать себя в руках и притворяться, будто голосок не дребезжит в нервном напряжении. Похвальная храбрость для маленькой ящерки.

— Если только так можно убедить вас поесть, — кивнула она, — вы сами не оставляете мне выбора.

Говорила она на полном серьезе и подкрепляла слова воинственной позой, важно уперев руки в бока. Похоже спорить с ней было и правда бесполезно.

— Что ж…

Я окинула взором поднос с завтраком, выискивая в бурном разнообразии еды что-то, на что не пришлось бы тратить слишком много времени. В рот уместилось два вареных яйца. Жевать пришлось на сухую и без особого аппетита, проталкивая их в себя при помощи стакана воды.

— Довольна? — с набитым ртом говорить едва получалось.

— За месяц вам пришло несколько писем, если быть до конца откровенной. Просто пообещайте, что, если я отдам вам все сразу, вы не будете отказываться от еды. И от снадобий.

— Я не стану заталкивать в себя эликсиры и не думай меня заставлять, — ответила я с возмущением, но, поумерив пыл, решила, что проще будет пойти на компромисс. — Давай договоримся. Я обещаю съедать все, что ты принесешь. Но не до конца. На моей родине у коней порции меньше, чем ваши…

— Все из-за огня внутри.

Да, разумеется, драконий метаболизм. Немалое количество энергии уходило на поддержание той жаркой субстанции, что текла по их венам, врачевала раны и делала их такими выносливыми. Должно быть, на их фоне я казалась крохотной птахой, которой для насыщения хватает и несколько зерен в день.

Как и следовало ожидать, насильно утрамбованный завтрак отзывался теперь легким чувством тошноты. Но для Уны я постаралась выдавить как можно более убедительную улыбку, чтобы та сподобилась, наконец, отдать мне заветные письма.

— Я вернусь через пару часов, — ответила она, выуживая из глубокого кармана стопку, перехваченную атласной лентой, и один отдельный сложенный вдвое листок, — помогу подготовиться к прогулке, если вы не передумаете. Сегодня на улице очень морозно.

Глава 8. Часть 2

“Милая Ода,

Не беспокойся о произошедшем, все мы живы и вполне здоровы. Нам удалось выбраться без серьезных последствий”.

Под кожей прокатилось чувство облегчения. Я даже выдохнула, на миг прикрывая глаза. Красивый почерк сестры, такой уверенный и такой родной, невольно растягивал губы в широкой улыбке. Кажется, то была первая искренняя, счастливая улыбка за прошедший месяц.

“Понимаю, что в такое неспокойное время не стоит надеяться на то, что мы сможем полноценно поддерживать связь, и все же хочется верить, что у тебя получится в скором времени найти возможность нас навестить. Я очень скучаю по тебе”.

— И я по тебе, — тихо сорвалось с губ.

В стесненном положении, которое вынуждало тщательно выбирать слова, сестра рассказывала обо всех, даже самых незначительных событиях, которые не подвергали нас опасности быть уличенными в страшном предательстве. О капризных цветах в нашем саду, не желающих вовремя уходить в спячку, о погоде, о самочувствии родителей и прислуги, о празднике начала зимы, который впервые за двадцать четыре года я пропустила. О последнем она вообще отзывалась крайне сдержанно, будто пытаясь пощадить мои чувства.

В окончании письма Сага отдельным абзацем вывела в качестве прощания:

“Обстоятельства не позволяют рассказывать мне о многом и я не вправе требовать того же от тебя, но дай знать в ответном письме, что с тобой все в порядке и ты пребываешь в здравии”.

Уголки глаз защипало от слез.

Моя семья дома, в безопасности, в привычной обыденной суете занималась привычными обыденными делами. Отец, застегиваясь на все пуговицы, уходил ранним утром в госпиталь, мать хлопотала со старыми служанками по дому, Сага сидела до обеда за учебниками, а после шла помогать отцу. Вечером они собирались в уютной, крохотной столовой за ужином и обсуждали прошедший день. Все вместе. Без меня.

За рутину, которая раньше казалась до боли унылой, сейчас я бы отдала все, что у меня было. Что угодно, лишь бы не сидеть в этой несуразно огромной комнате изо дня в день, ожидая, когда Матерь Ночь сжалится надо мной и благословит несчастным ребенком.

Смахнув со щеки предательскую соленую дорожку, я принялась за следующее письмо. Его содержание мало, чем отличалось от первого: обстоятельные и долгие описания будней сменялись рассказами о погоде и редкими заметками о самочувствии каждого члена семьи. Последнее сообщение из дома, однако, изрядно отличалось от остальных. Вместо убористого почерка сестры меня встретили витиеватые, выверенные буквы, написанные рукой матери.

“Дорогая Одилия!

Мы пребываем в полном здравии.

Пишу, чтобы сообщить новости. Отец получил неожиданное предложение из столицы, и мы сочли его слишком выгодным, чтобы отказываться. В Ренсе мы присмотрели вполне приличный особняк в тихом районе, не чета нашему старому, тесному домишке. Сага уже обжилась, у нее теперь отдельная гостиная, ванная и своя гардеробная.

Отцу предложили место в городской больнице, но он решил воплотить давнюю мечту и открыть частную клинику. Спрос на хороших врачей в столице огромный, так что дела идут прекрасно. К нему уже записываются некоторые особы из знатных семей. Это ли не чудо? Он наконец-то стал получать признание, которого заслуживал все эти годы.

Я, как ты и сама прекрасно понимаешь, теперь целиком погружена в обустройство дома и светскую жизнь. Внезапно навалилось столько обязанностей, что порой не хватает лишней пары часов в сутках. Сага тоже не скучает — она помогает отцу в клинике. Говорят, у нее настоящий талант к врачеванию. Возможно, именно она продолжит дело семьи, раз уж ты выбрала иной путь.

Надеюсь, ты не в обиде, что мы не известили тебя о переезде заранее. Все случилось так быстро, а лишняя огласка нам ни к чему — мы все прекрасно осознаем всю щепетильность нового положения. Соседям мы без подробностей сообщили, что ты вышла замуж и перебралась жить в дом супруга на юге, дабы избежать неудобных вопросов.

Будет лучше, если ты продолжишь писать на старый адрес в Вилльеран, оттуда письма будут пересылать нам раз в месяц вместе с остальной почтой. Так спокойнее для всех.

Береги себя. Дай знать, если случится что-то действительно важное.

Мама”

По мышце, качающей кровь в груди, словно беспощадно проехались острой бритвой. Холодным, официальным тоном матери в пору было остужать ярко полыхающие камины. Понимала ли она вообще, сколько злобы и жестокости таили ее слова?

Она же буквально вычеркнула меня из новой, счастливой жизни. Жизни в достатке и процветании, о которых так отчаянно страстно грезила. Жизни, в которой не оказалось места для старшей дочери, ведь та уже успешно отыграла роль племенной кобылы. Будто меня и не было вовсе — ни желаний, ни целей, ничего — только пустая оболочка тела, пригодная для вынашивания драконьего потомства. В отличие от Де Найтов моя семья ничем не рисковала, сделка выгоднее некуда: необъятный запас золота, кровавая клятва, обещающая защиту от преследований, и возможность обезопасить себя всего лишь одной простой фразой “она вышла замуж и уехала от нас”.

“Возможно, именно она продолжит дело семьи, раз уж ты выбрала иной путь”...

Глава 8. Часть 3

Ноги понесли меня по темному коридору к лестнице — вниз, на поиски этого самовлюбленного ящера. Четкий план не встречаться с Корвином лично весь следующий месяц на глазах рассыпался в пыль. Своими идиотскими приказами он сам не оставлял мне иного выбора, кроме как выбраться за пределы западного крыла и широкими шагами влететь на запретную территорию центральной части дома.

На требовательные вопросы рассказать, где сейчас их господин, пойманные посреди коридора слуги испуганно мялись и уходили от прямого ответа. Хоть какую-то ценную информацию удалось выбить из щуплого лакея с огромными карими глазами и веснушками на пол лица.

— Хозяин велел его не беспокоить, — попытался убедить мальчишка, — он не любит, когда его отрывают от тренировок.

— Хозяин переживет, — с нажимом надавила я, стискивая от злости челюсти, — веди к нему.

Большое, залитое теплыми лучами солнца помещение с непривычки ослепило ярким светом, стоило только перешагнуть порог. Все необъятное пространство оказалось заставлено тренажерами и спортивными снарядами любого калибра, о чьем назначении оставалось только догадываться.

Звук шагов мигом разнесся по залу, нагло вторгаясь в слаженный, отработанный годами процесс. Глухие, напористые удары по боксерской груше оборвались на полуслове, заставив ту беспомощно качаться на металлическом крюке. Корвин замер, не оборачиваясь. На широком полотне спины под взмокшей кожей напряженно сошлись лопатки. Мое появление явно застало его врасплох, да так, что вместо ожидаемой колкости он, тяжело дыша, с молчаливым удивлением уставился на меня с другого конца комнаты.

При всей той злости, что огнем облизывала щеки и шею, от этого тяжелого взгляда вниз по позвоночнику прокатился мороз. Глаза не могли теперь отыскать точку, на которой смогли бы зафиксироваться, ведь смотреть ему в лицо казалось ничуть не легче, чем на ту часть, что находилась ниже шеи, лишенная одежды.

По взмокшему натренированному телу змеями скользил пот, огибая выступы крепких мышц и неровности шрамов, и соскальзывал куда-то к кромке черных спортивных штанов — куда-то, куда взгляд опасался опускаться вовсе.

— Господин, простите, она настаивала, — сбивчиво затараторил мальчишка из-за плеча.

Казалось, он был готов просто толкнуть меня в ноги хозяину в качестве приманки, чтобы выгадать время для бегства. И я бы ничуть не удивилась, если бы так он и поступил, продолжи Корвин тянуть минорную ноту.

— Можешь идти, — просто и без лишних изысков бросил он, кивая на выход.

Дважды повторять не пришлось. Мальчишка, едва откланявшись, метнулся к выходу и послушно притворил за собой дверь. Иных раздражителей для Корвина в зале не осталось, и все его драгоценное внимание вдруг обратилось на меня, едва не придавливая к полу своей тяжестью.

Долгий, оценивающий взгляд прошелся по мне от макушки до края подола, обдавая открытые участки кожи холодом.

— Чем обязан?

Злость, что так упрямо искала выхода все это время, с готовностью вырвалась наружу:

— Я не позволю призывать меня к ноге, как собачонку, всякий раз как тебе вздумается поговорить.

По лицу Корвина мазнуло раздражение. Он не спешил с ответом. Вместо этого медленно, с садистской неторопливостью стянул с рук тугие повязки и пригладил растрепанные после интенсивной тренировки волосы, выравнивая дыхание.

— И, тем не менее, ты здесь, — вздохнул он, глядя куда-то мимо.

Долбаный позер.

— Что тебе нужно?

Говорить с ним, смотреть на него, быть рядом… Тело что есть силы сопротивлялось воле и рассудку. Ноги в любой момент готовы были унести меня прочь и оборвать диалог ни на чем, как есть. Руки в бессилии чуть дрожали, отчего пришлось завести их за спину и крепко стиснуть в кулаки.

— Мне передали, что ты отказываешься принимать предписанные Редриджем снадобья.

Было бы даже странно, если бы Уна сохранила эту неприятную правду в тайне. Ожидать от нее такой лояльности, даже после того откровенного разговора, я не могла. Слишком большая роскошь в моем незавидном положении.

— Я не знаю их состава и понятия не имею, какой эффект они оказывают на организм, — наружу вырвались набившие оскомину оправдания, — не собираюсь вливать в себя дрянь, о которой слышу впервые.

— Он врач и довольно хороший. В отличие от тебя, — последние слова Корвин выплюнул с особой издевкой. — Ему лучше знать. Так что по-хорошему прошу, пей, что тебе велено. Не то прикажу вливать лекарство тебе в глотку силой.

Должно быть, сейчас он наслаждался моим положением, жадно впитывал каждое слово, сладко смакуя унижение, через которое приходилось проходить. Хотела того или нет, я зависела от его доброй воли и ничего иного, кроме как подчиняться, позволить себе не могла. Сомнений не было, он точно это сделает, если буду упрямиться. Но даже его угрозы сегодня отзывались внутри одним только чувством раздражения.

— Что-то еще? — процедила я холодно.

— Перестань расхаживать по поместью ночью. Это нервирует прислугу.

В зале сохранялось почти летнее тепло. Вот только его источником было не солнце, льющееся через витражное стекло, оно шло от разгоряченного тела напротив. Импульсами, едва ощутимой вибрацией, колыхающей воздух.

Глава 9. Часть 1

Визит Редриджа несколько дней спустя оставил после себя чувство облегчения и… горечи. Никаких признаков беременности. А это значило, что у меня еще было время, чтобы что-то предпринять или, по крайней мере, смириться. Но еще это значило, что встречи под покровом ночи в моей спальне повторятся и далеко не раз.

Что, впрочем, и случилось четыре недели спустя.

Более приятным процесс так и не стал: чувство стыда и отвращения к тому, как тело реагировало на вынужденное вторжение, никуда не делось. Только теперь зелья и снадобья Редриджа, которые приходилось без особого выбора глотать, поселили внизу живота непроходящую тяжесть. По ощущениям тело теперь напоминало кожаный бурдюк, который распирало от избытка жидкости внутри: пропала болезненная впалость щек, черты лица заметно округлились, как и бедра, как и потяжелевшая грудь. Последняя, кажется, вообще забыла о временах, когда прикосновения к ней не отзывались болью.

А еще в довесок к этому добавилась скука. Да, именно скука. Раздражающая необходимость лежать без движения на спине, глядя в потолок несколько невыносимо долгих минут, отзывалась внутри нарастающим чувством уныния.

Абстрагироваться от неприятных ощущений не так уж и сложно, а вот занять себя чем-то интересным в процессе куда сложнее. Насколько все могло бы оказаться терпимее, если бы мне просто позволили переносить эти унизительные минуты за чтением книги.

Корвину не требовалась верхняя половина тела для того, чтобы исполнять супружеский долг. Хотя в воображении живо рисовалась картина, как перекосит его лицо, если однажды наберусь смелости озвучить мысли вслух…

За пределами спальни мы по негласному договору старались друг друга избегать. Старались до того упрямо, что неожиданные столкновения как бы между делом в библиотеке или общем коридоре стали будто назло случаться все чаще. Каждая новая встреча всегда заканчивалась обменом любезностями на грани тех, после которых дело легко могло бы перерасти в настоящую драку. Начиналось все с его тяжелого презрительного взгляда, молча перерезавшего каждое сухожилие в теле. На него тело инстинктивно отвечало тем же — острым прищуром, нацеленным на глубокий вырез домашней рубашки. Едва ли, наноси взгляд ощутимый физический урон, Корвин хоть в малой степени пострадал бы. Вероятнее всего, тот прошел бы навылет, не задев сердца. Ведь нельзя ранить то, чего у тебя нет.

Чаще всего пересекались мы именно в библиотеке, куда меня загоняла скука и банальное отсутствие выбора. Призрачная надежда найти замену конфискованным книгам оборачивалась провалом: все справочники по медицине и травологии на риаданском языке представлялись набором слов, которых я не знала, и порой перевод трех несчастных строчек занимал не меньше пары часов. А это выматывало похлеще затяжных прогулок вокруг поместья.

Завидев меня однажды со словарем, Корвин не сдержал усмешки, такой едкой и злорадной, что захотелось швырнуть в него проклятие, чтобы стереть ее с этого идеального лица. Он довольно быстро вычислил уязвимое место, куда можно уколоть так, чтобы стало особенно невыносимо. Корвин пристрастился нависать над моим плечом, вчитываясь в исписанные листы, и указывать на очевидные неточности в переводе. Раз за разом, в каждую непреднамеренную встречу. А позже еще и удвоил напор возобновившейся перепиской, в которой требовал своими словами пересказывать прочитанное за день. Проклятое упрямство не позволяло просто трусливо бежать с этого поля боя, заставляя сквозь скрежет зубов терпеть и не упускать шанса ужалить в ответ, что удавалось, к несчастью, крайне редко.

Потому, наверное, на все известия о том, что ему в очередной раз пришлось отлучиться по важным делам на несколько дней, наружу едва не вырывались стоны облегчения. В отсутствии тяжелой тени Корвина, расстилающейся по всему поместью, дышать становилось значительно легче. Словно с груди снимали булыжник, но лишь на время, чтобы вскоре его вернуть.

Кажется, если бы не Уна, я бы вообще позабыла, как звучат диалоги, не присыпанные острым сарказмом. Прислуга все продолжала шарахаться от меня, словно от прокаженной, опускала глаза в пол и молча проносилась мимо. Был ли то их личный выбор или сам Корвин велел не раскрывать в моем присутствии рта, оставалось только догадываться.

Серость унылых будней скрашивали разве что письма сестре. После того послания от матери родителям я не отвечала. Сказать им мне было нечего. Для Саги же я выстроила далекую от реального положения дел картину того, как мне неплохо живется вдали от дома. Ложь, сплошная ложь сочилась из каждой строчки, заставляя и саму верить, что это к лучшему.

Ведь и писала я это не сестре, а тому, кто непременно вскроет письмо перед отправкой и со знакомой усмешкой примется смаковать мою ничтожную выдумку. А Сага… возможно, хорошие новости просто успокоят ее, и это лучшее из того, что я могла бы сделать для нее в своем положении — дать знать, что я в порядке, пускай это было так далеко от правды.

Хотя порой мысли о том, что могильной землей лежит на душе на самом деле, неожиданно выплескивались на бумагу и наполняли письма такой откровенностью, что это начинало пугать. И чем подробнее наполнялись строки чем-то глубоко личным, тем чаще письма так и не достигали конвертов, укладываясь стопкой в ящик стола. Перьевую ручку в последнее время я стала держать так часто, что на среднем пальце образовалась непроходящая мозоль.

Глава 9. Часть 2

— Проклятье.

Я сбилась со счета. Впрочем, думать о последствиях времени не оставалось, где-то в конце коридора раздались знакомые тяжелые шаги. Содержимое стакана все так же не отличалось вкусом, и значительной разницы в эффекте первое время я не чувствовала. Все как в первый раз. Сознание блаженно плавало в самообмане, что ничего страшного не произошло, пока привычная тяжесть внизу живота не начала простреливать до горла болезненными разрядами.

Надсадно громыхающее сердце разнесло по телу тепло, наливая щеки пунцовым румянцем. Кожа на висках и шее взмокла, от чего к ней теперь так и норовили прилипнуть распущенные, тяжелые волосы. Дыхание сбилось, и сколько бы ни пыталась вздохнуть, свежего воздуха в комнате не хватало. Перед глазами затанцевали полупрозрачные тени.

Богиня, помилуй, что я натворила?

Сквозняк, пущенный по анфиладе комнат не остужал разрастающегося внутри пожара. Напротив, делал все только мучительнее, мягко касаясь воспаленной кожи. По внутренней стороне бедра щекотно скользнула капля влаги. Казалось, стоит только опустить туда руку, дотронуться и мир взорвется перед глазами яркой вспышкой.

— Меня задержали, — голос Корвина хлестнул по спине так неожиданно, что я оторопела, — мы стали уделять слишком много времени обсуждению предстоящего дня рождения императора.

Обычно мы старались не говорить, не тратить время на лишние прелюдия. И среди всего раздражающего в нем, за это я была по-настоящему благодарна. Но, кажется, именно сегодня я отдала бы что угодно за одну лишь возможность с ним поговорить — долго, обстоятельно, с интересом хватаясь за каждое слово. Что угодно, лишь бы ослабить эффект зелья. Я бы покорно слушала его хоть всю проклятую ночь.

Но даже от одного звука его голоса жар с горящих щек мигом сползал вниз к плотно сведенным ногам.

— Что с тобой?

Как ни старалась, а скрыть напряжение от его внимательного взгляда не могла. Воздух вязкой субстанцией лез сквозь ноздри в легкие так мучительно тяжело, что кружилась голова.

— Да… Я… все в порядке, — ватный язык с трудом ворочался во рту и эти проклятые шипящие звуки все никак не получилось выговорить правильно, — просто очень душно.

Его настороженный взгляд прошелся по моему телу. И от него из глубин пробилась волнительная дрожь. Богиня, надеюсь, он не догадался... Усилием воли я отвернулась от Корвина, прикусывая со всей силы язык.

Проклятое зелье! Оно и правда заставляло меня желать собственного мужа… Не желать — жаждать на грани помешательства. Отчаяние, однако, жестокая вещь, стоит только ему поддаться, и можно закончить вот так — истекая соками по тому, кто в любой другой день вызывал одно лишь раздражение.

За спиной раздались шаги, послышался щелчок и скрип оконных створок. В комнату ворвался свежий, морозный воздух. Я с благодарностью вздохнула и принялась поправлять волосы, жадно налипшие на лоб.

— Так что с императором?

Обернувшись, я заметила, как он неторопливо расстегивает пуговицы на манжетах и с той же ленивой неспешностью закатывает рукава по локоть. Приглушенный свет очерчивал рельеф сильных рук: каждый бледный шрам, каждую вену, проглядывающую под белой, алебастровой кожей.

— Это… — Корвин запнулся, будто осознав, что позволил себе лишнего, — сейчас это неважно.

Я на сухо сглотнула ком, вставший поперек горла. Стоило ему только приблизиться, как по коже сошла волна мурашек.

— Готова?

Немало сил пришлось приложить, чтобы кивнуть в ответ. Тепло его тела, эта интимная, удушающая близость… Нервный импульс пробил низ живота.

Богиня, просто дай мне воли это вытерпеть.

Сегодня все было как и прежде, и одновременно так по-новому. Пятки уперлись в изножье кровати, спина утонула в мягком матрасе, а перед глазами возник приевшийся до боли балдахин. Как бы ни пытались мысли привычным путем выбраться из тела, накатившее желание заперло их внутри, не позволяя вырваться.

Все, о чем удавалось думать — и о чем думать совсем не хотелось — так это о том, как чужие пальцы забираются под сорочку и поднимают подол к животу. Как осторожные, невольные прикосновения к коже расходятся искрящимися разрядами по всей поверхности тела. И как трудно не концентрироваться на ощущениях внизу, когда стенки лона начинают чувствовать знакомое давление.

Пальцы до треска впились в ткань покрывала. Не из чувства омерзения, нет… Чтобы не выдать возбуждения, затопившего с такой силой, что наружу едва не вырвался паскудный, предательский стон.

Едва он вошел в меня, тело с готовностью выгнулось навстречу. Я захлебнулась от неожиданности нахлынувших чувств и на мгновение перестала дышать. Сердце в груди отчаянно проламывало путь наружу.

Он не должен был узнать. Не должен увидеть.

Сильнее желания горло передавливал только страх. Страх, что он заметит, как от похоти я теряю рассудок и становлюсь ничем не лучше самой грязной продажной девки. Сейчас даже мысль о том, как мне все это ненавистно, как отвратителен этот брак и то, что мы вынуждены делать, только больше подстегивала.

Я закусила губу и нервно выдохнула. Зажмурилась, сильно, до разноцветных пятен, чтобы не видеть лица напротив — этих чувственных, пухлых губ, колкого льда в глазах, золотых, чуть вьющихся волос, небрежно ниспадающих на лоб.