Ненормальная любовь

Вершина айсберга

Общество строго блюдет свою одинаковость и сурово карает инакомыслящих. Клеймо сумасшедшего — самое тяжёлое и безысходное, потому что его нельзя отменить. Ты можешь научиться жить, говорить и действовать как все, как «здоровые». Но единожды получив «диагноз», ты не отмоешься никогда.

Олег Рой «Человек за шкафом».

Энджи упоительно продолжала поглощать цветную сахарную вату, с завидной регулярностью измазывая маленькое пухленькое личико детской сладостью. Пальчики пятилетней девочки нещадно слипались друг с другом, что вызывало у ребёнка недоумённое недовольство, но никак не влияло на столь любимый процесс растворения во рту интересного, почти сказочного лакомства. 
        
Обеспокоенный неровный голос отца, периодически отвлекал Энджи от её детского, но очень важного занятия, подгоняя девочку ускорить шаг и выровнять походку с отцом. В такие моменты, Энджи крепче ухватившись за палочку от сахарной ваты, вприпрыжку приноравливалась к отцу и заглядывала в вечно уставшие глаза родителя своими улыбающимися синими бусинами, ища одобрения. После нескольких наказов, сделанных дочери, мужчина всё же взял девочку за руку, не обращая внимания на её испачканность. Энджи нахмурила бровки, но вслух возражать отцу не решилась, так что оставшийся до дома путь мужчина с дочерью прошли именно в таком положении.

В последнее время отец вёл себя странно и даже пугал окружающих своим поведением. Энджи запомнила, как женщина из квартиры напротив, поспешно прикрыла дверь за сыном, после того как увидела на лестничной площадке её отца, и старушки из их подъезда делают вид, что незнакомы с ними, стоит им  только показаться во дворе их дома.  Но, несмотря на это, для Энджи папа оставался самым чудесным и самым лучшим отцом в мире, он по-прежнему гулял  и играл с ней и по-прежнему покупал ей её любимую сладкую вату. Кроме него у девочки никого не было, поэтому она очень сильно была привязана к отцу, и вопреки косым взглядам, причину которых Энджи была неспособна  определить в силу своего юного возраста, она предпочитала не обращать на этих странных людей своего  внимания.

Отец оставался молчаливым и дома, сегодня у него особенно не было настроения, он передвигался по квартире бесшумно, где-то на задворках затуманенного сознания помня о дочери, которую не хотел испугать. Но хаотичные перемещения -  совершенно бесцельные, не остались незамеченными со стороны девочки.

-  Папа, мы не будем сегодня купаться?  -   невинно поинтересовался ребёнок, всё ещё находившийся в верхней одежде и с перепачканными руками, сейчас, во избежание порчи одежды, оттопыренными в стороны.

Мужчина остановился напротив ребёнка, несколько долгих минут сверля девочку опустошённым взглядом, силясь разобраться со своими мыслями, коих в голове происходило полное отсутствие. Только голоса, несчетное число голосов, среди которых звучал и до боли родной голос его дочери, но был ли он на самом деле реальным этот голос или просто увеличивались его терзания  –  осмыслить ему представлялось непреодолимой задачей. Мужчина, ничего не ответив, прошёл в ванную комнату и автоматически включил воду, не проверяя её температуры.

Энджи спустилась с дивана и пошла вслед за отцом, немного обеспокоенная его пустыми глазами. Но отец провёл процедуру купания как обычно, но только перед опусканием девочки в воду, что-то  в нём переключилось, и он проверил рукой температуру воды   –  она оказалась ледяной. Он снова поставил дочь на пол и стал разбавлять воду до необходимой температуры, абсолютно не ужасаясь тому факту, что чуть было не положил дочь в холодную воду.

Наконец, повседневное купание было благополучно закончено, и мужчина уложил девочку спать, всё больше заставляя дочь переживать относительно своей сегодняшней чрезмерной молчаливости. К счастью, Энджи совсем ничего не знала о других выходках своего отца, кроме  его угрюмости, сегодня по-особенному её угнетающей и вынуждающей её крохотное сердечко биться чаще в преддверии чего-то нехорошего.

***
                                                            
-   Энджи, … Энджи, ну же… детка, вставай,  -  спокойный тихий шёпот разбудил малышку среди ночи.

-   Папа?  –  неуверенно и удивлённо воззрилась девочка на склонённого к её изголовью отца, потирая свои сонные глазки, при этом, совершенно не различая в полуночной темени глаз мужчины.

-  Дочка, нам надо идти, собирайся скорее, - отец поспешил к окну, окончательно разбудив дочь.

-  Но куда, папочка? -  не понимала девочка, отчаянно желая вновь погрузиться в сонное небытие.  -  Мне очень хочется спать,  -  с надеждой продолжал ребёнок.

-  Нет, нет, мы должны пойти сейчас, -  не отходя от окна и устремляя в ночь расфокусированный взгляд тёмных глаз, цвет которых невозможно было разобрать в окружающем смешивающемся чёрном цвете. - Должны пойти именно сейчас, - повторил он, будто бы и не для девочки, а куда-то именно в ту пустоту за окном, постепенно образующуюся и внутри него, и снаружи, так опасно притягивающую его в свой безграничный вакуум.

Энджи с большой неохотой, но все же пришлось подняться с уютной постельки и надеть своё тёплое платьице. Девочка ещё не умела надевать колготки сама, поэтому она отправилась на ночную прогулку с голыми ножками, мужчина абсолютно не подумал об этом, едва ли накинул на дочь её старенькое пальтишко и поношенные сапожки  после неоднократных напоминаний дочери, что она замёрзнет. Но для себя он не побеспокоился даже об уличной обуви, покидая дом в домашних тапочках и во фланелевой пижаме, о верхней одежде речи не шло. Была ли это рассеянность?

Тем не менее, на всём протяжении пути, мужчина не отпускал руки своей маленькой дочери, всё больше ускоряя свой шаг и, потому Энджи приходилось бежать за отцом, чтобы не отставать. Куда и зачем они направляются ночью, когда все дети счастливо спят в своих кроватях и видят цветные сны, она не знала. Спрашивать не было смысла, потому что отец девочки находился в глубокой задумчивости и если и говорил что-то, то явно не своей дочери. Едва различимый шёпот, непрекращавшийся ни на секунду с момента их ночного путешествия совсем не пугал девочку, отец часто разговаривал сам с собой, но её не пугало и то, что вдвоём с отцом они впервые вышли гулять ночью. Это казалось НЕМНОГО странным, но Энджи верила папе и ничего плохого в такой прогулке не видела, разве что у неё очень сильно замёрзли руки и совсем окоченели голые ножки, к тому же, безжалостно обдуваемые леденящим ветром, уже пришедшей, но ещё не наступившей зимы.

Глава первая

Посмотрите очень близко на картину, и вы ничего не различите, краски сольются перед глазами вашими: точно так люди, которые слишком близко взглянули на жизнь, ничего не могут в ней разобрать, а если, они еще сохраняют в себе что-нибудь, от сей жизни, то это одна смутная память о прошедшем. Чувство настоящего и надежда для них не существуют. Такое состояние люди называют сумасшествием — и смеются над его жертвами!

Михаил Юрьевич Лермонтов «Странный человек».

Сентябрь. Тёплый ненавязчивый ветер треплет чёрные, как смоль, волосы, нежно щекоча прикрытые веки, отчаянно желая столкнуться с  пронзительным взглядом чёрных, как омуты, глаз. Идеально вылепленное лицо расслаблено и безмятежно, уголки вишнёвых губ слегка подрагивают, невольно приковывая взор к безупречной усмешке.

Он прекрасен. Голова чуть откинута назад, руки с длинными ухоженными пальцами, будто неохотно сжимают перила, вся поза молодого человека в лёгкой поплиновой сорочке и летних брюках вопит о спокойствии в нём, и вокруг него. Никаких сомнений в ином.

Через секунду глаза парня распахиваются и он, наконец, устремляет его в  окружающую реальность, безупречная улыбка сходит с идеального лица, но губы по-прежнему украшает усмешка, что-то неуловимо меняется, будто неожиданно неудачная тень упала на совершенные черты красивого божества. Руки отпускают перила, скрываясь в карманах брюк, постепенно подкрадывающееся напряжение окончательно сковывает расслабленную позу молодого человека, превращая его в такую же безупречную статую. Но и этот спектакль длится всего лишь мгновение, оставленные без внимания омуты глаз с упорством заявляют о своих неоспоримых правах, и он приносит растерянность, настолько прекрасные глаза внушают ужас и появившееся из ниоткуда  -  оцепенение. Усмешка трансформируется, источая язвительность, а в следующую секунду парень скрывается в комнате, оставляя балкон пустым и увеличивая просторы для молодого неокрепшего ветра.

***

В кабинете было душно, несмотря на работающий кондиционер, за окном сгущались сумерки и Уилсон успел заглянуть три раза, но девушка в высоком кожаном кресле не спешила покидать своё рабочее место. В её скромной обители царило почти умиротворение, здесь она ощущала покой, здесь её преследовало ни с чем несравнимое возбуждение, только здесь она жила и дышала по-настоящему.

-  Энджел, ну, сколько можно? – в очередной раз, заглядывая к ней, на этот раз, молодой мужчина бесцеремонно проходит внутрь. Девушка немедленно сводит брови с откровенным неудовольствием – никто не смеет заходить к ней в кабинет без её на то согласия, даже если входящий  -  её непосредственный начальник.

-  Просто не нужно меня ждать, - холодно бросает она. 
Мужчина и дальше продолжает нервировать её своим поведением, удобно устраиваясь в кресле напротив.

-  Я хотел поужинать с тобой, - не обращая внимания на раздражённость девушки, заявляет Уилсон.

-  У меня много работы, я ещё задержусь, - обрывает девушка.

-  Прекрати Энджел. Я главврач этой лечебницы и я хочу с тобой поужинать, к тому же твой рабочий день окончен,  –  продолжает настаивать он.

-  У ме-ня е-щё есть ра-бота, Уилсон,  -  мужчина чувствует себя неуютно, Энджел говорит с ним как с пациентом его же клиники, при этом смотрит она на него также.  -  И я поужинаю у тёти Хелли, так что не стоит тебе задерживаться здесь, я прекрасно доберусь  самостоятельно. – Энджел была непреклонна, и Уилсону ничего не оставалось кроме как удалиться.

Впрочем, это было не в первый раз, Энджел не подпускала к себе никого, кроме пациентов, и на удивление заботилась о них гораздо больше, чем об окружающих её социально-безопасных людях. Эта странная девушка, очень быстро завоевавшая свой авторитет непревзойдённого специалиста в области психиатрии, умело покоряла не только сердца мужчин, но и своих подопечных, которые не забывали о ней, даже после выписки и полного излечения от душевных недугов. Но удивительное дело, после своего чудесного выздоровления, приобретённого под её неусыпным контролем, они напрочь переставали интересовать свою благодетельницу, мгновенно лишаясь всех своих привилегий, а в частности, внимания молодого и весьма привлекательного психиатра модельной внешности.

Как только за навязчивым ухажёром захлопнулась дверь, Энджел вздохнула с облегчением, и оторвала свой взгляд  усталых, но от этого, не менее прекрасных  синих глаз, от экрана монитора. Она действительно чувствовала себя уставшей, день был загружен донельзя, и она была ужасно вымотана. Как долго она не была в отпуске?

В попытке расслабиться от постоянного напряжения, девушка откинулась на спинку кресла, закрывая глаза,  и незаметно погрузилась в тихую задумчивость. Некоторое время полная тишина оставалась для Энджел верной собеседницей, но стук в дверь разрушил тонкие чары, не успевшие сплести свои сети.

-  Ты что-то хотела?  -  с нетерпением обратилась она с вопросом к девушке из регистрации, неуверенно топтавшейся на одном месте.

-  Доктор Энджел… -  девушка снова замялась, на что Энджел красноречиво замахала рукой, торопя неумелую работницу.  -  К вам пришла женщина, … посетительница по личному вопросу,  -  наконец доложила младшая сотрудница.

-  Пригласи её ко мне в кабинет,  -  устав от девушки, поспешно выговорила Энджел, отпуская её на своё рабочее место.

***

В темноте сгущавшихся сумерек, невозможно было различить очертания массивного строения  частной  «Клиники по восстановлению душевного равновесия», попасть в которую, было чем-то на грани с реальностью, сохранение полной конфиденциальности о личности больного было гарантировано, но даже такой вариант не удовлетворял потребностей запоздалой просительницы.

Статная женщина, на вид не достигшая и сорока лет,  на самом деле, определённо перешагнувшая этот возрастной рубеж несколькими годами ранее, была явно из верхних слоёв элитного населения. Одета в облегающее платье чернильного цвета выше колен, на высоких каблуках, она предпочла скрыть своё лицо за большими тёмными очками и шляпой с мягкими широкими полями. Женщина выглядела нервной и возбуждённой, непрерывно теребя в руках свою дизайнерскую сумочку и временами дотрагиваясь до своей шеи.  

Глава вторая

От чьего-то бегства в безумие больше всего страдают другие, и как раз неисправимо здоровые.

Айрис Мердок «Человек случайностей».

Поездка домой по ночному Кёльну, на собственной машине, необычайно расслабляла, через опущенное боковое стекло ветер ласково колыхал роскошные волосы Энджел цвета опавших кленовых листьев. Вот уже и Мост Святого Северина  остался позади, Энджел залюбовалась тишиной, темнеющих за окном, молчаливых вод гордого Рейна, так стойко хранящих её тайны и печали. Но сегодня она задумывалась о воспоминаниях реже обычного, её мысли  никак не покидала поздняя посетительница и Энджел не могла перестать думать о ней.

Саманта Гросс – именно так представилась ей эта женщина, испанка по происхождению, по сути, ничем не примечательная личность, обратилась к ней с обычной просьбой, с которой приходит к ней абсолютное большинство матерей – помочь её сыну. Банально-рядовая ситуация для психиатра. Сложность была в другом  -  конфиденциальность, которую предоставляла клиника, не слишком обнадёживала несчастную женщину, она серьёзно опасалась за репутацию мужа, не последнего человека в химической промышленности Кёльна  -  Генри Гросса. Саманта отчаянно уговаривала мисс Клейн, как она обращалась к девушке, наблюдать за её сыном лично, без прибегания к мерам госпитализации. Женщина уверяла, что её сын совершенно здоров, и у него, по-видимому, обыкновенная сезонная депрессия, а она как мать желает лишь перестраховаться, потому что её мальчик – очень нежное и ранимое существо.

Энджел стойко выдержала монолог чрезмерно заботливой матери и уже собиралась отказать просительнице, но неожиданно отложила озвучивание окончательного ответа, снова возвращаясь мыслями к идее давно игнорируемого отпуска, который представлялся ей занятостью «особым случаем». Не до конца уверенная, что молодой отпрыск богатых родителей, страдающий «сезонной депрессией»  -  это и есть «особый случай», всё же предпочла переговорить с предполагаемым пациентом лично, чтобы развеять свои сомнения в какую либо из сторон  -  отказать или согласиться. Первое впечатление – обманчиво гласит мудрость, но не в случае с Энджел, чрезмерно проницательна, к тому же, специфика профессии не допускает обратного.

Теперь, сидя в машине, собственная идея с внеочередным сеансом уже не казалась настолько заманчивой, в её голове всё больше укоренялась мысль о незначительности заболеваемости молодого человека. Но возможно? Именно это и останавливало её  дальнейшие размышления, не стоило ей так концентрироваться на этом.

***

- Тётя,  не волнуйся, это я, - громко оповестила Энджел престарелую немку о своём приходе, попутно захлопывая глупую дверь, замок которой давно необходимо было сменить.

В плохо освещённой прихожей показалась престарелая женщина в инвалидном кресле, бесшумное появление тёти почти испугало девушку, слишком задумчива она была сегодня, но в остальном, к такому передвижению женщины Энджел уже привыкла.

- Как прошёл день, детка? -  прозвучал севший и охрипший от старости голос тётушки Хелли.

- Всё как обычно, -  без лишних подробностей, как и всегда, отозвалась Энджел, наклоняясь к женщине за поцелуем в сморщенную щёку. Энджел, не задерживаясь, прошла в скромную гостиную небольшой квартиры своей родственницы, снимая за прошедший день ставший тесным, жакет, и прислушиваясь к тихому следованию за собой электроколяски тёти Хелли.  - А у тебя как? – продолжала девушка, располагаясь на не самой современной мебели  -  тётином диване и оценивающе пробежала глазами по царящей вокруг обстановке.

- Всё нормально, - в тон Энджел, односложно отвечала женщина, привыкшая к неразговорчивости своей племянницы.

- Вижу, Бекки прибиралась у тебя сегодня, - озвучила девушка подмеченную деталь.

- Да, заходила утром приготовить обед, - пожала плечами тётушка.

- Тебе что-нибудь нужно? -  и тут же, не дожидаясь ответа, добавила, - я могла бы завезти тебе это  завтра?

- Нет, Бекки обо всём позаботилась, - вновь отрицательно покачала головой женщина.

- У тебя ещё остались наличные? – не унималась Энджел.

- Пока достаточно, – на этот раз более резко ответила тётя Хелли. Она развернула кресло  и направилась в кухню, по пути продолжая вести сухой и однообразный, повторяющийся несколько раз в неделю, разговор со своей племянницей.  – Будешь чаю? Он ещё не остыл.

Энджел тоже вынуждена была встать, чтобы проследовать вслед за тётей. – Нет, спасибо, я поужинала в клинике, - бессовестно солгала она, тяжко вздыхая от напрягающей её беседы. – Теперь она села за кухонный столик, за которым пристроила свою коляску тётя Хелли.  

- Значит, ты не голодна, -  затем, чтобы что-то сказать, произнесла тётушка.

- Нет, не голодна, разве что, … посижу с тобой, пока ты ужинаешь. Что тебе приготовила Бекки? – абсолютно без интереса, только, чтобы что-то спросить, вымучила из себя очередной вопрос Энджел.

- Твороженную запеканку, - тётушка поморщила нос, демонстрируя, как сильно ей угодила домработница.

- Она полезна, - продолжала взаимную пытку девушка. 
На долгое время в маленькой кухоньке повисла умиротворяющая тишина, если бы вынужденные собеседники не всматривались в глаза друг друга, в которых без таких же лишних слов и глупых, одинаковых вопросов читалась тягостность совместного пребывания в слишком близком пространстве.

- Наверняка ты устала, - первой признала поражение старуха, решив прекратить бесполезные усилия. – Уже довольно поздно, езжай домой, если не хочешь остаться.

Энджел немедленно поднялась со свинцового стула, буквально приросшего к полу тётиной кухни.  – И вправду лучше поехать прямо сейчас.

***

Сегодня – был настолько же обычным, насколько были ничем не примечательными все остальные «вчера», «сегодня», «завтра» и «несколько дней назад». Энджел испытывала некоторое облегчение после расставания со своей родственницей и долгожданным повторным заводом мотора машины, наслаждение  от скользящего  звука колёс об обложенную красной плиткой выездную дорожку внутреннего двора.