Ненужная наследница таверны.

Пролог.

Ненужная наследница таверны
Пролог

Варвара терпеть не могла два вида лжи.
Первую — красивую. Ту, что подавалась с кружевами, свечами, пыльными романами, ахами про «прекрасные времена», когда женщины будто бы были женственнее, мужчины благороднее, а хлеб — вкуснее. Эту ложь она особенно ненавидела по утрам, когда открывала очередной пост в духе: ах, как хотелось бы оказаться в восемнадцатом веке, надеть платье, пить чай из фарфора и гулять в саду...
Вторую — деловую. Когда на баночке обещали чудо, внутри была дрянь, а маркетинг строился на том, что покупательница должна сначала почувствовать себя недостаточно красивой, недостаточно молодой, недостаточно хорошей, а потом уже покорно платить.
Именно с таким раздражением Варвара и проснулась в то утро.
Телефон, лежавший экраном вниз на тумбочке, жужжал так настойчиво, будто от этого зависела судьба мира. За окном было ещё серо-синее, раннее, город только-только начинал шевелиться, а в квартире пахло ночью, открытой форточкой и вчерашним жасминовым чаем. Варвара, не открывая глаз, нащупала телефон, глянула одним глазом на экран и простонала:
— Господи, ну кто в половине седьмого утра уже бодр, активен и готов обсуждать кремы?
Экран мигнул новыми уведомлениями. Личка, комментарии, три письма на почту, два рекламных предложения и двадцать семь сообщений в закрытом чате подписчиц. Варвара села, откинула с лица густые русые волосы, стянутые на ночь в слабую косу, и прищурилась. Спала она, как всегда, в огромной футболке с выцветшей надписью про кофе и сарказм — подарок подруги, которая уверяла, что вещь «максимально в твоём характере».
Характер у Варвары, надо признать, действительно был. Не сахарный.
Она быстро пролистнула сообщения, и на третьем уже фыркнула вслух.
— Нет, милая моя, — пробормотала она, читая. — Если на средневековую даму уходило три служанки, чтобы натянуть на неё платье, это не называется «женственность». Это называется сложная логистика.
Она выбралась из кровати, босыми ступнями ощутила прохладу пола и первым делом распахнула шторы. В комнату потёк мутноватый утренний свет. Варвара любила свою квартиру за окна и воздух. Не роскошную, не огромную, но уютную, живую, наполненную вещами, которые были ей по-настоящему дороги. Книжный стеллаж вдоль стены. Круглое зеркало с латунной рамой. У окна — кресло, в котором она читала по вечерам. На подоконнике — горшки с базиликом, мятой и каким-то упрямым розмарином, который не хотел сдаваться даже зимой. На столе — раскрытый ноутбук, блокнот в тёмно-зелёной бархатной обложке, стакан с кистями для макияжа и стопка книг: история повседневности, маркетинг малых брендов, сборник очерков о русских купцах.
Последнее было не для красоты. Варвару и правда это интересовало.
Вообще, если бы кто-то спросил, кем она работает, она отвечала по настроению. Иногда — блогером. Иногда — редактором собственной маленькой медиа-вселенной. Иногда — человеком, который пишет о красоте, уходе, вещах и женщинах так, будто разговаривает с подругами на кухне. А иногда, если особенно надоедали, говорила: «Я работаю на себя и ни перед кем не отчитываюсь, это лучшее решение моей взрослой жизни».
Журналистское образование у неё было. Красный диплом, практика в городской онлайн-газете, тексты про районные ярмарки, интервью с местным депутатом, который дважды за час сказал «в рамках положительной динамики» и ни разу — по существу. Варвара честно попробовала в профессию войти, честно поняла, что редакционные задания убивают в ней всё живое, и так же честно ушла. Сначала в свободное плавание, потом — в блог. Она начинала с обзоров косметики, потом добавила рубрику про одежду, потом — про уход, потом вдруг написала длинный пост о том, как исторические стандарты красоты влияли на женские тела, и пост внезапно выстрелил так, будто люди только и ждали, когда кто-то с иронией и без придыхания объяснит, почему белила с ртутью — плохая идея.
С тех пор её читали не только девочки, которые искали хороший тональный крем или хотели понять, как подобрать пальто по фигуре. Её читали студентки, уставшие офисные женщины, молодые мамы, журналистки, маркетологи, иногда даже мужчины, зашедшие в комментарии поорать и неожиданно остававшиеся надолго. У Варвары был язык. Умение цеплять. И редкий талант говорить о серьёзном так, чтобы людям хотелось читать дальше.
На кухне она включила чайник, открыла холодильник и задумалась, глядя на йогурт, яблоки, варёные яйца и контейнер с творожной запеканкой.
— Организованная взрослая жизнь, — сказала она сама себе. — В теории.
Кофе она не любила. Кофе делал её злой, а злой она была и без дополнительных стимуляторов. Чай — да. Крепкий чёрный утром, зелёный днём, жасминовый вечером. Она поставила чайник, достала овсянку, включила на телефоне диктофон и начала на ходу надиктовывать мысли — привычка, оставшаяся ещё со студенческих времён.
— Тема дня: романтизация прошлого как форма коллективного помешательства, — сообщила она в телефон, помешивая кашу. — Подпункт первый: если вы думаете, что могли бы быть княгиней в кружевном платье, пожалуйста, сначала попробуйте постирать руками постельное бельё в холодной воде. Подпункт второй: если бы вы попали не в княгиню, а в её служанку, ваши мечты о прекрасной эпохе закончились бы примерно на первом ведре золы.
Она усмехнулась собственным словам и, выключив диктофон, поставила чашку на подоконник. Город за окном оживал. Дворник лениво тянул по асфальту метлу. Женщина в бежевом пальто вела в садик мальчика в шапке с динозавром. Внизу у подъезда серый кот, которого кормили всем домом, важно сидел на лавке, будто председатель кооператива.
Варвара улыбнулась. Животных она любила без всякой позы, почти по-детски и очень серьёзно. Не в смысле «ой, какие лапочки», а в смысле — увидела беду, полезла спасать, даже если потом сто раз пожалеет, что полезла. Три месяца назад именно так у неё появился временный постоялец — щенок с перебитой лапой, которого она нашла у трассы, отвезла в клинику, устроила сбор денег на операцию, а потом ещё две недели объясняла подписчицам, что нет, собака не «милый контент», собака — живая. Потом щенка забрала хорошая семья, а Варваре прислали видео, где он, уже на всех четырёх, крадёт со стола котлету. Она рыдала от счастья и материлась одновременно.
После завтрака она натянула спортивные легинсы, толстовку, кроссовки, собрала волосы в хвост и вышла на пробежку. Бегать Варвара начала не из великой любви к спорту, а из упрямства. Ей кто-то однажды сказал, что у неё «типаж не беговой», и этого было достаточно. Теперь по утрам, когда город ещё не успевал окончательно проснуться, она наматывала свои километры по набережной, ругалась мысленно на ветер, разговаривала сама с собой, придумывала заголовки для постов и чувствовала, как в голове всё становится на место.
Сегодня воздух был влажный, свежий, с запахом реки и мокрой земли. Лёгкий туман лежал над водой, чайки орали так, словно делили наследство, а редкие прохожие казались ещё не вполне настоящими — полусонные, укутанные, с бумажными стаканчиками в руках. Варвара бежала ровно, слушала собственное дыхание, чувствовала, как разогреваются мышцы, и думала, что вот за это утро она бы многое простила миру.
Почти всё.
У самого конца набережной, где дорожка делала изгиб к старому ипподрому, она сбавила темп. Лошади были её слабостью не в том глянцевом смысле, когда люди любят выкладывать фото «я и красивая лошадка», а в спокойном, глубоком. В детстве родители несколько лет водили её на занятия верховой ездой. Не в профессиональный спорт — просто так, для души. Варвара умела сидеть в седле, не падала на первой рыси и знала, что лошадь — это не декорация и не средство для красивого кадра, а огромное живое существо с характером и привычкой мгновенно понимать, насколько ты уверен в себе. С тех пор запах тёплой конской шеи, сена, кожи и пыли всегда действовал на неё странно успокаивающе.
Она остановилась у ограды, где уже шевелились работники, и улыбнулась знакомому конюху.
— Опять на бегу любуетесь? — крикнул он.
— Любуюсь и завидую, — честно ответила Варвара. — У вас тут красота, а у меня контент-план.
— А кобыле Ласточке всё равно, есть у вас там контент или нет, — философски сказал конюх. — Ей морковка нужна.
— Морковку я организую.
И действительно организовала. После душа и быстрого макияжа — лёгкого, почти незаметного, только чтобы лицо на камере выглядело свежее — Варвара поехала в центр. Полдня у неё было расписано почти по минутам. Сначала — съёмка коротких сторис в магазине локального бренда одежды. Потом — встреча в маленькой кофейне с владелицей начинающей марки натуральной косметики, которую Варвара согласилась консультировать по упаковке и текстам. Потом — домой, писать, монтировать, отвечать на письма. День обычный, хороший, рабочий.
Её знали в лицо, но не до истерик. Она была как раз из тех, кого на улице узнают не все подряд, а «свои». Девушки в примерочной могли осторожно подойти и сказать: «Я вас читаю, спасибо вам за тот пост про стыд и прыщи, я после него перестала замазывать лицо в три слоя». Иногда в метро кто-нибудь шептался с подругой и косился на неё с таким выражением, будто решал — подойти или не надо. Варвара к этому привыкла. Она вообще довольно трезво относилась и к популярности, и к себе. Миленькая — да. Красивая — да, если постараться. Большие тёплые карие глаза, живое лицо, хорошая кожа, рот, который не умел скрывать эмоции. Но не куколка, не фарфоровая идеальная девочка. И слава богу. Ей нравилось, что в ней есть движение, мимика, смех, упрямый подбородок и привычка вскидывать бровь так, что собеседник сразу понимал: Варвара сейчас или рассмеётся, или укусит.
В магазине она за полчаса сняла шесть историй, успела похвалить хороший крой пальто, поругать бездарно поставленный свет в примерочной и объяснить подписчицам, почему «базовый гардероб» не обязан превращать всех в одинаковых бежевых людей.
— Нет, девочки, — говорила она в камеру, стоя между рейлами с платьями, — если вам идёт изумрудный и вы в нём похожи на счастливую женщину, а не на бухгалтерию в кризисе, не надо насиловать себя бежевым. Бежевый никому ещё не заменил харизму.
У кофейни с косметическим брендом она уже смеялась с хозяйкой над очередной рекламной формулировкой.
— «Формула молодости»? — Варвара скривилась. — Нет. Нет, нет и ещё раз нет. Мы не обещаем людям обмануть природу, мы обещаем хороший уход и честный состав. И пожалуйста, уберите лаванду с этикетки, если у вас в банке её нет даже по праздникам.
Хозяйка, девушка лет двадцати восьми с усталым хвостиком и взглядом человека, который за полгода узнал о бизнесе всё плохое, благодарно кивнула.
— Почему ты не пошла в журналистику, а? — спросила она. — У тебя же прямо язык…
— Потому что я слишком люблю выбирать, о чём и как говорить, — спокойно ответила Варвара. — И потому что редактор, который однажды предложил мне заменить слово «мерзость» на «неоднозначный продукт», чуть не умер на месте.
Девушка расхохоталась, чуть не уронив стаканчик.
Домой Варвара вернулась к обеду, нагруженная пакетами, новыми образцами косметики и усталостью, которая была, впрочем, приятной. Она быстро скинула кроссовки, стянула куртку, погладила кота-председателя — тот каким-то образом пробрался в подъезд и сидел под её дверью с видом хозяина — и закрылась в квартире.
Вторая половина дня была её любимой. Тихая работа. Ноутбук. Музыка негромко. Чай. Сначала она записала длинный пост о том, почему женская красота никогда не была «естественной нормой», а всегда — дорогим, трудным и часто болезненным трудом. Потом смонтировала видео о бюджетных кистях для макияжа. Потом, пользуясь минутным вдохновением, открыла новую заметку и написала заголовок: «Если бы я попала в прошлое: практический ужас вместо романтики».
И понеслось.
Она писала быстро, зло, весело, точно. Про стирку. Про месячные без обезболивающего. Про холодные комнаты. Про беременность как рулетку. Про то, что никто в этих фантазиях не хочет быть прачкой, кухаркой или служанкой — все почему-то мечтают сразу в барыни. Про то, что даже если ты попадёшь в купеческую или дворянскую дочь, это ещё не значит, что ты там свободна. Про то, что твои знания XXI века — не волшебная палочка, а набор бессистемных фактов, половину из которых ты вспомнишь не вовремя.
«Да, я знаю, как работают соцсети, — печатала Варвара. — Но не уверена, что это поможет мне разжечь печь с первого раза. Да, я могу отличить хорошую ткань от дешёвой и понимаю, как строится репутация. Но если меня посадят на лошадь после десяти лет без практики, ехать я буду не как амазонка, а как человек, который очень старается не умереть от стыда и боли в спине».
Она перечитала, хмыкнула, дописала ещё пару абзацев и опубликовала. Через пять минут комментарии уже полыхали.
А если бы ты попала в богатую наследницу?
А если бы в трактирщицу?
А если бы в монастырь?
— В монастырь я бы, наверное, сбежала, — честно сказала Варвара экрану. — А трактирщицей, между прочим, могла бы стать весьма приличной.
Её отец часто шутил, что дочь из любой ситуации сделает если не бизнес, то хотя бы внятную систему. Родители у Варвары были хорошие, тёплые, нормальные. Без великой драмы и без сахарной приторности. Отец — инженер на пенсии, человек рассудительный, с руками, которые умели всё починить, и мягкой иронией, которой Варвара втайне восхищалась. Мать — преподаватель литературы, женщина красивая, спокойная и опасная для любого, кто считал её тихой. Их квартира была в другом районе, и Варвара старалась приезжать хотя бы раз в неделю. Сегодня как раз собиралась.
Она набрала мать по видеосвязи, и та ответила почти сразу, в очках, с заколотыми волосами и видом человека, которого оторвали от книги.
— Если ты звонишь спросить, зачем в девятнадцатом веке женщины падали в обморок, я скажу сразу: от корсетов, жары и мужчин, — сказала мать вместо приветствия.
— Мам, я тебя обожаю, — засмеялась Варвара. — Но нет. Я хочу приехать вечером и привезти вам пирог.
— Тогда приезжай. Отец как раз с утра ворчит, что давно тебя не видел.
Отец появился в кадре сбоку, как будто случайно.
— Не ворчу, а констатирую, — сказал он. — И привези лучше не пирог, а себя.
— Себя привезу, пирог подумаю.
Они поговорили ещё немного — о пустяках, о том, что у соседки снова сбежал попугай, о новой книге, которую мать советовала прочесть, о погоде, о какой-то семейной знакомой, внезапно решившей открыть салон красоты без малейшего понимания, что такое санитарные нормы. После разговора Варваре стало особенно тепло. Она вообще умела ценить простые вещи: когда родители живы, когда в доме чистая чашка и мягкий свет, когда можно поехать к своим, когда тебя ждут.
Под вечер она успела выложить ещё одну историю — уже почти без макияжа, в домашней кофте, с кружкой чая.
— Девочки, — сказала она, усаживаясь в кресло у окна, — вот вы смеётесь, а я сейчас всерьёз думаю над тем, что если когда-нибудь окажусь в прошлом, то первым делом открою лавку с нормальными притираниями, второй — место, где можно поесть человеческой еды, а третий — школу здравого смысла. И да, для мужчин тоже.
Подписчицы обрадовались. Полетели шутки, мемы, реплики. Кто-то написал, что у Варвары получился бы лучший трактир в истории. Кто-то — что она там первым делом передралась бы с местным населением. Кто-то прислал подборку старинных рецептов румян. Варвара хохотала, отвечала, спорила, ворчала и не заметила, как день успел перекатиться в вечер.
Она уже собиралась выключить ноутбук и ехать к родителям, когда в директ пришло сообщение с пометкой от одного из давних подписчиков — не самого приятного, но иногда приносившего полезные наводки. Ник у него был нелепый, то ли с волком, то ли с викингом, а манера писать — такая, будто он постоянно находится в центре заговора.
Варвара, срочно. Если тебе реально не всё равно на животных, проверь одну точку. Тут за городом склад. Говорят, там тестируют какую-то дешевую косметику на кроликах и крысах. Не знаю, правда это или нет, но запах странный и клетки завозят ночью. Адрес скину. Только не тяни.
У Варвары лицо сразу стало жёстким.
— Ах вы мрази… — тихо сказала она.
Она не любила истерик ради охватов. Не любила активизм для галочки. Но когда речь заходила о животных, её внутренний предохранитель сгорал быстро и безвозвратно. Она тут же открыла карту, посмотрела адрес. Окраина, промзона у старой линии складов, недалеко от заброшенных цехов и технических построек у реки. Место такое, куда нормальные люди вечером без нужды не едут.
Нужно было, по-хорошему, позвонить знакомой зоозащитнице. Или сразу в полицию, если есть хоть что-то кроме анонимного сообщения. Или хотя бы взять кого-нибудь с собой.
Варвара посмотрела на часы. Поджала губы. Набрала номер знакомой — та не взяла. Написала ещё одной — прочитано, ответа нет. Ехать к родителям теперь уже не получалось. Она быстро отправила матери сообщение, что задержится по работе, и натянула обратно джинсы, куртку, грубые ботинки.
— Только гляну, — сказала она самой себе. — Если это чушь — развернусь. Если нет — подниму такой вой, что они до старости икать будут.
Она сунула в сумку пауэрбанк, перцовый баллончик, телефон, документы, маленький фонарик, блокнот в бархатной обложке — тот самый, в который записывала идеи и странные мысли — и вышла.
Дорога заняла почти сорок минут. Автобус шёл медленно, полупустой, с усталым водителем и пассажирами, которые пахли городом, холодом и дешёвыми духами. За окнами гасли огни, небо плотнело, серело, потом темнело. Варвара смотрела в стекло и всё больше злилась. На анонимного идиота, который мог прислать фейк. На себя, потому что снова полезла в историю с неясным исходом. На тех, кто, если всё правда, считает живых существ расходным материалом.
На конечной она вышла почти одна. Дальше шла пешком, ориентируясь по карте. Воздух здесь был другой — сырой, холодный, пахнущий рекой, ржавым железом, мокрым бетоном. Где-то далеко лаяла собака. Под ногами чавкала грязь. Ряд старых складов тянулся вдоль дороги тёмными массивами, в окнах кое-где горел жёлтый свет. Варвара выключила экран телефона и пошла тише.
Она не была бесстрашной. Просто иногда злость толкала её вперёд быстрее страха.
За одним из строений действительно что-то было. Не склад — скорее старый ангар с технической пристройкой. С одной стороны — сетка, с другой — заросли бурьяна и сваленный строительный мусор. Варвара затаилась, прислушалась. Голоса? Нет. Металл стукнул о металл. Потом — короткий визг. Она замерла.
Кролик? Крыса? Или у неё уже воображение пошло вразнос?
Она осторожно обошла угол. Под ногами хрустнула щепка. Варвара выругалась про себя и, стараясь ступать тише, двинулась к боковой двери, над которой тускло горела лампа. Сердце колотилось в горле. Дышать стало труднее. Вблизи пахло чем-то химическим, дешёвым, сладковатым и мерзким.
— Только бы не поздно, — шепнула она.
У двери никого не было. Но рядом с бетонной площадкой зиял открытый технический люк, прикрытый сбоку листом ржавого железа — видимо, кто-то недавно работал и не закончил. Варвара заметила его слишком поздно.
Она успела только понять, что земля уходит из-под ног.
Мир качнулся.
Телефон вылетел из руки.
Холодный воздух полоснул по лицу.
Она попыталась за что-то ухватиться, дёрнулась, в бок больно врезался край металла, а потом всё стало одним мгновением — глухим ударом, ледяной тьмой, всплеском, словно её швырнули в чёрную воду.
Варвара захлебнулась ужасом раньше, чем водой.
Холод был чудовищный. Не городской холод, не зимний ветер, а что-то дикое, живое, проникающее прямо в кости. Она рванулась вверх, но где верх — было непонятно. В ушах гудело. Где-то далеко, очень далеко, будто сквозь толщу воды, кто-то кричал. Свет мелькал рваными полосами. Лёгкие жгло. Паника рвала её изнутри.
Потом — толчок. Чьи-то руки. Грязь. Кашель. Мокрая земля под щекой.
Она застонала и попыталась открыть глаза.
Над ней нависло мужское лицо — резкое, перекошенное, молодое, злое. Мокрые пряди липли к его вискам, рот дёргался, а глаза смотрели так, будто он не просто испугался, а был в бешенстве.
— Варвара! — заорал он прямо ей в лицо, грубо тряся за плечи. — Варвара, очнись, дрянь! Ежели ты сейчас не придёшь в себя, я тебя сам убью!
У неё голова раскалывалась так, будто в неё загнали клин. Виски пульсировали. Щека и скула горели адским огнём. От этого визга над ухом её просто переклинило.
— Да заткнись ты… — прохрипела Варвара и, не успев ни о чём подумать, дёрнула коленом и с силой ударила.
Попала удачно.
Мужчина издал звук, который не украшает ни одного представителя сильного пола, вытаращил глаза, сложился пополам и рухнул набок в грязь, хватая ртом воздух. Варвара, сама не понимая, что делает, попыталась отползти, но тут же ойкнула — левый бок прострелило, голова взорвалась болью, а мир вокруг качнулся так, что её чуть не стошнило.
— Матерь Божья… — выдохнул рядом другой голос, низкий, хрипловатый, явно пожилой. — Вот те раз… Живая. И в уме… али уже не в уме…
Варвара моргнула.
Мир перед глазами был не тем. Совсем не тем.
Не бетонная площадка у склада. Не вечерняя промзона. Не ржавый люк. Перед ней был серый низкий берег, чёрная вода, камыш, осока, голые кусты. Запах стоял не химический, а сырой, речной, холодный, с тиной и мокрой землёй. Где-то фыркала лошадь. И не электрический фонарь горел неподалёку, а дрожащий жёлтый свет от фонаря в чьей-то руке.
Варвара резко втянула воздух и тут же зашипела от боли.
Перед ней на корточках сидел мужчина лет пятидесяти с лишним, широколицый, обветренный, в мокром кафтане, подпоясанном верёвкой, и высоких сапогах по колено. Борода клинышком, усы с сединой, глаза тревожные. Совсем не похожий ни на охранника склада, ни на рабочего промзоны, ни вообще на кого-либо из её привычного мира.
Он смотрел на неё так, будто одновременно радовался и боялся.
Рядом в грязи, согнувшись и сипя от боли, корчился молодой парень в дорогом, но промокшем и перепачканном одеянии. Красивый, сытый, гладкий, с тем самым лицом, на которое очень хочется наступить повторно. Он поднимал на неё мутный от ярости взгляд и явно не понимал, как именно женщина, которую он только что… что?
Что именно?
Варвара подняла руку к лицу и едва не застонала. Щека справа была горячей, налитой, болезненной. Пальцы нащупали быстро растущий отёк. Синяк. Удар.
В голове, где и без того звенело, мелькнуло что-то рваное, чужое, непонятное: тёмная вода, чья-то тяжёлая ладонь, грубое ругательство, резкая боль, толчок.
— Ненормальная… — прохрипел парень, всё ещё держась обеими руками за пах. — Ты что творишь, сучка…
— Ещё слово, и я тебе вторую ногу найду, — выдохнула Варвара на чистом рефлексе.
Пожилой мужчина перекрестился.
— Батюшки-светы, — прошептал он. — Совсем барыня умишком поплыла…
Барыня.
Варвара медленно повернула к нему голову.
— Что?..
Он тут же подался ближе, смягчился лицом.
— Ничего, голубушка, ничего. Не пужайтесь. Я тут. Я за вами следил, как Марфа Игнатьевна велела. Слава те господи, вовремя подоспел. Ещё б чуток — и утащила бы вас вода. Ну да ничего, сейчас домой добредём, примочку положим, синячок-то сойдёт. Только тихо, тихо… не дёргайтесь.
Марфа Игнатьевна.
Имя было чужое. Всё было чужое.
Варвара попыталась сесть. Её тут же качнуло, мир снова поплыл, а мокрая одежда липла к телу странно — тяжёлая юбка, намокшие слои ткани, тесный лиф… Что за чёрт?
Она вцепилась пальцами в подол, уставилась на чужую, грубую ткань, на узкую ладонь с тонкими пальцами без лака, на рукав, которого точно не было на ней пять минут назад, и внутри неё впервые поднялся не злой, не ехидный, а настоящий, ледяной ужас.
Это был не сон.
И не розыгрыш.
И не удар головой с красивой галлюцинацией.
Это было что-то настолько чудовищно непонятное, что мозг отказывался в это входить.
Парень рядом всё-таки разогнулся и, скривившись, выплюнул в грязь:
— Скажешь кому — прибью.
Варвара посмотрела на него мутно, зло и устало.
— Да кто ж ты такой, чтобы мне указывать… — начала она и осеклась.
Голос прозвучал не так. Чище, моложе, тоньше. И в то же время — её.
Той же секунды пожилой слуга — а это, видимо, был именно слуга — быстро наклонился к ней.
— Госпожа, пойдёмте, — зашептал он торопливо, косясь на молодого. — Не место тут. Не место. Марфа Игнатьевна вас отходить велит, отогреть надобно. Идёмте, соколушка, идёмте потихоньку.
Он подхватил её осторожно, но крепко. Варвара встала, и ноги под ней чуть не подломились. Всё тело ломило. Бок ныл. Голова плыла. Щека горела так, будто к ней приложили раскалённую сковороду. От мокрой одежды тянуло речной сыростью. Холод пробирал до зубов.
Господи.
Господи, да что это вообще такое?
Ей хотелось заорать. Заплакать. Сесть на землю и потребовать немедленно вернуть администрацию реальности. Вместо этого она сделала один шаг, потом второй, морщась и прихрамывая, потому что в голове вспыхнула единственная более-менее внятная мысль: если сейчас начнёт орать, станет только хуже.
Амнезия.
В книжках все пользовались амнезией.
От этой идиотской мысли ей почти стало смешно, но смеяться было больно.
— Тише, барышня, тише… — бормотал слуга, поддерживая её под локоть. — Чуток осталось. Вон уж тропка. Дойдём. Нянюшка вас оботрёт, примочку сделает. Всё ладно будет. Всё ладно.
Нянюшка.
Хоть кто-то понятный по функции.
Они медленно шли по сырой тропе вдоль тёмной воды. Сзади слышались приглушённые ругательства того урода, которого она, кажется, ударила не зря. Спереди виднелись огни — не фонари, а окна, желтоватые, живые. Где-то лаяли собаки. Пахло мокрой землёй, дымом и чем-то печным, домашним. Под ногами чавкала грязь. На плечах лежала чужая тяжёлая ткань, и Варвара, стиснув зубы, пыталась не думать о том, что ещё утром обсуждала с подписчицами попаданок и исторический быт.
— Я этого подписчика, — подумала она зло и бессвязно, — к чёртовой матери удалю. Всех удалю. Всех подозрительных. Все эти «срочно проверьте склад»… Господи боже, что за пакость… Почему у меня лицо как тыква? Всё тело ломит… это ещё долго идти? Хоть бы у вашей нянюшки обезболивающее было… хоть что-нибудь… анальгин, ибупрофен, да хоть святой дух в таблетках…
— Сейчас, сейчас, — словно услышав её невысказанное, торопливо заговорил слуга и с тревогой заглянул ей в лицо. — Ещё малость, барышня. Ещё чуток. Пришибло вас, видать, крепко. Ничего, дома отойдёте. Не бойтесь.
Варвара повернула к нему голову. Хотела спросить, где она. Кто он. Какой сейчас год. Что это за театральный кружок без предупреждения и почему у неё на щеке чужая боль. Но язык вдруг стал тяжёлым, мысли поплыли, а впереди, в темноте, уже маячил тёплый свет.
Она сделала ещё шаг, ойкнула, сильнее вцепилась в руку слуги и только успела подумать, что если сейчас не свалится, то, может быть, потом разберётся.
А потом всё снова качнулось, расплылось, и она пошла дальше — хромая, злая, мокрая, с опухающей щекой и бешено колотящимся сердцем — навстречу чужому дому, чужой жизни и единственной надежде на какую-то проклятую примочку, потому что голова у неё раскалывалась так, будто внутри стучали молотком.

Глава 1.

Глава 1

Она пришла в себя от запаха.
Сначала — дыма. Не резкого, не городского, а густого, тёплого, с примесью сена и чего-то печного. Потом — трав. Горьких, сушёных, знакомых и чужих одновременно. И только потом — от боли.
Голова ныла так, будто внутри кто-то аккуратно, но настойчиво стучал деревянным молоточком. Щека тянула, наливалась тяжестью, пульсировала. Где-то в боку неприятно покалывало, а спина ломила, как после неудачного падения.
— Тихо, тихо… не ворочайся, соколушка… — прошелестел рядом женский голос, мягкий, тёплый, с тем самым деревенским напевом, который невозможно подделать.
Варвара не открывала глаза ещё несколько секунд. Просто лежала и слушала.
Ткань под щекой — грубая, но чистая. Не простыня из магазина, не её постельное бельё. Воздух — не квартирный. Здесь было теплее, плотнее, как будто сама комната держала тепло, не отпуская его.
Она осторожно вдохнула.
Печь.
Дрова.
Сухие травы.
Мёд?
И что-то ещё… кислое, едва уловимое — может, квас или настой.
— Очнулась… — тихо сказала та же женщина. — Слава тебе господи…
Варвара открыла глаза.
Потолок был низкий. Потемневшие доски, балки, на которых висели связки трав. Свет — не электрический. Живой. Тёплый. От огня.
Она моргнула.
Ещё раз.
Мозг попытался выдать логичное объяснение. Не выдал.
— Вот и ладно, — женщина наклонилась над ней. Лицо — круглое, морщинистое, глаза внимательные, живые. Волосы убраны под платок. — Не пужайся, голубушка. Жива ты. Отходишь потихоньку.
Варвара уставилась на неё.
— Где… — голос хрипнул. — Где я?
Женщина перекрестилась.
— Ох ты ж… — пробормотала она. — Совсем не помнишь…
Варвара прикрыла глаза на секунду.
Амнезия.
Да, конечно.
Все так делают.
— Не… — она медленно покачала головой. — Ничего не помню.
Женщина ахнула тихо, но без паники.
— Ну и ладно, — сразу же сказала она, будто заранее знала, что делать. — Значит, отлежишься, и вспомнишь. Главное — жива.
Она осторожно приподняла Варваре голову и поднесла к губам кружку.
— Пей. Тёплое. Полегчает.
Запах был странный. Горьковато-сладкий, травяной. Варвара автоматически втянула носом воздух и чуть не поморщилась.
— Это что… — прохрипела она.
— Отвар. Не бось, не отрава, — хмыкнула женщина. — Я ж не враг тебе.
Варвара посмотрела на неё и вдруг поняла: да, не враг.
И почему-то стало легче.
Она сделала глоток. Потом ещё один.
Вкус — непривычный, но не противный. Горечь мягко растекалась по языку, потом приходило тепло. В горле перестало першить.
— Вот и умница, — кивнула женщина. — Марфа Игнатьевна я. Нянька твоя.
Нянюшка.
Слово легло на место.
— Варвара… — осторожно сказала она.
— А то, — спокойно ответила Марфа Игнатьевна. — Как же ещё. Варвара ты, кровинушка моя.
Варвара медленно выдохнула.
Значит, имя совпало.
Это… странно успокаивало.
Она попыталась приподняться. Мир тут же поплыл.
— Ай… — выдохнула она, хватаясь за бок.
— Лежи! — сразу строго сказала нянька, прижав её плечом обратно к подушке. — Куда ты собралась? Едва живая, а всё туда же.
— Я… — Варвара сглотнула. — Я упала?
— Упала, — коротко ответила Марфа Игнатьевна, и в голосе её мелькнула тень. — В воду тебя сшибли.
Варвара замерла.
Сшибли.
Значит, не показалось.
Она медленно повернула голову.
Комната была небольшая. Деревянная. У стены — печь, белёная, с тёплым бочком, от которого шёл мягкий жар. На лавке — сложенные ткани. У окна — маленький стол с кувшином и миской. Свет от свечи дрожал, отбрасывая живые тени.
Никаких проводов.
Никаких розеток.
Никакого привычного мира.
— Это… — она сглотнула. — Это где?
Марфа Игнатьевна посмотрела на неё внимательно.
— Дом это. Твой дом, — тихо сказала она.
Варвара закрыла глаза.
Не паникуй.
Паника сейчас — худшее, что можно сделать.
Она вдохнула. Медленно.
Выдохнула.
— Хорошо, — прошептала она. — Дом.
Дом. Отлично. Просто дом. Нормально. Ты просто… где-то. В доме. Всё логично. Всё прекрасно. Всё ужасно.
Она резко открыла глаза.
— А… — она запнулась, подбирая слова. — А… отец?
Нянька на секунду отвела взгляд.
— В отъезде, — сказала она осторожно.
Конечно.
Конечно, в отъезде.
Очень удобно.
Варвара тихо выдохнула через нос.
— А… — она осторожно коснулась щеки. — Это он?
— Кто?
— Тот… — она сжала зубы. — Кто меня… в воду.
Марфа Игнатьевна нахмурилась.
— Не думай сейчас об этом, — сказала она жёстче. — Нечего.
Ага. Значит, думаю правильно.
Варвара попыталась усмехнуться, но получилось криво.
— Он… — она прикрыла глаза. — Он мне что-то кричал…
— Кричал, — коротко подтвердила нянька.
— И я его… — Варвара приоткрыла один глаз. — Ударила?
Марфа Игнатьевна хмыкнула.
— Ударила, — сказала она, и в голосе её впервые мелькнула тень удовольствия. — Да так, что согнулся, как ветка.
Варвара медленно выдохнула.
— Отлично…
— Не отлично, — сразу отрезала нянька. — Грех это. Но… — она помолчала, потом тихо добавила: — может, и к лучшему.
Варвара открыла глаза и посмотрела на неё.
— Он… кто?
Марфа Игнатьевна тяжело вздохнула.
— Потом, — сказала она. — Сейчас не время.
Ага. Значит, очень «время».
Варвара внутренне скривилась, но вслух ничего не сказала.
Она попыталась повернуться на бок.
— Ой… — тут же выдохнула, снова хватаясь за бок.
— Лежи! — снова строго сказала нянька. — Сейчас примочку сделаю.
Она поднялась, зашуршала чем-то у стола.
Варвара осталась лежать, глядя в потолок.
Мысли медленно собирались.
Ты в другом времени.
Ты в чужом теле.
Ты только что врезала какому-то уроду.
Ты лежишь в деревянном доме, и тебе делают примочки травами.
— Прекрасно… — прошептала она.
— Чего? — отозвалась нянька.
— Ничего, — быстро сказала Варвара. — Всё… нормально.
Нормально, да. Просто идеально.
Она тихо выдохнула.
И вдруг… рассмеялась.
Тихо. Хрипло. Слабо.
— Чего ты? — удивилась Марфа Игнатьевна, оборачиваясь.
— Да так… — Варвара прикрыла глаза. — Вспомнила…
— Чего вспомнила?
Она на секунду задумалась.
— Как стирать руками… — пробормотала она. — В холодной воде…
Нянька моргнула.
— Чего?..
— Ничего, — быстро сказала Варвара и отвернулась.
Вот и проверим, умница ты или просто болтливая.
Она уткнулась лицом в подушку и тихо застонала — щека снова напомнила о себе.
— Тихо, тихо… — нянька уже вернулась, аккуратно прикладывая что-то прохладное к её лицу. — Сейчас полегчает.
Прохлада была божественной.
Варвара выдохнула.
— Спасибо…
— Спи, — мягко сказала Марфа Игнатьевна. — Силы тебе нужны.
Да. Очень нужны.
Варвара закрыла глаза.
И прежде чем провалиться в сон, успела подумать:
Главное — не паниковать.
Разберёмся.
Как-нибудь.
И впервые за всё время ей стало по-настоящему страшно.

Глава 2.

Глава 2

Люди в доме проснулись рано.
Это чувствовалось не по шуму — шум как раз старались держать подальше от хозяйских покоев, — а по особой плотности утра, когда в стенах уже есть движение, печи протоплены, на кухне кипит вода, во дворе скрипит колодезный журавль, а кто-то успел пробежать через двор дважды, прежде чем солнце показалось как следует. Варвара стояла у окна своей комнаты, придерживая занавеску двумя пальцами, и всматривалась в холодный, влажный свет, ложившийся на землю широкими тусклыми полосами.
Двор был большой. Теперь, когда голова не гудела от боли так, что невозможно было думать, его можно было рассматривать подробно.
Колодец с потемневшим от времени срубом стоял чуть в стороне, ближе к кухонному крыльцу. Возле него уже суетилась девка в тёмном сарафане, тянула воду, и от усилия у неё краснели щёки. У амбара двое мужиков перекатывали бочки. От конюшни тянулся пар от тёплых лошадиных спин; из приоткрытых ворот вырывался запах сена, овса и навоза — густой, земной, честный. Под навесом висели связки сети, какой-то старый хомут, бревенчатые сани, пока не убранные после зимы. Чуть дальше, за оградой сада, лежала дорога — ещё не просохшая, рытвинами, с подсохшей коркой грязи по краям. По ней как раз неспешно двигалась телега, и колёса, утопая в колее, оставляли тёмный влажный след.
Небо было низкое, бледное, с тонкими облачными разводами. Воздух казался прозрачным до ломоты, и Варвара невольно подумала, что если открыть окно шире, лицо защиплет так, будто по коже пройдутся холодной водой.
Щёку действительно щипало.
Она повернула голову и посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале, стоявшем у окна. Синяк стал ещё наряднее. Вчерашняя тёмная синева ушла вниз, под глаз, а у виска проступила желтизна. Скулу распирало, и лицо с правой стороны было чуть тяжелее, будто под кожей кто-то спрятал маленький злой орех.
— Красота, — пробормотала Варвара. — Просто не женщина, а иллюстрация к слову «неудачный ухажёр».
Она осторожно тронула скулу кончиками пальцев и сразу поморщилась.
На ней было платье попроще, чем вчерашнее — серо-голубое, из плотной ткани, с узкими рукавами и тёмной лентой по вороту. Волосы Марфа Игнатьевна с утра заплела в одну толстую косу, уложила вокруг головы и прикрыла лёгким платком, чтобы «не гуляла красота без надобности». Варвара на это только фыркнула. Красота в её нынешнем состоянии была вопросом спорным. Но фигура, надо признать, у прошлой Варвары была очень хороша: тонкая талия, высокая грудь, шея длинная, плечи изящные. Если бы не разбитое лицо, выглядела бы она сегодня очень даже впечатляюще.
Дверь открылась без стука — только тихо скрипнула.
— Не застудилась бы у окна, — сказала Марфа Игнатьевна, входя с подносом.
На подносе стояли чашка, тарелка с тёплыми пирожками и небольшой кувшинчик со сметаной.
— Ты меня сегодня кормишь так, будто на ярмарку собираешься продавать, — заметила Варвара, отходя от окна.
— Было бы что продавать, — буркнула нянька. — Ешь давай. С утра в доме опять возня. Поверенный пришлёпал. И хозяйка твоя уж встала, вертится.
— Она мне не хозяйка, — спокойно сказала Варвара и села к столу.
Марфа Игнатьевна замерла на полушаге, потом быстро перекрестилась.
— Ты бы хоть не так громко это думала.
— Я не думаю. Я констатирую.
Пирожки были с яйцом и зелёным луком, тёплые, мягкие, с тонким румяным тестом. Варвара откусила один и зажмурилась почти от удовольствия.
— Господи, у вас тут кухня как способ примирить человека с любой катастрофой.
— У нас? — переспросила Марфа Игнатьевна.
— Уже у нас, — сказала Варвара с полной серьёзностью. — Если я отсюда живая выберусь и не сойду с ума, буду считать этот дом своим.
Нянька посмотрела на неё быстро, исподлобья.
— Дом-то твой батюшкин.
— Тем более.
Марфа Игнатьевна ничего не сказала, но в её молчании было согласие, осторожное, ещё не до конца разрешённое, как у человека, который боится радоваться раньше времени.
Варвара ела и думала.
Ночь прошла слишком быстро. Ей снились мать и отец из XXI века — мать в своей светлой кофте сидела на кухне, пила чай и почему-то перебирала сушёные яблоки, а отец разглядывал лошадиную упряжь и одобрительно хмыкал. Проснулась она с таким щемящим чувством пустоты, что несколько секунд не могла дышать. Потом увидела потолок, печь, резной сундук — и всё встало на место. Не туда, куда хотелось, но туда, где было теперь.
— Марфа Игнатьевна, — сказала она после паузы. — А в доме есть кто-то, кому можно доверять, кроме тебя и Фрола?
Нянька тут же насторожилась.
— Смотря для чего.
— Для того, чтобы человек не побежал сразу докладывать Аграфене Степановне, что я не просто пришибленная, а ещё и думать начала.
Марфа Игнатьевна села на лавку напротив, положила руки на колени.
— Дуняша есть, — сказала она наконец. — Только она молоденькая, пуганая. Да не злая. Если прижмёшь не сильно — верной станет. Есть Анфиса на кухне, та язык держать умеет, но она за деньги и за покой. Есть Тихон старший приказчик, только он сейчас всё больше при хозяйке, покуда хозяин в разъездах. Не скажу, что плохой, но глядит, где сила, туда и клонится. Есть ещё мальчишка Савка… — она поморщилась. — Да тот всё слышит, всё знает, только уж больно шустрый.
— Савка мне пригодится, — сказала Варвара машинально.
— Для чего это?
— Для того же, для чего всем умным людям пригождаются мальчишки, которые всё видят и везде пролезают.
Марфа Игнатьевна открыла рот, потом закрыла.
— С тобой, — пробормотала она, — скоро и я научусь не спрашивать заранее.
Варвара допила взвар и встала.
— А теперь расскажи мне, как здесь всё устроено. Кто кому подчиняется. Кто за что отвечает. Сколько у отца людей. Что мачеха делает в доме помимо того, что носит сладкие духи и врет красивым голосом.
— Вот же язык… — покачала головой нянька, но поднялась следом. — Пойдём тогда, коль уж тебя сегодня не удержать. Только не носись. А то ты с синяком и с такой мордой… как бы не решить людям, что в тебя бес вселился.
— Если и вселился, то очень хозяйственный.
Они начали с кухни.
Это было правильно. Любой дом, где много людей, пахнет своей кухней и держится на ней крепче, чем на красивых креслах в горнице. Кухня здесь была большая, тёплая, шумная — не громко, но насыщенно. У дальней стены белела огромная печь с двумя устьями; в одном томился чугун с кашей, в другом доходила похлёбка. На длинном столе лежали туши кур, уже ощипанные и чисто разделанные, стояли чашки с мукой, миски с творогом, блюдо с отварной рыбой, корзины яиц. Вдоль стены тянулись полки с горшками, кувшинами, мешочками приправ и трав. В воздухе смешались десятки запахов: горячий хлеб, лук, печёное тесто, сухие грибы, укроп, сметана, дым, мясной бульон.
У печи командовала Анфиса — крупная женщина лет сорока, в белом платке, чистом, туго повязанном, с сильными руками и лицом таким, что спорить с ней хотелось только очень смелому человеку. Увидев Варвару, она поклонилась, но без раболепия.
— С добрым утром, барышня.
— И тебе, Анфиса, — сказала Варвара, вдыхая запах печёного лука. — У вас тут можно поселиться и больше никуда не выходить.
Анфиса удивилась, потом дёрнула плечом.
— Было б из чего жить.
— Из того, что здесь готовят, можно жить очень счастливо.
Кухарка прищурилась внимательнее. Комплимент она услышала. И оценила.
— Присаживаться вам тут некуда, — сказала она уже мягче. — Да и не место барышне.
— Пока не место, — легко ответила Варвара. — Но я ещё подумаю.
Марфа Игнатьевна за её спиной едва слышно вздохнула.
С кухни они пошли через задние сени в кладовые. Там было холоднее, пахло мукой, деревом, сухими яблоками и мешками. Варвара спрашивала обо всём: кто принимает товары, кто проверяет запасы, кто ведёт расход, где хранят ключи, кто ездит в город, кто закупает соль и масло, кто расплачивается с людьми. Марфа Игнатьевна отвечала сначала коротко, потом всё подробнее — видно было, что её саму увлекает этот странный допрос.
— Ключи от главной кладовой у хозяйки, — сказала она. — От погреба — у Анфисы. От амбаров чаще у Тихона. От твоего сундука и светёлки — у меня.
— Хорошо, — кивнула Варвара. — Значит, если я захочу умереть с голоду в своём собственном доме, мне понадобится три разных человека и хорошая организация.
— Типун тебе на язык.
— Я шучу.
— А я нет.
Они вышли во двор.
Солнце поднялось выше, свет стал ярче, но тепла всё ещё не было. Земля под ногами пружинила сыростью. Возле конюшни Фрол чистил серого мерина, и от лошадиной шкуры в холодном воздухе поднимался лёгкий пар. Варвара остановилась почти невольно.
— Опять при конях, — заметил Фрол, увидев её. — Любопытная ты нынче.
— А ты недоволен?
— Я? — он усмехнулся в бороду. — Мне-то что. Лишь бы коня не испортили.
— Я вообще-то умею не портить.
— Это мы ещё поглядим.
Варвара подошла ближе к мерину, ладонью провела по шее. Лошадь шевельнула кожей и наклонила голову.
— Как зовут?
— Дымок.
— Хороший.
— Был бы плохой — не держали бы.
Она оглянулась на Марфу Игнатьевну.
— Кто у нас ездит верхом, кроме отца?
— Семён Петрович ездит. Тихон иной раз. Фрол. Пошлют кого — тот и едет.
— А я?
— Ты раньше больше в коляске.
Варвара кивнула. Ей это даже понравилось. Значит, если потом она сядет верхом, будет не как чудо на ровном месте, а как человек, который умеет, просто не часто практиковался.
— Фрол, — спросила она, будто между делом, — сколько до постоялого двора?
Он перестал чистить коня.
— До какого?
— До моего, — очень спокойно сказала Варвара.
Фрол медленно поднял голову.
Марфа Игнатьевна сразу огляделась, будто боялась, что из снега сейчас вырастет Аграфена Степановна.
— Ш-ш… — зашипела нянька.
— Чего ш-ш? — так же спокойно спросила Варвара. — Я не сказала ничего нового. Все и так знают, что двор батюшкин.
Фрол вытер руку о полу кафтана.
— Версты две с малым, барышня. За рощей, к тракту. Там сейчас люди Тихона присматривают. Двор-то заперт не весь. Конюшенный сарай да кухня при нём работают, коли кто с дороги попросится. А вот горницы… давно как не топлены.
— Почему?
— А кому их топить? — пожал плечами Фрол. — Хозяина нет. Денег без счёту никто не жжёт. Хозяйка твоя всё норовит поменьше расходов.
— Экономная женщина, — пробормотала Варвара.
— Ага, — буркнул Фрол, и по его тону было ясно, что в это слово он вкладывает не похвалу.
Постоялый двор.
Слова засели в голове занозой. Она видела его пока только воображением: дом у дороги, холодные комнаты, заколоченные створки, двор с грязью и храпящими лошадьми, дым из кухни, бочка воды у стены, запах овса, пива, мокрой шерсти и пряностей. И вместе с этой картиной уже вставали другие — столы, чистое бельё, горячая еда, печёное мясо, вывеска, люди, слухи, деньги. Много денег. Не сейчас. Потом. Но вставали так ярко, будто кто-то прямо в голове зажигал свечи одну за другой.
— Фрол, — сказала она. — А двор этот… хороший?
Он хмыкнул.
— Место хорошее. Батюшка твой с умом брал. У тракта всегда люди. И купцы, и мелкие люди, и почтовые иной раз. Вода рядом. Сено есть где держать. Да и до города рукой подать. Был бы хозяин с головой — жил бы двор.
— Будет, — сказала Варвара.
Фрол глянул на неё быстро, почти с весельем.
— Я ж говорю — боюсь, когда ты думаешь.
— Привыкай.
К полудню в доме запахло пирогами так, что у Варвары свело живот. Но обедать её не позвали сразу. Вместо этого пришла Дуняша — та самая молоденькая служанка, круглолицая, румяная, с тёмными косами под белым платком. В руках она держала корзину с только что выглаженным бельём.
— Барышня, — робко сказала Дуняша, не поднимая глаз. — Я вам рубахи принесла.
— Ставь, — кивнула Варвара. — И не бойся меня так, я не кусаюсь. Если только очень заслужить.
Дуняша вскинула глаза, потом опять опустила.
— Я не боюсь.
— Врёшь.
— Совсем чуть-чуть.
— Это уже честнее, — сказала Варвара и подошла ближе. — Слушай, Дуняша. Ты давно в доме?
— Третий год.
— Всё знаешь?
— Всё никто не знает, барышня.
— Умная ты. Тогда так. Мне нужны глаза и уши. Если увидишь или услышишь что-то, что касается меня, Марфы Игнатьевны, Аграфены Степановны или её сына — говори мне. Не бегом, не при всех. Просто находи случай. Поняла?
Дуняша побледнела.
— Барышня… я…
— Не бойся, — мягко сказала Варвара. — Я не заставляю тебя лезть под нож. Но если в доме плетут верёвку мне на шею, я предпочту знать об этом заранее.
Дуняша молчала.
Варвара сняла с запястья тонкую ленточку с маленькой серебряной подвеской — безделушку, но милую — и положила на край сундука.
— Это тебе не за предательство и не за шпионаж. Это за умение держать рот закрытым и смотреть по сторонам.
Девушка уставилась на подвеску.
— Я… не могу взять.
— Почему?
— Хозяйка увидит.
— Тогда не бери сейчас. Спрячешь потом. Или я тебе ещё что-нибудь придумаю. Мне не нужна преданность за милость. Мне нужна честность. Поняла?
Дуняша медленно кивнула.
— Поняла.
— Вот и хорошо. И ещё. Если кто-то спросит, о чём мы говорили, скажешь: барышня ругала рубаху за грубый шов. Это даже будет правдой — шов и правда колется.
Дуняша неожиданно фыркнула — совсем тихо, но уже не так испуганно.
— Поняла, барышня.
Когда она ушла, Марфа Игнатьевна, всё это время стоявшая у окна и делавшая вид, что перебирает нитки, медленно обернулась.
— Ты её в свою сторону склонила.
— Ещё нет. Только дала понять, что у меня есть голова.
— У тебя не голова, а капкан, — буркнула нянька. — Да только смотри, чтоб не щёлкнул по пальцам.
Обедали сегодня опять не в большой горнице, а в малой столовой. На столе стояла уха с кореньями, жареная рыба, миска с репой в меду, солёные грузди, каравай и кувшин с квасом. Аграфена Степановна сидела прямо, не глядя на Варвару. Еремея Захаровича сегодня не было, зато место по левую руку от мачехи занимал Тихон — старший приказчик. Мужчина лет тридцати пяти, сухой, подвижный, с тщательно подстриженной бородой и глазами, которые не останавливались ни на чём дольше, чем на мгновение.
Тихон Варваре не понравился сразу.
Не потому, что был груб или неприятен. Наоборот — учтив, аккуратен, тих. Но в нём было то особое качество, которое она с прежней своей жизни распознавала очень быстро: человек всегда стоит там, где ему выгоднее. Не злодей. Не герой. Удобная, скользкая середина.
— Здорова ли барышня? — вежливо спросил он, когда она вошла.
— Настолько, насколько можно быть здоровой после внезапного купания, — ответила Варвара и села.
Тихон едва заметно улыбнулся.
— Слышал, несчастный случай был.
— Случай у нас, Тихон, — ровно сказала Варвара, — что-то стал слишком настойчивым. Надо бы его воспитывать.
Аграфена Степановна чуть стукнула ложкой о край тарелки.
— Ты опять за своё.
— За своё, — согласилась Варвара. — Мне моё теперь дорого.
Мачеха ничего не ответила. Но взгляд, брошенный на Тихона, был коротким и говорящим. Варвара это заметила. И Тихон заметил, что она заметила.
Рыба была хороша. С корочкой, ароматная, посыпанная зеленью. Варвара отдавала ей должное молча, но мысли не отпускали. Обеденный стол — лучшее место, чтобы почувствовать расстановку сил. Кто подаёт кому первым. Кто кладёт себе лучший кусок. Кто кого перебивает. Кто боится лишний раз звякнуть ложкой. Здесь всё читалось яснее, чем в кабинете с бумагами.
Аграфена Степановна ела мало, но следила за каждым. Тихон говорил ровно столько, сколько нужно. Марфа Игнатьевна стояла поодаль, как и положено няньке, но при этом не сводила глаз с Варвары. Дуняша, подавая квас, не поднимала головы.
И ещё одно. Место, где вчера, должно быть, сидел Семён, пустовало. Но не случайно пустовало — как зуб, который вырвали, а язык всё равно ищет дырку.
— А где же Семён Петрович? — спросила Варвара, поднимая глаза на мачеху. — Неужели страдает от встречи с моей коленкой до сих пор?
Ложка в руке Тихона замерла.
Аграфена Степановна подняла голову медленно.
— Он уехал по делам.
— Срочно?
— Да.
— Как жаль. Я бы с удовольствием ещё раз обсудила с ним безопасное поведение у воды.
Тихон кашлянул в кулак. Марфа Игнатьевна закрыла глаза так, будто читала про себя молитву о терпении.
— Вижу, ты решила позорить себя до конца, — холодно сказала мачеха.
— Нет, — ответила Варвара. — Только тех, кто этого заслуживает.
Тишина за столом стала почти ощутимой. Даже уха вдруг показалась остывшей.
Аграфена Степановна наклонила голову набок.
— Ты очень изменилась после падения.
— Иногда человеку полезно стукнуться, — любезно сказала Варвара. — Сразу многое встаёт на место.
— Не всё, — тихо заметила мачеха.
— Согласна. Например, до сих пор не встала на место дата возвращения батюшки. Ты мне не напомнишь?
Тихон опустил глаза в тарелку. Дуняша чуть не расплескала квас. Аграфена Степановна выпрямилась.
— Когда будут вести, я тебе сообщу.
— Я предпочла бы видеть письма.
— Зачем?
— Чтобы знать, что они существуют.
Тихон всё-таки поднял взгляд. На секунду в его глазах мелькнуло нечто очень похожее на уважение, смешанное с тревогой.
— Ты мне не доверяешь? — тихо спросила мачеха.
— Нет, — честно ответила Варвара.
И это было так просто, так спокойно сказано, что даже Марфа Игнатьевна вздрогнула.
Обед закончился в напряжённом молчании.
Уже в сенях Марфа Игнатьевна схватила Варвару за рукав.
— Ты её доведёшь.
— Это взаимно.
— Да не шутками всё это кончится.
— А разве сейчас шутки? — тихо спросила Варвара.
Нянька отпустила рукав.
После обеда дом ненадолго затих. Это была особая послеобеденная тишина — когда на кухне ещё что-то скребут и моют, в кабинете кто-то шуршит бумагами, а на дворе люди работают без разговоров, потому что рот занят хлебом или мысли — сном. Солнце немного выглянуло из-за облаков, и в горнице посветлело.
Варвара воспользовалась этим временем и вернулась к дневнику.
Сегодня она читала уже внимательнее, не только то, что касалось чувств и жалоб прошлой хозяйки этого тела, но и мелочи быта. А мелочи, как всегда, оказались самым ценным.
Про то, как батюшка велел перестроить старую поварню при дворе у тракта. Про то, как привёз из Москвы медную посуду. Про то, как говорил, что путник запоминает не молитву на дорожку, а тёплую постель и хороший кусок мяса. Про то, как спорил с Аграфеной Степановной из-за расходов. Про то, как Семён проигрывал деньги в карты, а потом «ходил мрачный и грубый».
На этой фразе Варвара остановилась.
— Карты… — повторила она тихо.
Вот, значит, откуда ноги. Долги. Скверный характер. Срочная отправка «по делам». Всё сходилось слишком уж гладко.
Она перевернула ещё несколько страниц.
«Марфа Игнатьевна сказала, чтоб я не оставалась одна, когда Семён Петрович дома. Не смею спросить у неё почему, но и сама знаю…»
Варвара медленно закрыла дневник.
Значит, то, что случилось у реки, было не внезапным порывом. Это тянулось давно. Сволочь примеривалась. А мачеха или знала, или догадывалась, и ничего не делала.
От этой мысли внутри стало так холодно, что даже тёплая комната не спасла.
В дверь тихо поскреблись.
— Входи, — сказала Варвара.
Это оказался Савка.
Лет двенадцати или тринадцати, тощий, вихрастый, с веснушками на носу, в коротковатом кафтанчике и с глазами такого чистого уличного лукавства, что Варвара сразу поняла: вот он, местный информационный узел.
— Барышня, — он неловко переминался у порога. — Мне Марфа Игнатьевна велела дровишек подтащить.
— Тащи, — сказала Варвара. — И заодно скажи, сколько стоит твоя болтовня.
Мальчишка застыл.
— Чего?
— Я говорю: ты же всё знаешь. Значит, умеешь молчать не просто так. Вопрос — за что.
Савка посмотрел на неё почти с восхищением.
— Ничего я не знаю.
— Конечно. Особенно про то, куда уехал Семён Петрович.
Он моргнул.
Потом шмыгнул носом.
— По делам.
— Врёшь неубедительно.
Мальчишка опустил взгляд, ковырнул носком сапога половицу.
— В город он с утра ездил. К Парамону Ильичу.
— Это кто?
— Трактирщик. И карты у него бывают. И люди всякие.
Варвара кивнула.
— А зачем ты мне это говоришь?
— Не знаю.
— Врёшь уже лучше.
Савка покосился на дверь.
— Он злой, — буркнул мальчишка. — А вы ему тогда… хорошо дали.
Вот и вся политика. В глазах дворовых уже случился небольшой народный праздник.
— Савка, — сказала Варвара, — если услышишь ещё что-нибудь про Семёна, Парамона Ильича, карточные долги или письма от батюшки — сразу ко мне. Не бегом, не явно. Просто находи повод. Понял?
— А что мне за это?
Она едва не рассмеялась.
— Вот теперь узнаю делового человека. За это тебе будут пряники, сапоги к осени, а если окажешься умнее, чем выглядишь, я придумаю что-нибудь получше.
— Получше чего?
— Получше сапог.
Савка оживился.
— Ладно.
— И ещё. Если спросит кто — ты принёс дрова и жаловался, что Фрол опять тебя за леность ругает.
— Он и правда ругает.
— Вот видишь, даже ложь придумывать не надо.
Когда мальчишка ушёл, Варвара откинулась на спинку кресла и выдохнула.
Сеть начинала плестись.
Пока тонкая, почти прозрачная. Но уже её.
К вечеру погода испортилась. Снова затянуло небо, задул сырой ветер, и в стекло у окна зашуршал мелкий дождь, вперемешку с чем-то колючим, словно зима напоследок передумала уходить и решила напомнить о себе. В доме рано зажгли свечи. Свет от них ложился мягко, золотисто, и все ткани — зелёная обивка на стенах, красноватые коврики, тёмное дерево мебели — становились теплее на вид.
Варвара сидела в малой горнице у стола, листала дневник, когда услышала голоса в коридоре.
Женский — Аграфены Степановны.
Мужской — Тихона.
Говорили тихо, но быстро. Варвара мгновенно замерла. Дверь в горницу была приоткрыта. Она встала, бесшумно подошла ближе. Не к самой двери — к стене рядом, где звук шёл яснее.
— …я не стану ждать до лета, — говорила Аграфена Степановна. Голос её был уже без сахарной мягкости, сухой, злой. — Пока она сидела тихо, было одно. Теперь — другое.
— Но без письма хозяина… — начал Тихон.
— Письма может и не быть ещё долго.
— А коли вернётся?
— Не вернётся, — сказала она так, что у Варвары под кожей пошёл холод.
Пауза.
Потом Тихон очень тихо спросил:
— Вы уверены?
— Мне не нужны твои сомнения. Мне нужно, чтобы через неделю или две всё было решено. Либо монастырь, либо жених. И лучше второе — это чище.
— Кто возьмёт её так скоро?
Аграфена Степановна усмехнулась. Варвара это услышала даже сквозь дверь.
— Возьмут. Если с деньгами. Есть один вдовец. Староват, но не нищий. Ему бы хозяйку в дом, да и документы после свадьбы проще держать при муже.
Варвара медленно сжала пальцы так, что ногти впились в ладонь.
Вдовец. Деньги. Быстро.
Очень хорошо.
Очень, просто прекрасно.
— А Семён? — спросил Тихон.
— Семён пусть пока сидит тихо. С ним я сама поговорю. Если не дурак — не полезет снова. Сейчас главное, чтобы девка не успела никому написать.
— Марфа Игнатьевна при ней.
— Так отвлеки Марфу Игнатьевну. Или напугай. Она женщина старая, ей недолго и растеряться.
— А двор у тракта? — осторожно спросил Тихон. — Коли барышня поднимет бумаги…
— Не поднимет, — отрезала Аграфена Степановна. — Всё, что ей надо, давно лежит там, где она не достанет.
Варвара медленно закрыла глаза.
Ах ты ж тварь.
То есть мачеха ещё не знает, что документ уже у неё. Прекрасно. Значит, преимущество пока на её стороне.
Голоса удалились. Варвара подождала ещё несколько секунд, потом отошла от стены и села в кресло. Руки у неё дрожали. Не от страха. От ярости.
Монастырь.
Жених.
Через неделю или две.
— Ну нет, — прошептала она. — Нет, моя хорошая. Так мы не играем.
В комнату вошла Марфа Игнатьевна и сразу всё поняла по её лицу.
— Что?
Варвара подняла голову.
— Жених, — сказала она. — Или монастырь. Срок — неделя, максимум две. Ты была права: времени у нас мало.
Марфа Игнатьевна побледнела.
— Господи…
— Не господи. Думай. Мне нужен план.
Нянька опустилась на лавку.
— Бежать?
— Пока рано. Без денег, без людей, без понимания, куда — это не побег, а подарок мачехе. Но готовиться надо уже сейчас.
— А как?
— Во-первых, мне нужно всё, что касается постоялого двора. Бумаги, ключи, хоть что-то. Во-вторых, деньги. Хоть немного наличных. В-третьих, люди. Ты. Фрол. Может, Савка. Дуняша, если окажется не дурой. И ещё… — она замолчала, сощурилась. — Мне нужен человек снаружи. Такой, у кого свои интересы и свои дороги.
— Это кто ж?
— Пока не знаю. Но найду.
Марфа Игнатьевна покачала головой.
— Варя… — тихо сказала она. — Это ж не шутки. За такое если поймают…
— То меня выдадут за вдовца или запрут в монастырь, — спокойно ответила Варвара. — Ты сама слышишь разницу?
Нянька молчала.
Свеча на столе чуть потрескивала. За окном дождь шуршал по стеклу. Из кухни тянуло жареным луком и чем-то мясным. Обычный домашний вечер. И только в середине всего этого у них на столе лежал дневник, а между словами уже выстраивался побег.
— Ладно, — сказала Марфа Игнатьевна через силу. — Ладно. Деньги у тебя есть в шкатулке, немного. Серёжки, цепочка, колечко тонкое. Можно продать. Бумаги… кое-что в кабинете хозяина, да там заперто. Ключ у хозяйки был. А может, и у Тихона ещё. По двору у тракта — у старосты при нём ключи, да он без приказа никого не пустит.
— Имя?
— Данила. Данила Карпов.
— Хорошо. Запомнила.
Она встала, начала ходить по комнате — медленно, потому что быстро всё ещё не могла, но этого хватало, чтобы мысли пошли быстрее.
— Значит так. Завтра мне нужно попасть в кабинет отца. Под любым предлогом. И ещё — понять, где мачеха держит письма и ключи. Ты можешь отвлечь её?
— Могу. Но ненадолго.
— Мне и не надо долго. Ещё. Кто этот вдовец?
— Слыхала я про одного. Мелкий помещик с соседнего уезда. Трое детей, дом разваливается, денег вечно нет. Жена умерла зимой. Ему бы хозяйку с приданым, да чтоб слова лишнего не говорила.
— Идеальная партия, — скривилась Варвара. — Просто мечта любой женщины.
Она остановилась у окна.
Во дворе уже почти стемнело. В дальнем конце сада горел фонарь, возле кухни мелькали тени, кто-то нёс воду. За рощей, невидимый отсюда, лежал тракт, а дальше — постоялый двор, холодный, запертый не весь, как сказал Фрол.
Она медленно положила ладонь на стекло.
Холод. Дождь. Темнота. Дорога.
Это всё было страшно. Конечно. Но страх почему-то не душил её, а собирал. Как если бы внутри вместо паники включился жёсткий внутренний счётчик: времени мало, делать надо много, жалеть себя потом.
— Марфа Игнатьевна.
— Ну?
— Если я скажу, что хочу съездить к двору у тракта — что ты ответишь?
Нянька уставилась на неё, как на человека, внезапно решившего лезть зимой в пруд.
— Скажу, что ты с ума сошла.
— Справедливо. А потом?
— А потом… — Марфа Игнатьевна помолчала. — Потом спрошу, как ты это себе мыслишь.
Варвара медленно улыбнулась.
— Вот это уже разговор.
Она повернулась к няньке.
— Мыслим так. Не завтра. Не сразу. Сначала бумаги. Потом повод. Может, поехать якобы молиться в часовню. Или смотреть за хозяйством. Или… — она прищурилась. — Или сама мачеха даст мне повод, если решит показать, как хорошо всё держит в руках.
— Ты будто уже с ней в шахматы играешь.
— Нет. В шахматы было бы честнее. Здесь скорее карты. Причём краплёные.
Марфа Игнатьевна тяжело вздохнула, но на этот раз уже без прежнего отчаяния. Скорее как человек, который смирился, что обратной дороги нет.
— Ладно. Только ты себя не переоцени.
— Я не переоцениваю. Я просто не собираюсь сидеть и ждать, пока меня красиво упакуют в чужую жизнь.
Они ещё долго говорили шёпотом. О деньгах. О вещах, которые можно взять незаметно. О том, что из одежды удобнее для дороги. О том, кого из слуг можно подкупить не серебром, так уважением. О Фроле, который вроде прост, а на самом деле видит больше, чем говорит. О Савке, которого нельзя перегружать взрослым страхом, но можно пустить по нужному следу. О Дуняше, у которой, судя по глазам, сердце есть.
Когда разговор закончился, было уже поздно.
Дом затих окончательно. На кухне погасили лишний свет. Где-то хлопнула наружная дверь. За окном дождь стих, и только капли падали с крыши размеренно, по одной.
Варвара разделась, села на край кровати и ещё раз посмотрела на себя в зеркало.
Синяк. Припухшая скула. Тяжёлые от усталости глаза. Платок в волосах сбился. На шее от тесного лифа остался розовый след. Никакой хрупкой нежной барышни, которую можно быстро выдать за вдовца и забыть.
Нет.
Совсем нет.
— Ненужная, говоришь, — тихо сказала она своему отражению. — Ну посмотрим.
Она легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.
Перед тем как уснуть, она успела подумать о трёх вещах.
О письмах.
О постоялом дворе.
И о том, что если в доме уже начали искать ей жениха, значит, времени у неё и вправду мало.
А значит, двигаться придётся быстрее, чем хотелось бы.

Глава 3.

Глава 3

Утро началось не с крика.
И это уже было подозрительно.
Варвара проснулась не резко — медленно, будто выныривала из тёплой, тяжёлой воды. Первое, что она почувствовала — запах. Не один. Сразу несколько. Дым — лёгкий, не гарь, а именно печной, сухой. Каша — густая, на молоке. И ещё… хлеб. Свежий. Тёплый.
Живот предательски сжался.
— Ну конечно, — пробормотала она, не открывая глаз. — В другой мир попала, а желудок всё тот же.
Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок.
Деревянные балки. Тёмные, гладкие, с прожилками. Не декор. Настоящие. Потолок высокий, не давящий. И всё это… настоящее.
Не декорация.
Она медленно повернула голову.
Комната выглядела уже иначе, чем вчера вечером. Или она просто начала видеть. У кровати стоял низкий столик, на нём — керамическая миска с водой и сложенная тряпица. Рядом — небольшая деревянная коробка, открытая, и оттуда тянулся знакомый запах — травы.
Варвара приподнялась на локте.
И тут же зашипела.
Щека.
Она медленно, осторожно коснулась пальцами лица… и замерла.
— Мда-а-а…
Пальцы ощутили плотную, горячую припухлость. Кожа натянута, будто под ней что-то распирало изнутри.
— Красавица, — выдохнула она. — Просто модель. Инстаграм отдыхает.
Она осторожно спустила ноги с кровати. Пол холодный. Доски — гладкие, вытертые временем. Не скрипят — значит, ходят тут аккуратно, не шарахаются.
Она встала.
Голова чуть закружилась.
— Отлично. И бонусом — сотрясение, — пробормотала она.
Шаг.
Ещё шаг.
До окна.
Она ухватилась за подоконник, выдохнула и посмотрела вниз.
Во двор.
И зависла.
Дом действительно был богатым.
Не показным, не вычурным, а… основательным. Большой двор, утрамбованный, чистый. Сбоку — хозяйственные постройки. С другой стороны — телеги, аккуратно поставленные. Лошади. Настоящие, крупные, с густыми гривами, фыркают, перебирают ногами.
Люди.
Много людей.
Слуги. Работники. Кто-то несёт воду, кто-то рубит дрова, кто-то таскает мешки. И никто не орёт. Никто не суетится. Всё — как механизм.
— Ничего себе… — тихо сказала Варвара.
Она чуть подалась вперёд.
И в этот момент в стекле — мутноватом, не идеально прозрачном — она увидела отражение.
Своё.
Она замерла.
Медленно подняла руку.
В отражении — поднялась та же рука.
Лицо.
Не её.
И… её.
Глаза — большие. Светлые, серо-зелёные. Ресницы длинные. Брови аккуратные, но не выщипанные, а природные. Нос — прямой. Губы — полные.
И синяк.
Огромный.
Щека распухла так, что лицо чуть перекосилось. Кожа натянута, цвет — от тёмно-синего к грязно-фиолетовому, с желтоватым по краям.
— Офигеть… — выдохнула она.
Она наклонилась ближе к стеклу.
— Это я?
Пауза.
— Это я.
Она отпрянула.
— Ну, спасибо, конечно, вселенная, — тихо пробормотала она. — Могла хотя бы без бонусов выдать…
Дверь скрипнула.
— Госпожа…
Варвара резко обернулась.
На пороге стояла девушка. Молодая, лет восемнадцать-двадцать, в простом, но чистом платье. Косы аккуратно убраны, глаза внимательные.
— О… — Варвара моргнула. — Доброе утро?
Девушка растерялась.
— Утро, госпожа… — осторожно ответила она.
Варвара кивнула.
— Отлично. Значит, язык совпадает. Уже радует.
Девушка моргнула ещё раз.
— Я… я вам кашу принесла, — тихо сказала она и поставила миску на стол.
Запах сразу усилился.
Варвара сглотнула.
— Слушай… — она замялась. — А тебя как зовут?
Девушка будто испугалась вопроса.
— Даша, госпожа.
— Даша… — Варвара повторила. — Хорошо. Я… Варвара.
Даша на секунду застыла.
— Госпожа… вы…
— Да-да, — быстро сказала Варвара. — Я знаю, что я Варвара. Просто… уточняю.
Даша кивнула, но в глазах мелькнуло беспокойство.
— У вас… голова болит?
— Не то слово.
Варвара села за стол.
Ложка — деревянная. Миска — тяжёлая, глиняная. Каша густая, горячая, с маслом.
Она попробовала.
И замерла.
— Ого…
Даша насторожилась.
— Невкусно?
— Ты издеваешься? — Варвара посмотрела на неё. — Это… это очень вкусно.
Она ела быстро, не притворяясь.
— Боже… — пробормотала она с набитым ртом. — Если это сон, я не хочу просыпаться…
Даша не понимала половины слов, но видела — госпожа ест. И это было главным.
— Госпожа… — тихо сказала она. — А вы… помните?
Варвара замерла с ложкой в воздухе.
Вот оно.
Она медленно опустила ложку.
— А что я должна помнить?
Даша замялась.
— Ну… всё…
Варвара откинулась на спинку стула и вздохнула.
— Слушай, Даша… — она посмотрела прямо. — Я помню, что мне дали в морду. Это точно. Всё остальное… туман.
Даша побледнела.
— Госпожа…
— Ага. Вот и я о том же.
Пауза.
— Поэтому, — спокойно продолжила Варвара, — давай договоримся. Ты мне рассказываешь, что я должна знать. А я… делаю вид, что я нормальная.
Даша смотрела на неё широко раскрытыми глазами.
— Госпожа… вы не нормальная…
— Спасибо, — сухо сказала Варвара. — Очень поддержала.
Даша спохватилась.
— Ой… нет… я не это хотела…
Варвара усмехнулась.
— Расслабься. Я поняла.
Она доела кашу и отставила миску.
— Так. Вопрос номер один. Кто меня ударил?
Даша замерла.
— Госпожа…
— Даша.
Тишина.
— Это… — девушка сглотнула. — Барин младший…
— Сыночек мачехи, — тихо сказала Варвара.
Даша вздрогнула.
— Госпожа… вы помните?
— Я не помню. Я догадываюсь.
Она провела пальцем по краю миски.
— А мачеха у нас… стерва?
Даша побледнела окончательно.
— Госпожа…
— Поняла. Вопрос снят.
Она встала.
— Где она?
— Внизу… в зале…
Варвара кивнула.
— Отлично.
— Госпожа, не надо… — Даша шагнула к ней. — Вам нельзя сейчас…
— Почему?
— Она… злая…
Варвара усмехнулась.
— А я — нет?
Пауза.
— Даша, — мягче сказала она. — Я не знаю, что тут было до меня. Но сейчас… всё будет по-другому.
Она подошла к двери.
Остановилась.
— И ещё, — обернулась. — Если я вдруг начну нести бред — не пугайся. Я адаптируюсь.
Даша смотрела на неё, как на чудо.
— Хорошо… госпожа…
Варвара вышла.
Коридор был длинный. Деревянный, тёплый, с ковровыми дорожками. По стенам — лампы, ещё не зажжённые. Издалека доносились голоса.
Она шла медленно.
Щека тянула. Голова гудела. Но внутри…
Внутри поднималось что-то другое.
Не страх.
Злость.
Она спустилась по лестнице.
И остановилась.
В зале стояла женщина.
Высокая. Стройная. Платье — дорогая ткань, но кричащий цвет. Розовый. Слишком розовый. Волосы уложены идеально. Лицо — красивое, но холодное.
И улыбка.
Та самая.
Которая не про тепло.
— Варвара… — протянула она сладко. — Ты уже встала?
Варвара медленно спустилась последнюю ступеньку.
— А что, надо было лежать?
Женщина чуть приподняла бровь.
— Я думала, после вчерашнего ты будешь тише…
— А я думала, вы будете умнее, — спокойно ответила Варвара.
Тишина.
Слуги замерли.
Женщина улыбнулась шире.
— Удар по голове пошёл тебе на пользу?
Варвара остановилась в паре шагов.
— Видимо, да. Прозрение наступило.
Пауза.
— Где ваш сын?
Улыбка дрогнула.
— А тебе зачем?
— Поговорить.
— Ты уже поговорила.
Варвара кивнула.
— Мало.
Она чуть наклонила голову.
— Передайте ему… что в следующий раз я не остановлюсь.
Тишина стала густой.
Женщина смотрела на неё внимательно.
— Ты изменилась, — тихо сказала она.
Варвара усмехнулась.
— Вы даже не представляете, насколько.
Пауза.
— И ещё, — добавила она спокойно. — Больше ко мне не подходите без причины.
Женщина медленно выпрямилась.
— Ты забываешься.
— Нет, — мягко ответила Варвара. — Я, наоборот, начинаю помнить.
Она развернулась и пошла к выходу.
Сердце билось быстро.
Руки слегка дрожали.
— Отлично, — прошептала она себе под нос. — Просто отлично. Первый день — и уже нажила врагов…
Она вышла во двор.
Холодный воздух ударил в лицо.
Щека отозвалась болью.
Но она вдохнула глубоко.
— Ладно… — тихо сказала она. — Игра началась.
И впервые за всё время — улыбнулась.
Настояще.
С вызовом.