Неприкосновенная Ласточка

Глава 1

Лена

Лед под мощными прожекторами был ослепительно бел, а воздух на арене — густой, колючий от адреналина и выдыхаемых тысячью глоток надежд. Трибуны не просто ревели — они вибрировали, выкрикивая имя, ставшее за десять лет моим вторым «домом».

— МЕД-ВЕ-ДИ! МЕД-ВЕ-ДИ!.

Я прижалась к холодному пластику борта, вжавшись в объектив так, будто могла через него втянуться в самую гущу схватки. Мой мир сузился до прямоугольника видоискателя. Здесь, в паре сантиметрах от арены, не было шума толпы, только свист лезвий, стук клюшек, отрывистые крики игроков и бешеный стук моего собственного сердца. Это была последняя игра перед плей-офф. Проход был уже в кармане, но сегодня бились не за место — за лицо. За право идти в четвертьфинал с гордо поднятой головой.

Щелчок.

Камера ловит Славу Ласточкина. Мой брат. Капитан команды. Его лицо, обычно такое открытое, светлое, точно мое, сейчас было искажено маской ледяной ярости. Челюсть сжата, темные брови сведены, глаза — узкие щелочки, выхватывающие малейшее движение. Он был скалой, о которую разбивались все атаки «Молотов».

«Держись, братик.»

Я глубже вжала кнопку спуска.

«Ты же наш капитан.»

Щелчок.

Шайбу перехватывает Глеб Орлов. «Профессор». Без своих очков он на льду выглядел голым и по-ястребиному зорким. Пока другие ломались в силовых, он просто оказывался в нужной точке, его клюшка — холодное продолжение мысли — отбирала шайбу с выверенной, почти математической точностью. С его невероятными познаниями в математике и физике, Глеб мог бы стать кандидатом наук или преподавать в университете, но вместо этого он решил связать свою жизнь со спортом. Я подозреваю что это его гениальный план, рассчитанный на десятки лет вперед.

Щелчок.

Егор Семенов. «Йога». Наш вратарь. Пока вокруг бушевал хаос, он в своей синей зоне был воплощением дзена. Не было ни суеты, ни криков. Лишь плавное, почти замедленное скольжение, будто он не отбивал летящую с бешеной скоростью шайбу, а читал ее траекторию в самой судьбе. Егор как никто другой умел сконцентрироваться на поставленной задаче и просто плыть по течению.

Щелчок.

Денис Волков. «Тихий». Призрак, снайпер. Он не участвовал в давке, не бросался под удары. Он просто появлялся там, откуда никто не ждал, и его бросок был не сильным, но неотвратимым, как приговор. Прямо сейчас он замер на фланге, и я знала — он ждет. Ждет своего шанса. Ден — скала. Тихая, могучая, грозная, но со своими секретами и тайнами.

Щелчок.

Мимо меня словно фурия, пронесся Никита Воронов. «Кита». Рыжая торпеда. Он не бежал, он ломился через защиту, смеясь в лицо соперникам, уворачиваясь от силовых приемов с клоунской грацией. Его рыжие вихры, выбивались из-под шлема. Парень — яркий, неукротимый, наш собственный Веселый Роджер.

И наконец...

Щелчок.

Артем Ульянов.

Мое сердце, всегда делающее кувырок при этом кадре, сегодня просто замерло. Он был воплощением стихии. Непокорные светлые пряди, выбившиеся из-под шлема, глаза, горящие синим огнем азарта. Ульянов не играл в хоккей — он танцевал на лезвиях, дразнил судьбу, бросал вызов физике. Каждый его обвод, каждый рывок был словно безумие. И в этом безумии была такая божественная, неукротимая красота, что перехватывало дыхание.

«Черт возьми, Лена, соберись! Снимай, а не глазей!»

Я почувствовала, как предательский румянец заливает щеки. Десять лет. Целых десять лет эта безнадежная, тихая гроза бушевала у меня в груди.

И вот он, момент. Слава, зажатый двумя «молотами», в последний момент отдает пас вперед. Не на Дениса для точного выстрела, а на Артема. На скорость. На безумие.

Он принимает шайбу, уже набрав ход. Обводит одного защитника чистым, почти оскорбительным финтом. И устремляется к воротам. Вся арена, все пять тысяч человек, замирают в одном выдохе. Я, стараясь не отставать за нашим ураганом, бегу вдоль борта, желая запечатлеть кадр, сердце колотится где-то в горле, палец не отрывается от спуска.

«Лети, лети, только лети...»

И тут я вижу его. Из периферии, словно кошмарный сон, выплывает массивная фигура защитника «Молотов». Тот с разбега, не собираясь тормозить, целится в Артема. Прямо в корпус. Цель ясна — не отобрать шайбу, а вынести игрока. Нахрен.

Леденящий ужас сковал меня.

«Уйди! Уйди, Артем, ну пожалуйста, уйди!»

Но он не ушел. Это был Артем Ульянов. Он не отступал. Никогда. Его лицо исказилось не страхом, а каким-то почти безумным ожесточением. Он сделал резкий замах и вложил в бросок все, что у него было — всю свою скорость, всю свою бесшабашность, всю свою ярость.

Щелчок был таким хлестким, что его было слышно даже сквозь гул. Шайба, как черная молния, вонзилась в сетку ворот, прямо под перекладину. Чистейшее, самое красивое «яблочко».

И в тот же миг, в доли секунды после щелчка, в него врезается тот самый грузовик.

Звук был ужасающим — глухой, костоломный удар, треск щитков, лязг о борт. Защитное стекло изогнулось, но не сломалось. Шлем слетел со светлой головы. Тело Артема отбросило на пластиковое ограждение с такой силой, что у меня сердце не просто замерло — оно разорвалось на тысячи острых осколков. В глазах потемнело.