Несогласные на компромисс

Не место, не время

Первую лекцию в престижнейшем вузе страны я ждала как начала новой жизни. Как финальный, оглушительный аккорд в симфонии под названием «Выбраться». Выбраться из деревни, где талант — это либо повод для гордости, либо для насмешки. Из школы, где мои учебники по высшей математике вызывали у учительницы искренний вопрос: «Аня, тебе самой-то не скучно?»

Я пришла за полчаса, заняла место в третьем ряду — не слишком на виду, но и не на галерке. Вынула ноутбук, блокнот, ручку. Ритуал подготовки успокаивал. Аудитория потихоньку наполнялась гомоном, смешками, запахом дорогого кофе из стаканчиков с логотипами. Мой термос с чаем скромно стоял под стулом.

И вот он начался — мой новый мир. Преподаватель, седовласый аскет, говорил о математике как о поэзии. Я ловила каждое слово, чувствуя, как где-то глубоко внутри зажигаются и щелкают какие-то важные, давно ожидающие своей очереди схемы.

Дверь открылась с легким скрипом.

В аудиторию вошел он. Не просто зашел — вплыл, нарушив акустику помещения одним своим видом. Высокий, в идеально сидящем темно-сером свитере, джинсах, которые выглядели дороже моей годовой стипендии. Ветерок, курсировавший между этажами старого корпуса, будто специально взъерошил его темные волосы, создав ту самую небрежную прическу, на которую у обычных смертных уходит двадцать минут перед зеркалом.

Он лениво окинул взглядом почти полный зал. Взгляд был пресыщенный, отстраненный. Взорватель бомбы, рассматривающий поле будущего взрыва без особого интереса.

И этот взгляд упал на мой ряд. На мое, единственное свободное место — слева от меня.

Внутри что-то ёкнуло — не от восторга, а от раздражения. Принц явился на смотринки. Я опустила глаза на конспект, всем видом показывая, что мое пространство — священно и неприкосновенно.

Тень упала на страницу. Пахнуло чем-то древесным, холодным и дорогим.

— Место свободно? — голос был низкий, без тени сомнения в ответе.

Я не подняла головы, лишь кивнула к конспекту, будто отвечая на его вопрос, выведенный там формулой.

Он сел. Не просто опустился на стул, а занял его, распространил вокруг себя незримое силовое поле комфорта и права быть здесь. Его локоть оказался в сантиметре от моего. Я инстинктивно отодвинулась.

Лекция продолжалась. Но моя концентрация была безвозвратно нарушена. Я чувствовала его присутствие кожей. Слышала, как он тихо вздохнул, когда профессор начал разбирать доказательство теоремы. Скучающий, усталый звук.

Я стиснула зубы и попыталась вернуться в поток формул.

Через десять минут он пошевелился. Достал из кармана телефон. Не чтобы посмотреть, а положил его на стол, будно демонстрируя артефакт. Тонкий, матовый, без чехла. На экране, погасшем через секунду, я успела заметить обои — черно-белое фото какого-то абстрактного здания. Не селфи, не девочка в бикини. Уже интересно.

Потом он взглянул на свои часы. Массивные, на кожаном ремешке, с циферблатом, усыпанным мелкими метками и стрелками. Механические, разумеется. Игрушка стоимостью с новый трактор для нашего села.

И этот взгляд на часы, этот жест — «сколько еще тут торчать?» — стал последней каплей. Мое раздражение, копившееся с момента его появления, перешло в тихую, язвительную ярость.

Преподаватель сделал паузу, спросил, есть ли вопросы.

В аудитории повисла тишина, полная не столько непонимания, сколько робости.

Я подняла руку. Невысоко, но уверенно.

— Да, вопрос у девушки в третьем ряду.

— В доказательстве, на шаге четыре, — мой голос прозвучал четко, без тени заискивания, — вы использовали лемму, которую не доказывали в рамках курса. Это предполагается как из программы прошлого семестра, или мы должны принять это на веру?

Профессор замер, потом чуть улыбнулся. В его глазах мелькнул интерес.

— Острое замечание. Нет, это не из прошлого курса. Это именно та лемма, доказательство которой я вынес на самостоятельное изучение к следующему занятию. Вы, кажется, уже заглянули вперед?

— Чтобы понять настоящее, иногда это необходимо, — парировала я, чувствуя, как тепло прилива идет к щекам. Не от стеснения, а от азарта.

Рядом со мной Принц замер. Я почувствовала, как его внимание, скользящее и рассеянное, наконец сфокусировалось. На мне. Это было почти физическое ощущение — луч прожектора.

— Отлично, — сказал профессор. — Ваше имя?

— Анна Соколова.

— Запомним, Анна. Продолжим.

Лекция пошла дальше. Но атмосфера вокруг нашего места изменилась. Его скука будто испарилась. Он больше не смотрел на часы. Он смотрел на меня. Время от времени я ловила его взгляд краем глаза. Он изучал меня. Не как девушку, а как сложную, неучтенную переменную в своем уравнении.

Когда прозвенел звонок, я начала спокойно собирать вещи, стараясь не выдать внутренней дрожи. Адреналин еще бушевал в крови.

Он не вскакивал. Сидел, откинувшись на спинку стула, наблюдая за моими движениями.

— Соколова, — произнес он наконец. Голос был тише, чем прежде, и в нем не было снисходительности. Было любопытство.

Я подняла на него глаза впервые. Вблизи он был еще... значительнее. Резкие черты, темные глаза, в которых сейчас плескался не сонный, а живой, острый интерес.

— Да?

— Эти часы, — он слегка приподнял руку с тем самым хронометром, — по твоему профессиональному мнению, бесполезны на матанализе?

Внутри все сжалось в тугой, горячий комок. Он слышал. Слышал мою язвительную ремарку, брошенную соседке по общаге утром по поводу одного такого же «пафосного хронометра» у парня в метро. Или угадал ход мыслей.

Я выпрямилась, взглянула прямо в эти темные, насмешливые глаза.

— Абсолютно, — сказала я, вкладывая в голос всю возможную ледяную чистоту. — Они не решают дифференциальные уравнения. Не доказывают теоремы. Их единственная функция здесь — показывать, сколько времени осталось до конца лекции тому, кому здесь скучно. А скучно, как правило, тому, кто не понимает. Или не хочет.

Я видела, как его бровь поползла вверх. Не в гневе. В изумленном, почти восторженном удивлении. В уголке его рта дрогнула тень улыбки.