Неторная дорога (фанфикшн-роман по дилогии "Год крысы")

Пролог

Шпили замка показались ещё из-за небольшого леса, под сень которого Альк и Рыска как раз должны были вот-вот въехать, и девушку пробрал озноб.

С самого утра Альк не сказал ей и десятка слов, и её это по-настоящему беспокоило. Что происходит с белокосым, она не понимала. То, что он переживает предстоящую встречу со своими родными, ясно как божинин день, но ведь вчера ещё он вёл себя совсем иначе!.. А сегодня отчего-то молчит и не смотрит на неё. Как пить дать, что-то случилось, и Альк это чувствует… Вот тут-то и пожалеешь, что потеряла дар! Она бы сейчас тоже почувствовала, что с ним, может, смогла бы чем-нибудь помочь… да что уж теперь об этом?

Ну, а ей-то самой на самом деле не лучше, чем ему: так мерзко на душе в предвкушении того, что вскоре произойдёт — словами не передать. Ну какие, к Сашию, деньги? Неужели он ничего не замечает?..

Размышляя таким образом, девушка немного отпустила поводья и не заметила, как начала отставать от своего спутника, а опомнилась лишь тогда, когда Альк, придержав свою корову, обернулся, бросил на неё недовольный взгляд и окликнул:

— Ну, что там такое? Давай быстрее! Или хочешь опять в лесу ночевать?

Затем белокосый на пару щепок остановился и, дождавшись её на лесной дороге, оглядел пристально, с сомнением и лёгким недовольством, заставляя съёжиться и отвести глаза… а потом снова отвернулся и прибавил ходу, словно не желая ехать рядом.

А она вот как раз именно этого и хотела — ночевать в лесу, да где угодно, лишь бы только получить хотя бы ещё один день отсрочки, возможность побыть с ним рядом ещё, но… разумеется, промолчала об этом. Рыска понимала: не стоит ничего говорить и злить его сейчас — ему ведь и так нелегко. И кому как ни ей, не раз называвшей Алька своим другом, следует сейчас поддержать его? И себя взять в руки тоже не помешает… Да и вообще, с чего это она должна волноваться? Это ведь не ей предстоит сейчас встреча с роднёй после долгой разлуки и непростой разговор!

Но почему же тогда именно её сердце никак не успокоится? Почему руки так дрожат? Краска заливает лицо — почему? Почему ей так не хочется брать деньги, а потом прощаться с Альком?..

Собрав волю в кулак, Рыска натянула поводья и, вздохнув, поскорее догнала его.

Всё он давно понял — ну не дурак же, в самом деле! А у неё… на лбу, видать, написано отношение к этому саврянину: и Жар это с первого взгляда заметил, и цыганка, которой девушка хотела вернуть ворованную гитару, да и Крысолов не раз молча ухмылялся, глядя, с каким рвением она, Рыска, заботилась о белокосом… Просто… всё равно это Альку, безразлично. То, что некогда связало их, теперь осталось в прошлом, и ничего нет больше общего, а значит… Значит, отсюда каждый своей дорогой.

Девушка подавила горестный вздох… А шпили замка, мелькая за редкими кружевными кронами каких-то незнакомых ей деревьев, неумолимо приближались.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. У родного порога

Обеих коров Альк молча привязал к первому подвернувшемуся под руку дереву — одному из тех, что росли прямо у высоченной, кажущейся такой неприступной стены, и, поправив одежду и перевязи своих мечей, вскоре замер прямо напротив ворот огромного родового замка своих предков. Стучаться уже не было никакой нужды: стражники давно заметили приближающихся странников со стены и наверняка доложили обо всём господину. Теперь Альку и Рыске оставалось лишь стоять на самом солнцепёке и ждать.

За щепку до того, как загремел открывающийся засов на замковых воротах, Альк снова оглядел Рыску пристальным и полным сомнения взглядом… А потом в жёлтых глазах саврянина что-то неуловимо поменялось, и уже в следующий миг он оказался рядом и взял девушку за руку. Пальцы у него, не смотря на невероятно жаркий день, были холодными как лёд.

— Ты что? — вздрогнув, прошептала Рыска и, по своему обыкновению залившись краской, попыталась вырваться.

— Ничего, — глухо уронил Альк, крепче сжимая её руку.

Девушка, поняв тщетность своих усилий, конечно, перестала сопротивляться, но, наверное, от происходящего ей стало трудно дышать. — Что я… сейчас… должна делать… Альк?.. — спросила она, лишь бы хоть что-нибудь сказать, но при этом буквально задыхаясь.

— Молчать! — оборвал её белокосый за щепку до того, как огромные створки замковых ворот медленно и величаво поползли в стороны.

Ладонь саврянина в её руке слегка вздрогнула — может показалось?.. Неважно. Рыска уже просто беззвучно молилась, закрыв глаза. Ей на щепку показалось, что на берегу взбесившейся реки — и то не было так страшно! Вот сейчас… Сейчас ворота откроются шире, они с Альком войдут на замковый двор и… И всё.

Радостная встреча родственников. Расчёт. Прощальное рукопожатие, пожелание всего наилучшего… Одинокая дорога обратно.

— Я не пойду туда… — прошептала Рыска, снова попытавшись высвободить руку.

— Я тоже, — почему-то произнёс Альк в ответ.

Девушка не успела удивиться услышанному, потому что из-за каменных створок, открывшихся, как оказалось, всего лишь на какую-то щель, вышел человек — тот самый, которого она успела увидеть тогда, несколько недель назад, в дворцовом саду.

— Здравствуй, отец, — первым поприветствовал его Альк почему-то по-ринтарски, при этом не спеша делать шаг навстречу или протягивать для приветствия руку.

А этот чужой, незнакомый, отчего-то пугающий Рыску мужчина, одетый, похоже, в домашнюю, но всё равно невероятно дорогую и красивую одежду, остановился напротив сына, скрестив руки на груди и вперив в него взгляд.

— Явился, — наконец, произнёс он, покачав головой в подтверждение сказанного. — Ну и как?

— Как видишь, — дерзко бросил Альк, тут же гордо вскидывая голову.

— Скверно, — заключил господин посол, слегка пожав плечами.

— Может быть, для начала, впустишь нас? — спросил Альк отца. И Рыска почувствовала, что и так холодная рука Алька стала словно бы ещё холоднее. А в следующий момент ледяные пальцы вдруг разжались…

— Нас? — переспросил господин Хаскиль, несколько ехидно улыбнувшись и склонив голову на бок. — Я правильно тебя понимаю?

— Правильно, — с вызовом ответил Альк.

Бедная девушка стояла ни жива, ни мертва. Что такое происходит, она не могла понять, но ей отчего-то становилось всё страшнее. Теперь уже она сама нащупала руку Алька и вцепилась в неё. Белокосый бросил на неё быстрый взгляд, но руки не отдёрнул — наоборот, снова сжал её ладонь.

А ей-то всё это представлялось совсем по-другому… думала, сейчас всё семейство за ворота высыпет, и радости от возвращения сына домой конца не будет! А оно вон как, оказывается…

— Зачем ты пришёл? — спросил господин Хаскиль, нахмурившись. — Я, кажется, доходчиво объяснил: уйдёшь в свою Пристань — и можешь жить, как тебе заблагорассудится, но чтоб ноги твоей здесь больше не было!

— Всё изменилось, отец… — начал Альк.

— Вот именно: всё изменилось! — сверкнув глазами, с нажимом произнёс посол, не дав сыну договорить. — И изменилось даже не представляешь, насколько, так что теперь и подавно можешь идти, куда хочешь. Ты лишён дворянского звания, всех своих привилегий, а также наследства. — Мужчина с нескрываемой брезгливостью оглядел Рыску. — Как я вижу, круг твоего общения полностью соответствует и твоему образу жизни, и внешнему виду, и новому положению.

Господин Хаскиль, не тратя больше слов на недостойных, развернулся и направился к воротам.

Альк молча, стараясь держать себя в руках, смотрел ему вслед, а Рыска исподтишка поглядывала на него и чувствовала, что случилось что-то очень и очень нехорошее, и дело тут вовсе не в том, что уже произнесено…

— Дай хотя бы с матерью повидаться! — бросил Альк вслед отцу. Тот вдруг замер у самых ворот и словно окаменел на миг, поникнув головой.

— Вспомнил… — уронил он с горечью, — а вот в том-то всё и дело… — посол обернулся. — Нет её, Альк!.. Уже полтора месяца, как нет. Как получила письмо от деда, прочитала, что случилось с тобой, так замертво и упала.

Слова отзвучали и как будто повисли в воздухе. И словно бы ничего не изменилось в этом мире: всё так же пели птицы в кронах деревьев, обрамляющих замок, доносились бодрые голоса весчан из ближайшей вески, коровы продолжали объедать с дерева листву, безбожно жарило солнце, ветер дул с юга… и всё же мир в эту щепку стал навсегда другим — по крайней мере, для Алька, замершего в крайнем удивлении. И для Рыски, для которой его боль уже давно была намного больнее собственной.

Наверное, подумалось девушке, такие вещи нельзя говорить во всеуслышание. Наверное, посол не должен был так делать, потому что это больно. И неудобно…

Альк, поражённый, всё не мог сойти с места, а его отец продолжал, ни на кого не глядя:

— Я многое мог бы простить тебе, и, честно говоря, все эти годы надеялся, что ты образумишься и в конце концов вернёшься домой. Но это!.. — он вздохнул, помолчал. — Ты знаешь: мы с твоей матерью прожили душа в душу без малого тридцать лет. Она была для меня дороже всего, что я имею в этой жизни, дороже всех вместе взятых людей… И дороже тебя! — он снова прожёг сына взглядом. — Её смерть на твоей совести, поэтому… уходи! Я не хочу тебя больше видеть. Лучше бы и в самом деле умер ты, а не она. — посол отвернулся. — Уходи, — глухо повторил он и исчез за створками ворот.

Утром

— Вставай, — услышала Рыска и, от сна её моментально не осталось и следа.

Уснула-то она не так уж и давно: практически всю ночь то забываясь ненадолго, то просыпаясь, девушка наблюдала за своим спутником. А он так и просидел до утра на берегу лесного озера, где они остановились на ночёвку, глядя в темноту.

Под утро усталость, видимо, взяла своё, да и переживания прошедшего непростого дня сказались, заставив Рыску буквально провалиться в сон, и теперь, опомнившись, — не случилось ли чего ещё похуже, пока она спала? — девушка мгновенно открыла глаза и подскочила.

Время было раннее: солнце ещё не взошло, а лесные птахи только начинали распеваться. Однако с её спутником ничего такого не случилось — он, убедившись, что его услышали, больше не глядел в её сторону и уже принялся за сборы в дорогу. Рыска, с большим трудом собрав себя воедино, что после такой ночки оказалось непросто, тоже начала собираться, украдкой поглядывая на Алька. А белокосый держался так, словно совсем ничего не произошло: все его движения были аккуратными, спокойными… выверенными, а лицо словно окаменело — никаких эмоций на нём не отражалось.

Если бы Рыска не общалась с ним всё это время, то вполне могла бы подумать, что ничего особенного не происходит, что в жизни его всё ровно и обыкновенно, а до произошедшего ему ни больше, ни меньше — нет дела, но она уже хорошо его знала, и обманчивое спокойствие это говорило о том, что он напряжён до предела, а плохо ему до такой степени, что выразить это каким-нибудь образом невозможно. А потом и подтверждение не замедлило явиться: Альк, видимо, желая ловко забросить седло на корову, немного не подрассчитал, и последнее, перелетев через спину крайне удивлённого животного, шлёпнулось на землю с другой стороны… В следующую щепку белокосый грязно, длинно выругался на смеси обоих языков, хлопнул по крупу ни в чём неповинную скотину, которая, поняв настроение хозяина, поспешила убраться, отшвырнул упавшее седло ногой, а сам, закрыв руками лицо, осел на землю у ближайшего дерева — огромной корявой берёзы. Тщательно сдерживаемое отчаяние саврянина прорвалось-таки наружу.

Рыска смотрела на Алька и думала, что такое уже было, что она это всё видела. Вот так же он, взбешённый, вылетел из дома своего деда и бросился прочь… да только на этот раз стремиться ему, похоже, было уже совсем некуда.

Безучастно смотреть на происходящее у бедной девушки не было никаких сил, и потому она робко, осторожно сделала в его сторону шаг, второй, третий… подошла совсем близко, протянула руку, дотронулась до его плеча, чуть заметно вздрогнувшего от прикосновения…

— Уйди, не трогай меня! — тут же приказал Альк, не отнимая рук от лица.

От такого тона она, наверное, должна была отскочить или хотя бы отдёрнуть руку, но Рыска, достаточно уже его зная, была готова к такой реакции. Руку она не убрала, наоборот, несмело погладила его по плечу, преодолевая страх и робость, чувствуя каждую напряжённую мышцу и отчего-то точно зная, что белокосый не станет повторять свой приказ.

Он не повторил.

— Альк… мне очень-очень жаль… — превозмогая свой страх, пролепетала Рыска, — если б я могла помочь…

— Ты можешь, — всё ещё не глядя на неё, но устало, и, наверное, оттого, намного мягче ответил ей Альк. — Пожалуйста, уйди, — попросил он, — мне нужно побыть одному.

И, наверное, это было бы правильно — оставить его одного сейчас, дать собраться с мыслями но… Рыска вдруг набрала побольше воздуха и выдала:

— Я не уйду.

Альк медленно поднял голову. Наверное, от того, что в лесу было ещё довольно сумеречно, он показался Рыске словно бы постаревшим. И усталым. И несчастным… А может быть, всё так и было, однако в любом случае, она никуда не собиралась уходить.

Белокосый посмотрел на неё, и лицо его уже не было застывшим, — маска ледяного спокойствия попросту слетела с него, уступив место гримасе боли, отчаяния, разочарования, но лишь на несколько щепок. Однако Рыска успела заметить это, и острая жалость в который раз со вчерашнего дня иглой пронзила её сердце. Девушка не выдержала — в слезах бросилась к нему, плюхнувшись рядом на колени, что-то там взахлёб шепча, вцепившись и не отпуская… И вроде бы в какой-то момент Альк стал оттаивать, а может, ей и почудилось и неуверенное прикосновение его рук, и последующий горестный вздох, так похожий на всхлип… А потом он снова, хотя и по-другому, попытался совладать с собой.

— Иди, Рысь, собирайся, я сейчас, — сдавленно проговорил саврянин, порываясь отстраниться от девушки, но дерево за его спиной сделать это не позволило.

— Нет, — всё так же шёпотом ответила Рыска, уткнувшись в его плечо, обвивая руками и по-прежнему не желая отпускать. От девушки исходило живое тепло — то самое, которому, пожалуй, под силу иногда растапливать каменные сердца.

— Я придумал, где взять денег, — со вздохом проговорил Альк, чтобы хоть как-то её отвлечь и при этом опять попытавшись высвободиться из цепких Рыскиных рук. Сдерживать эмоции, при том, что на душе скребли кошки, а рядом хлюпала носом девчонка, ему становилось всё сложнее. — У меня есть знакомые. Попрошу взаймы, отдам вам… Только сейчас — уйди!

— Нет! — упрямо твердила девушка.

— Да что ты привязалась-то ко мне?! — рявкнул Альк наконец и слегка оттолкнул Рыску. Однако, этого хватило: она шлёпнулась на попу, удивлённо глядя на него. Слёзы у девушки потекли по новой — теперь от такого тона и обращения.

— За что ты так со мной? Я же… переживаю за тебя-а-а… — в голос заревела она. — Пожалуйста, не прогоняй! Позволь быть рядом!..

Саврянин прицокнул и тяжело вздохнул, закатывая глаза.

— Зачем? — глухо спросил он, — зачем тебе МОИ переживания? — он словно бы с жалостью посмотрел на девушку. — Неужели своих недостаточно?

— Да ты ведь и есть — моё главное переживание! — взвыла Рыска.

— Да? — Альк издевательски ухмыльнулся, теперь окончательно взяв себя в руки, — и почему вдруг?

Неожиданный поворот

Белокосый проспал весь день и проснулся только на закате. В голове у него стоял туман, но жрать при этом хотелось нечеловечески. Ну и покрывало тоже приподнялось в одном интересном месте… А вот Рыски поблизости почему-то не обнаружилось, и это оказалось неприятно: очень уж хотелось её обнять, ну и, мало ли ещё чего…

Однако, выходило так, что успевшая ночью немного поспать девушка просто проснулась раньше и уже встала. Потянувшись, Альк сел на покрывале и огляделся вокруг, ища Рыску глазами. Беспокоиться за неё причины не было: дар ничего такого ему не подсказывал. Здесь она где-то, поблизости, тем более, вон он, костёр горит, каша в котелке булькает, коровы неподалёку пасутся. В кустики, что ли пошла?

Откинув покрывало, саврянин поднялся на ноги, ещё раз потянулся до хруста в суставах. Чувствовал он себя на диво хорошо — видать, правду говорят о том, что с любой бедой надо переночевать, чтоб на душе стало хоть немного легче. И хотя смириться со смертью матери, с которой он и попрощаться-то не успел, не удастся ему никогда, теперь Альк понимал, что жить-то всё равно как-то придётся. Со временем печальное событие, разумеется, уложится в голове, но пока лучше будет просто стараться об этом не думать, просто жить, тем более, что сама мама никогда не одобряла тех, кто посыпает голову пеплом.

А уж с тем, что возврата к прошлой, совсем другой жизни не будет он, кажется, давно уже смирился — просто не осознавал этого раньше, так что, это и вовсе не беда: руки-ноги целы, дар при нём, молодость опять же, а всё остальное — приложится. Чтоб с голоду не сдохнуть, можно в самом крайнем случае и мечи продать — на первое время хватит, а роскошная жизнь… Да он уже и забыл давно, какова она, эта жизнь! Семь лет в Пристани были далеко не райскими, и многому научили. А уж в то, из какой передряги удалось выйти живым — самому порой не верилось. И вывод теперь может быть только один: не пропадёт он, однозначно не пропадёт. Что до отца — так он ведь всему хозяин, и его право распоряжаться имуществом и подданными на своё усмотрение, к тому же, следует признать: непокорного сына он обо всём предупреждал, обещал лишить наследства и, если по итогам, то просто выполнил данное обещание.

В сознании, нежданно и непрошено, всплыл светлый образ матери, такой, какой он запомнил её — молодой, красивой, любящей… и то, как она плакала, провожая строптивого сына в неизвестность. И так как поделать ничего было уже нельзя, Альк снова одёрнул было себя… да вот только очень непросто это оказалось — взять и перестать думать о той, что дала ему жизнь.

Альк снова огляделся в поисках Рыски. Нынче утром девушка сумела сделать так, что ему немного полегчало, так может быть, сумеет снова? Однако, где же она?

— Рыска! — позвал девушку белокосый, но никто ему почему-то не ответил.

Вот куда она запропастилась, глупая? Он позвал ещё несколько раз, но так и не добился результата, а потому, подкинув в затухающий костёр несколько толстых веток, сам пошёл её искать. Так как было всё ещё очень тепло и даже жарко, а поблизости — никого, то и надеть штаны белокосый даже не подумал.

Рыска, похоже, нарочно куда-то спряталась, потому что найти её Альк снова не смог, но по-прежнему чувствовал, что девушка где-то поблизости, тем более, тут же, у самой кромки озёрной воды обнаружились следы её босых ног — видать, приходила сюда недавно умываться. Альк постоял на берегу и тоже решил искупаться в озере: как раз окончательно проснётся, да и освежиться совсем не помешает. Он расплёл косы, разобрал спутанные пряди, думая, что надо потом попросить у Рыски гребень и хорошенько расчесаться, а то так скоро и колтуны появятся, и вошёл в воду.

Озеро оказалось родниковым, очень глубоким, а вода в нём — тёплой сверху и обжигающе ледяной внизу, так что как следует поплавать у белокосого не получилось, хотя освежиться — очень даже. Быстро замёрзнув, Альк поспешил к берегу, обнаружив при свете предзакатного солнца, что настоянная на ольховом опаде вода — прямо-таки янтарного цвета, а взвешенные в ней частицы теперь непременно осядут на коже и волосах, и потому будет он не белокосым, а рыжим! Да, лучше уж думать о такой вот ерунде, чем о маминой смерти…

Рыску Альк увидел, когда уже выходил из воды: девушка сидела, поджав ноги, на поваленном стволе ольхи за кустами и зарослями камыша. Стало понятно, отчего он не видел её с берега: хорошо спряталась! Ну и конечно, эта дурочка опять плакала.

— Оххх… — вздохнул саврянин и направился к ней напролом через камыш.

Рыска, разумеется, слышала, что её неоднократно звали, и даже видела Алька в воде озера, однако, никак не ожидала, что он придёт за ней сюда, а потому, увидев его, разумеется, голого, покраснела и сразу же отвернулась.

Остановившись за спиной девушки, Альк как можно спокойнее спросил:

— Ну и что у тебя опять случилось?

Рыска не ответила — просто снова разревелась, закрыв руками лицо.

— Уйди… — только и сумела выдавить она, шмыгая носом.

— У тебя там каша пригорит, — напомнил Альк.

— Ну и пусть… — она всхлипнула и судорожно вздохнула.

Альк, тоже со вздохом, присел с ней рядом.

— Ну что с тобой? — снова спросил он, — скажи мне!

— У меня кровь! — в отчаянии, на грани истерики выдала она, — и болит всё… там…

Белокосый с трудом подавил смешок.

— И ты из-за этого ревёшь? — он пожал плечами. — Ничего страшного, это нормально, тем более, через пару дней всё пройдёт, — заверил он девушку.

— Не только! — прорыдала она и сжалась в комок, снова залившись слезами. — Не надо было этого делать! Какая же я дура!.. — она надрывно всхлипнула.

— Почему? — искренне удивился Альк.

— Потому… — только и ответила она. Плечи девушки тряслись от рыданий.

Рыска пребывала в неподдельном смятении. Засыпала-то она счастливой, а вот проснувшись и немного придя в себя, вдруг осознала в полной мере всю серьёзность произошедшего! Это, умирая от желания, так просто было думать, что всё в итоге само собой как-нибудь разрешится, а теперь… теперь словно бы пришло похмелье: стало плохо и необъяснимо страшно. Впервые Рыска поняла: а с даром-то было куда как проще! Она хотя бы чувствовала, случится беда или нет, правильно или неправильно она поступает.

Дедов дар

Старый отшельник плохо спал этой ночью, вернее, особенно плохо. Почти не спал, ибо то, что он предчувствовал не было похоже ни на что.

Сколько же пришлось пережить ему на земных дорогах! Были в его жизни горести, и немалые, но эта, новая печаль не шла в сравнение ни с одной предыдущей, и уж лучше было бы умереть, чем изо дня в день думать… Думать о человеке, который был для старика на этом свете дороже всех и вся.

Известие о смерти дочери он давно предвидел. Тут и дара было не нужно: отшельник всегда знал, что пережить гибель кого-нибудь из своих детей она ни за что не сумеет. Но пришедшая неделю назад депеша от зятя с сообщением о том, что Альк жив, но лишён всего, на что имел право от рождения, а так же выставлен отцом из дому, повергла старика в глубокую скорбь. Несмотря ни на то, при каких обстоятельствах сам он простился с Альком, ни на то, что его бессовестный внук делал и говорил в гневе, старик был не согласен с мужем своей покойной дочери, обвинившем сына во всех смертных грехах, в том числе — в смерти матери. Скорее, старик винил в этом себя: не нужно было ему торопиться и сообщать дочери, что произошло с Альком. Надо было просто немного подождать, но он сам был так зол, так обижен, так расстроен увиденным и услышанным, что ни дар, ни жизненный опыт ему не помогли: тут же и отписал об этом и в Пристань саврянской столицы, и дочери с зятем. За это и поплатился — вернее, поплатилась вся их семья…

Однако, всё это так или иначе осталось в прошлом. А вот Альк… Где он теперь? Понятное дело, что и с крысой он разделился, и что давно уже не ребёнок, к тому же — сильный человек, и в этом неласковом мире не пропадёт, но… Но так хочется ещё хоть раз увидеть его, убедиться, что жив-здоров, обнять, всё прощая!.. Тогда и умереть спокойно можно. Вот только, похоже, не суждено этого ему на земных дорогах, и почему-то смириться с этим даже труднее, чем принять смерть единственной дочери.

И теперь всё, что осталось несчастному старцу — это молиться, денно и нощно бить поклоны великой божине, молиться о той, что ушла раньше времени на небесные дороги и о том, который хотя и ходит по земным, но в скромное жилище своего деда вряд ли когда пожалует. Разве что… Да нет, зная Алька такого просто быть не может. Никак не может. Помоги же ему, о Пресветлая Хольга!

…К вечеру налетел северный ветер, собрав над близким городом караван свинцовых туч, брызнуло холодным дождём, и началась гроза, — похоже, последняя в этом году. Старик, разочарованно вздохнув, ещё немного постоял на пороге, ёжась от холода, посмотрел вдаль, а после закрыл дверь и задвинул засов. Всего лишь гроза… О ней предупреждал дар. А ему-то такое вдруг показалось…

Вернувшись в скит, отшельник присел у стола и уронил на руки седую голову. Смятение в его душе достигло наивысшей своей точки. Если бы он мог, если б не подводили всё чаще старые ноги, он сам пошёл бы его искать по свету — благо, дар пока при нём, но старость… Старость. Она ни за что не даст этого сделать. Она велит старику сидеть на месте и изо дня в день ждать и ждать неизвестно чего. И кто знает, что хуже: быть сожранным крысами или маяться вот так неизвестностью?

С большим трудом взяв себя в руки, старик отёр некстати набежавшие слёзы и поднялся из-за стола. Он засветил масляный лампадик и собирался было занять свой бессменный пост у лика Хольги, чтобы провести ещё одну ночь в молитве, раз потерял давно и сон, и аппетит… Собрался — и вынужден был передумать, потому что между раскатами грома услышал тихий стук. Недоумевая, кого это могло принести в такую погоду, да ещё и на ночь глядя, отшельник открыл дверь, держа в одной руке светец…

И почему, спрашивается, ожидая и всей душой желая чего-либо, мы так удивляемся, когда это наконец происходит?.. И ведь он весь сегодняшний день видел это, в деталях представлял, почти осязал… и чуть сознания не лишился, узрив воочию!

— Что, по ночному времени негде больше от грозы было укрыться? — сразу же навесив на лицо маску спокойного безразличия и приосанившись, съязвил бывший путник.

— Нет… — сверкнув было глазами на отшельника, но тут же справившись с гордыней и потупившись, тихо проговорил Альк, — прости… — прошептал он и сделал шаг навстречу деду.

— Ах ты, дурак здоровый! — всхлипнул старик.

Потом, словно перед ним всё ещё был тот непослушный мальчишка лет десяти, каким дед его запомнил, схватил внука за обе косы сразу, несколько раз дёрнул, и не выдержал — разрыдался, обнимая его.

Поражённая увиденным, не зная, куда себя деть, Рыска поспешила закрыть дверь, оставшись на улице. Она тоже рыдала, и слёзы её, смешиваясь с дождём, струились её щекам. Она уже вымокла до нитки, но о собственном удобстве девушка думала в последнюю очередь — ведь еле убедила Алька всё же навестить старика в Мириных Шахтах. И всё же то, что гордый саврянин способен попросить у деда прощения, представить себе не могла, и быть невольной свидетельницей этого не желала и даже боялась.

Не меньше четверти лучины прошло, и Рыска уже не знала, куда ей деваться от потоков воды, низвергающихся на голову с разгневанных небес, когда дверь в скит, скрипнув, снова открылась.

— Совсем с ума сошла? — грозно крикнул Альк. — А ну, быстро иди сюда!

***

В жилище отшельника оказалось тепло и уютно: едва переодевшись в сухую одежду, Рыска начала согреваться. А ещё тут было очень спокойно: умиротворение сквозило буквально во всём, — в каждом предмете, в каждом звуке, в желтоватом свете масляной лампы на столе, в дотлевающих углях, что ещё можно было разглядеть за неплотно прикрытой дверцей печной топки; в каждом произнесённом стариком слове, на его морщинистом лице и в ясных глазах… И потому, наверное, здесь не хотелось помнить или думать ни о чём дурном.

Вскользь подумалось о том, где и с кем она теперь находится — и Рыска лишь усмехнулась: ну да, в ските саврянского отшельника, в компании сразу двоих белокосых… ну и что? Люди ведь не коровы, их не по масти или породе положено различать, а по поступкам, и… странно, даже жаль, что она не понимала этого раньше.

В Приболотье

Надо же, она прожила здесь всю жизнь, до самой прошедшей весны, уехала отсюда не больше трёх месяцев назад… и совершенно не помнила этих мест! Если бы не Альк, в одиночку она ни за что не нашла бы Приболотье. Рыска просто умирала от стыда.

А ещё как-то не по себе ей было: уже третий день, как напала странная дурнота, и при взгляде на еду прямо-таки начинало мутить. Даже готовить было неприятно — запах готовящейся еды не вызывал никакого аппетита и даже раздражал, и поэтому, наверное, каша у неё вчера пригорела… Да неужели же всё это от волнения?

Но если все три предыдущих дня Рыске просто было слегка нехорошо, то сегодня, увидев издалека и, конечно, узнав, разбросанную между невысокими холмами родную веску, девушка почувствовала себя настолько плохо, что чуть было не свалилась с коровы.

— Что с тобой? — спросил её Альк, мгновенно заметив неестественную бледность лица девушки. Но Рыска смогла лишь помотать головой. Говорить было невозможно — воздуха отчего-то не хватало. Она кое-как сползла с коровы и остановилась с ней рядом, вцепившись в узду.

— Я… наверное… из-за краденой коровы переживаю… — прошептала она, слегка отдышавшись.

— А, так значит, всё-таки, краденой? — подловил её Альк, — а говорила, что заработала!

Но развить тему ему не удалось: приглядевшись к Рыске, он лишь вздохнул, по страдальческому выражению лица догадавшись, что ей действительно плохо, и дело тут совсем не в корове. То, что подсказал ему дар, заставило белокосого сначала вздохнуть, а спустя ещё щепку — хмуро улыбнуться. Он спешился, подошёл к ней. Рыска, судорожно сжимая коровью узду, стояла, глядя перед собой и дрожала всем телом.

— Ну, ты чего? — спросил белокосый, разворачивая девушку к себе и обнимая.

— Я боюсь… — всхлипнула она, прижавшись к нему, — что теперь будет?

— Да успокойся ты, Рысь, ничего не будет, — заверил её Альк, уже понимая, что будет, ещё как будет… да только не то, чего она боится! — Так пойдём или нет? — спросил он ворчливо, лишь бы отвлечь.

— Конечно, пойдём, — Рыска шмыгнула носом, — зря, что ли, такой огромный путь проделали? — она отстранилась, хмурясь, поправила на себе одежду. — И зачем я только увела эту проклятую корову? — с горечью спросила она сама себя.

— Да забудь ты про неё! — в сердцах рявкнул Альк. — Давай, показывай, где твоя изба! — велел он.

— Вон там, — девушка весьма неопределённо махнула рукой куда-то вдаль, — только пойдём пешком, пожалуйста, а то у меня перед глазами всё кружится. От голода, наверное… — и она, продолжая смотреть в землю, словно на эшафот, двинулась в сторону так называемого «родного дома».

Альк покачал головой и пошёл за ней. Идея с посещением Рыскиной вески не нравилась ему изначально, как только об этом зашла речь, а теперь он окончательно уверился, что нечего было здесь делать… Но отговорить упёртую девчонку у него так и не получилось, а воздействовать на неё как раньше было уже нельзя.

***

— Мама… — дрожащим голосом позвала Рыска из-за забора.

Черноволосая женщина, вздрогнув, медленно, словно не веря, подняла голову, оставив свою работу — обрывание морковной ботвы, оглядела дочь, перевела глаза на её спутника… а в следующую щепку вскрикнула и опрометью бросилась в избу, попутно хватая за руку и увлекая за собой помогавшего ей сына. В избе тут же загремел, опускаясь на петли, засов, единственное выходящее на улицу окно задёрнулось занавеской — и тут же уголок её слегка отполз в сторону: страх страхом, а любопытство-то сильнее!

— Ну что ж, весьма радушно, — буркнул себе под нос Альк. Хотел сказать какую-нибудь гадость в своей любимой манере, но обратил внимание на Рыску — и не стал. Девушка стояла, опустив плечи и молча плакала — вернее, слёзы сами по себе текли по её лицу.

Вот это да!.. И главное — за что? Альку вдруг показалось, что с ним отец даже ещё мягко обошёлся, — по крайней мере, прежде, чем выгнать, поговорил с сыном, объяснил, что случилось, а тут… Ну, теперь понятно, почему Рыска предпочла уйти в неизвестность, а не вернуться к родителям. Саврянин в жизни бы этого не признал — не то, что вслух, а даже в мыслях, но в этот момент ему вдруг захотелось взять назад все сказанные Рыске обидные слова по поводу её происхождения, воспитания, образования и тому подобного: просто стало жаль девушку и всё.

Альк взял Рыску за руку, легонько сжав её ледяные пальцы.

— Пойдём, — тихо сказал он ей.

— Ты видел? — прошептала она, задыхаясь от подступающих рыданий, — даже… даже не поздоровалась! — всхлипнув, она уткнулась ему в плечо.

— Видел, видел, — покивал белокосый, обернувшись на занавешенное окошко, — пошли скорее. Нечего устраивать представление напоказ, пусть не радуются!

— Я не могу, Альк… — не своим голосом вымолвила она.

— Можешь, — уверенно произнёс он, приподняв её голову за подбородок, — ты у меня сильная. Пойдём отсюда, — он потянул её за собой, в другой руке держа поводья обеих коров.

Однако стоило им совсем немного отойти — не дальше, чем до угла соседнего дома, как дверь избы, скрипнув, отворилась.

— Вот и правильно, иди, иди отсюда, отродье саврянское! — понеслось им вслед, — И не возвращайся больше! Сама жабоглазая и такого же привела!.. Тьфу, тьфу на тебя! Убирайся! Мало того, что корову у дядьки увела, так ещё и с белокосым вернулась!

— Это кто ещё? — остановившись, спросил Рыску Альк.

— Отчим… я рассказывала тебе, — всё так же сдавленно и по-прежнему не поднимая глаз, уронила девушка.

— Подержи, — Альк отдал ей поводья.

Он сделал всего несколько шагов в обратном направлении и даже ничего не сказал — то ли не успел, то ли и не собирался, но дверь в избу снова с грохотом закрылась и вотсарилась буквально гробовая тишина, — даже соседи, слышавшие всё из-за забора, притихли и спрятались.

А Колай, видимо, потерявший саврянина из виду, но подозревающий, что тот не ушёл, желая ещё пофорсить и при этом обезопасить себя, открыл теперь уже форточку и продолжил выкрикивать гадости уже оттуда, при этом «саврянское отродье» был самым мягким из эпитетов, которыми мужик щедро награждал падчерицу.