Неведомые сказки

Просто сказка

— Не садись на пенёк! — донеслось из вечернего сумрака.

Медведь повертел головой, недоумённо пожал плечами и опять занёс толстую задницу над широким тёмным столбиком.

— Я тебе говорю, не садись на пенёк! — истерически пискнул тот же голос.

Медведь чуть наклонил голову, прислушиваясь, потом раздражённо плюнул и сел. Раздался громкий треск, что-то чавкнуло, и медведь испуганно вскочил. Из дыры между корнями протиснулась наружу маленькая мышка, вся покрытая липким зелёным месивом.

— Что, скотина толстомясая, доволен? — заорала она, громко всхлипывая. — Лягушка, подруженька, — начала она причитать, повернувшись к груде деревянных обломков, — зачем мы с тобой дежурствами поменялись?! Уж лучше б меня этот брюхан раздавил!

Медведь тупо глядел на убитую горем мышку.

— Пирожка хочешь? — наконец предложил он.

— Да подавись своим пирожком! — истерично пропищала мышка, незаметно покосившись на золотистую корочку, примятую медвежьими когтями. — Вы только посмотрите на него, звери! За кулебяку из лучших друзей он мне предлагает комок вонючей капусты!

— Ой, ну возьми всю корзину! — заревел медведь, прикрывая уши. — Только не вопи так истошно, я же совсем оглохну!

Он поспешно сбросил с плеча ремень, привязанный к корзине, опустился на все четыре лапы и дал дёру в лес.

Мышка проводила его негодующим взглядом, вздохнула, подцепила с плеча немного зелёной кашицы и облизала лапку.

— Хорошие огурчики, — удовлетворённо отметила она, дожевав. — Кстати, можете вылезать. Пирожки пока не трогать, в запас пойдут.

Из кустов, травы и даже придорожной канавы показались любопытные морды мышкиных соседей. Звери расселись кружком и почтительно вытаращились на предводительницу.

— Где лиса? До сих пор не вернулась? Совсем мышей... э-э... совсем обнаглела, лишний раз ногами поработать ленится, — привычно заворчала мышка. — Ладно, у кого ещё какие идеи, как на хлеб заработать?

Все дружно уставились в землю. Впрочем, командирша на ответ явно не надеялась.

— Надо в деревню сходить, вдруг работа приспеет, — размышляла мышка вслух, лузгая семечки. — Знаю я этих бестолочей деревенских: без меня даже огород убрать не смогут, всё им организуй, ещё и сама лапу приложи, чтобы дело пошло... А ведь потом меня, поди, и не вспомнят, когда байки вечерами травить будут. Кому серая мелочь интересна? Вот медведь — это да, что хочешь с ним делай: хочешь — сказку сложи, хочешь — мяса нажарь, хочешь — вообще шкуру на стену повесь и любуйся... Хотя, может, это и к лучшему, что не замечают?

Из кустов выскользнула лисица, подбежала к мышке и что-то зашептала ей на ухо. Заяц навострил длинные уши, но и они улавливали лишь обрывки разговора:

— ...у пёстрой курицы... тяжёлое, жёлтое и блестящее... ...согласны заменить на обычное... ...десять процентов... ...зажралась... ...сама бегай... ...шесть, не больше... ...восемь... ...ладно...

Явно довольная результатом лиса протянула мышке лапу, та согласным жестом припечатала её сверху.

— А теперь вперёд, за рыбой! — скомандовала мышка. — Ворона уже каркает, что мужик удочки собирает. Всё помнишь, не перепутаешь?

Лисица презрительно фыркнула и исчезла в зарослях.

— Эй, а ну-ка, по местам! — зарычала мышка. — Вон дымок над рощей клубится, наверняка Емеля с мельницы едет. Серый, тащи свеколки, да поспелее, чтобы в кровавую кашу размазалась! Будем зайца хоронить. Меньше чем на мешок муки не соглашусь — зима в этом году обещает быть холодной...

Баюн

— Эку тебе загадку царь подкинул, — причитала Баба-Яга, накрывая на стол. — Да ить этого Баюна все боятся, даже Кощей поперёк дороги ему не становится. Он — сама Смертушка, только во плоти.

Иван, втихомолку жевавший горбушку, подавился, глухо закашлялся и потянулся за кружкой.

— Сказывают, речи его темны, — продолжала ничего не заметившая Яга, — уму-разуму недоступны, любого в сон вгоняют, а уж коли при нём заснул — тут тебе, почитай, и конец пришёл. Так что крепись, мил-человек, ни в коем разе не опускай веки.

Поставив на столешницу глечик со сметаной, она с кряхтеньем опустилась на табурет, подпёрла голову рукой и сокрушённо взглянула на гостя.

— Счастье твоё, Иванушка, что ты не девица-красавица. Их любострастный Баюн нипочём не отпустит, коли в лапы к нему попадут. Ох и охальник, ох и котячья душа... Ты ешь, ешь, мало ли когда теперь брюхо набить сможешь. В царстве Баюна страдальцы безвинные ходят с животами пустыми, головами болящими, лицами зелёными, очами красными, охохонюшки... Сердит он на весь белый свет, не трогают его мольбы, не пугают угрозы, не прельщает злато-серебро. Отыщи путь к сердцу его каменному; ты, я вижу, хоть и из молодых, да ранний — авось как-то сподобишься.

Яга смахнула непрошеную слезу, поднялась и обняла парня.

— Ну, лады, Иванушка, не поминай лихом, буду за тебя кулаки держать, чтоб всё сладилось, чтоб царапнул он тебе листок в книге заветной и чтоб ты домой живым-здоровым вернулся. Вот, возьми: это платье особое, тамошними мастерицами пошитое, переоденься в него, не то кинется на тебя Баюн, коли заявишься к нему в этих портках и армяке, и загрызёт тебя в один миг.

Вскоре Иван, ёжась и одёргивая рукава, стоял перед печью и выслушивал последние наставления Яги. Сердобольная старушка сунула ему на дорогу пирожок и отвесила такой подзатыльник, что юноша стрелой пролетел через зев печи и каким-то образом очутился на пороге огромной светлой комнаты.

Пол медленно поднимался к дальней стене, на склоне длинными рядами стояли столы, за которыми сидели сонные парни и девушки. На ближней стенке висела чёрная доска, перед которой стоял низенький толстячок и сурово смотрел на Иванушку. Заплывшие жиром глаза буравили молодца из-за круглых стёклышек, кошачьего вида усики недовольно топорщились.

Сперва Иван почувствовал себя неуютно. Потом ощутил, как между лопаток ползёт холодная струйка пота. Затем ноги почему-то отказались ему служить, и он оперся на стену, пытаясь сдержать дрожь в коленках.

Баюн удовлетворённо кивнул:

— Проходите, молодой человек, не задерживайте нас, по поводу вашего опоздания поговорим после лекции.

Дождавшись, пока Иванушка займёт свободное место, он повернулся к доске и ткнул в неё толстым прутиком.

— Таким образом, интеграл J равен произведению площади криволинейной эпюры Ω на ординату линейной эпюры Fцт, взятую под центром тяжести площади Ω...

В голове у Ивана заклубилась серая муть. Он изо всех сил сжал виски ладонями и выпучил глаза, пытаясь не уснуть.

Реликт

— Вонючие скопища протоплазмы, отбросы эволюции! Кровь у них, видите ли, теплая... Бурдюки смердящие! Что им стоило повымерзать в ледяные времена — нет, как-то выжили. И по всей земле расползлись, как красная плесень!

И угораздило же мой корабль на эту идиотскую планету шлёпнуться... Когда метеорит оторвал третий стабилизатор, пришлось на двух садиться. А что: сместил их под днище корабля, на концах упорчики растопырил во все стороны, словно пальцы, — и сели, как миленькие. Прямо посреди какого-то леса.

Не буду рассказывать, как мы с штурманшей многие лета куковали вдвоём — бывало, в голодные времена только регенерирующей водой и спасались. Спутница моя при посадке ногу повредила, пришлось ей протез сделать из кости какого-то четырёхлапого сарая. Сначала вместе жили; потом, само собой, полаялись вусмерть — кто ж столько лет бок о бок выдержит... Обшил я корабль поверх досками и уступил подруге по несчастью (а если честно, то просто сбежал от этой старой грымзы). Потом разыскал невдалеке укромную пещерку с подземным озером, расширил ее файерганом до размеров дворца и зажил в своё удовольствие, собирая дань с окрестностей в периоды между спячками. Когда замечал в небе штурманшу в модуле-антиграве (ты тоже мог видеть — с виду обычная бочка, колонисты в таких грузы перевозят), сразу прятался под деревья от греха подальше. Сверху и не захочешь нагадить, так не удастся... Ладно, фрюк с ним, это не слишком напрягало, а отшельником я ещё с молодых лет слыл.

Вот только одна незадача приключилась всё-таки. Каждый кандибоберец должен не реже, чем раз в кмыг, вырастить гигантскую водоросль, построить гнездо под водой и вырастить кладку — иначе инстинкты спать не дадут, ночью будить станут и до смерти умучают. Раньше, говорят, нам на такое задание вся жизнь была отпущена, но жизни у нас теперь немеренно, регенерацию уже давно освоили, от старости не помираем. Вот инстинкты и приспособились.

Да, и вот этот чёрный кмыг настал. После недели непрерывного бодрствования, неудачных опытов с анабиозом и выжигания местности в бессильной злобе я сдался. Ну, водоросль я по-быстрому вырастил, встроив пару генов анаконды какой-то местной кувшинке, но забыл извлечь из них хищную составляющую, и злючие отростки чуть меня не придушили. Завязал я их узлом, кинул в речку — пущай хоть в океан занесёт; искусственно головастиков выкормлю. С гнездом, слава Великому Кандибоберу, всё обошлось без хлопот, такой пузырь под водой заделал — любо-дорого посмотреть.

А вот с кладкой получилось хуже всего. Сначала пришлось идти на поклон к этой ветхой бзюхе, чтобы позволила генетического материалу набрать. Ух, сколько я окрестных поселений опустошил, только чтобы старая кочерыжка себе закрома набила на чёрный день! Так она после этого еще и плюнула не в пробирку, а прямо в морду. Ну не драться же с нею? Собрал слюну и поплёлся восвояси.

Правда, кладка получилась на диво — яйцо в яйцо. А что толку? Сначала какая-то мелочь серая несколько штук на пол хвостом смела, потом мангуст невесть откуда в пещеру забрёл и похозяйничал от души. Ну и что, что они на змеиные смахивают? А нюх тебе зачем? Рептилию от рептилии отличить не можешь?

Короче, осталось у меня одно-единственное яйцо. И тут инкубатор испортился. Ну не псявство, вот скажи?! Как теперь яйцо дозревать должно? Пришлось за эксперименты взяться. Сначала ставил опыты на более простых организмах: разных там утках, зайцах и другой шушере, причём на всякий случай запирал их понадёжнее и подвешивал повыше, чтобы любопытные твари не добрались. Нет, не зреет. Правильно, оказывается, магистр Мухлыб говорил: без разумного биополя яйцо развиваться не будет. Ладно, по лесу разумные биополя пачками ходят по грибы да по ягоды, выбирай — не хочу. Ну я и выбрал на свою голову. Нет чтоб самку в штопаных обносках тихо умыкнуть, так мне заблагорассудилось хапнуть побелее да порыхлее, в блестящей упаковке. Она в шатре на полянке сидела, пока остальные гонялись за лесной биомассой. И тут-то я попал: самцы половозрелые к моей пещерке валом повалили! У меня даже нет времени ей подсадить ей яйцо! Ладно, у меня парализатор пока работает исправно, а что если массой задавят?

Да чего я тебе, чвяку зелёному, всё это рассказываю? Что ты на меня бельмы пучишь в своём аквариуме? Всё равно ты, кроме своего жабского гарема, никогда ничего в жизни не видел. А я планеты колонизировал, когда твои эволюционные предки ещё в проекте были у Великого Кандибобера!

Вот, ещё один млекопитающий крадётся к кабинету. Сейчас я его срежу... А-А-А-А-А!! Что это у него в руках?! Когда он успел его спереть?! Отдай яйцо, я себе другую самку найду, обещаю! Только не об камень, не... А-А-А-А-А!! Что ты наделал?! Знаешь, какая вероятность выживания зародыша без яйца? Да, это зародыш, а не игла, идиот! Отдай его, милок, ну дай, ну пожалуйста, я тебе всё что хочешь сделаю! Может, я всё-таки смогу починить инкубат... НЕТ!!!! Нет... Разве ж так можно?.. У меня всегда было слабое серд...

Гусляр

— ...Тяжел камень на дно тянет,
Шелкова трава ноги спутала,
Желты пески на груди легли...

Старый гусляр расположился на пригорке неподалёку от хутора. Пел он басовито, но негромко, с закрытыми глазами, чтобы не отвлекаться на праздничную суету. Столпившиеся вокруг него ребятишки слушали свежесочинённое сказание, боясь пошевелиться. Самый маленький застыл на месте с пальцем, погружённым в ноздрю, в уголке широко открытого рта блестела капелька слюны.

— ...Собрали народ, пошли на реку,
закинули сети шелковые
и вытащили Алёнушку на берег.
Сняли камень с шеи,
окунули её в воду ключевую,
одели ее в платье нарядное.
ожила Алёнушка и стала краше, чем была.

— Краше, чем была... — с мечтательной улыбкой повторила за ним девчонка с соседнего хутора. — А знаете, она и правда сильно похорошела после всего этого. Прямо расцвела наша королевишна.

— Дедушка, — робко тронув гусляра за рукав, проговорил старший, — а как Алёнушка столько времени на дне пролежала и не померла насовсем?

Старик задумчиво провёл пальцем по струнам, но ответить не успел: от избы, где в окружении родни в обнимку с мужем стояла сияющая Алёна, донёсся слабый вскрик, все тут же зашумели и засуетились. Ребятишек как ветром сдуло: всем до смерти было интересно, что же произошло.

Гусляр бросил на толпу сочувственный взгляд, тяжело вздохнул и поплёлся к избе, подволакивая ногу. До крыльца он добрался как раз к тому времени, как Алёну с посиневшим лицом понесли в дом.

— Несите воды, да побольше! — Его зычный бас легко перекрыл окружающий шум. — А ещё лучше — налейте поскорее бочку!

— Алёнушка, жена моя!
Выплынь, выплынь на бережок...

Молодой мужчина поднял с песка камешек и осторожно, навесом бросил его в реку. Через несколько мгновений вода расступилась, и из неё показалось прекрасная девичья голова.

— Иди домой, милый, — тихо проговорила Алёна. — Не мучай ни себя, ни меня. Не человек я боле.

— Не могу, — упрямо бросил муж. — Никогда тебя не брошу. Всё одно придумаю, как тебя расколдовать.

Девушка вздохнула.

— Дядька водяной говорит, это всё потайной источник, — заговорила она через некоторое время. — Сколько оборотней из-за него по округе гуляет...

— ...и один из них — в твоём обличье! — послышался голос из-за ивы.

Супруги резко обернулись. К ним неторопливо ковылял гусляр. Добравшись до берега, он продолжил:

— Думаете, ведьму так легко убить? Сидит где-нибудь, зализывает раны. Ты, вьюноша, отыщи её, приведи сюда да заставь свою жену-русалку напиться волшебной воды из её следа — вот и примет она свой прежний облик и прежнюю суть, ведьмой украденную.

Алёна радостно вскрикнула. Муж всплеснул руками и рухнул на колени:

— Век бога за тебя молить буду, благодетель! — бормотал он, обнимая пыльные колени гусляра. — Погости денёк у меня дома, вот только вернусь с ведьмой — всё что хочешь для тебя сделаю! Обустроиться помогу, денег дам сколько сам захочешь, будешь как сыр в масле кататься!

— Вряд ли ты мне можешь помочь, мил человек... — вздохнул старик. — Погостить — чего ж, погощу денёк. А потом... Не взыщи. Тяжело мне среди людей. Да и о жене заботиться надо. После того, как я, олух, из этого следа гуслярского напился, у ней опоры в жизни не осталось.

Из кустов, опасливо нюхая воздух, выглянула олениха. Гусляр протянул руку и ласково погладил её по щеке.

Встреча на Волге

Спрятавшись за кустами ежевики, Ванька и Марфушка третий час зачарованно наблюдали, как пришлые разбойники штурмуют избу Кащея. Тот и сам перебрался в здешние места недавно, но хотя сельчане к нему привыкли и почти не боялись, добрых отношений со странным пришельцем так и не сложилось.

Уже около четверти ватаги недвижно валялось у подножия дуба, ещё трое, яростно ругаясь непонятными словами, помогали друг другу перевязывать раны. Остальные залегли по разные стороны избушки и палили по окнам при каждом шевелении. Дом огрызался мушкетными выстрелами и сдаваться не собирался.

Седая длинноволосая атаманша, опираясь на самодельную ногу, изукрашенную костяной резьбой, спокойно курила трубку. Чудного вида шапка была сдвинута на лоб, плечи укрывала волчья шуба; рядом стояло что-то вроде огромной ступы с прибитыми сзади и спереди ручками — видать, передвигаться самостоятельно бабке было трудновато. При очередном залпе с обеих сторон старуха недовольно поморщилась и кивнула небольшой группке, стоявшей в стороне. Старший, невысокий мужичок с постным лицом, достал из сумки на боку какую-то чёрную книжку, поцеловал крест на обложке, пару мгновений постоял, что-то нашёптывая себе под нос, затем дал знак остальным, и группа мгновенно исчезла среди деревьев.

Стрельба на время прекратилась. Прошло несколько томительных минут, и вдруг с толстых веток деревьев, окружавших избушку, на крышу посыпались фигуры в тёмных одеждах. Ловко действуя толстыми кольями, они быстро пробили кровлю в нескольких местах и проворно соскользнули в проломы. Внутри дома зацокали пистолетные выстрелы, и через короткое время всё стихло. Участь обороняющихся была решена.

Двое громил, толкая прикладами в спины, вывели из дома последних защитников: престарелого толстячка на ватных от ужаса ногах, рыжего юнца с перевязанной головой и худощавого мужчину с лекарским саквояжем в руке. Ещё шестеро, с багровыми от натуги лицами, выволокли наружу три тяжеленных сундучка с большими навесными замками. Наконец из двери показалась знакомая костлявая фигура Кащея, которого буквально волок за шиворот здоровенный верзила. Хромая атаманша сбросила шубу на руки своему помощнику, издевательски приподняла шляпу за угол, и дети в кустах увидели, что никакая это не женщина, а совсем даже наоборот. Умное морщинистое лицо вожака излучало неподдельную радость от встречи.

— Рад видеть тебя, Бен! — улыбнулся предводитель разбойников. — И твоих дружков с "Эспаньолы" тоже!

Долгим осенним вечером

Вдали, у болота, слышался непонятный шум, перемежающийся мерным рокотанием. Для слуха он был приятен, напоминал диковинную музыку, но царевич ни разу не слышал, чтобы гусляры, гудочники или другие музыканты играли на такой лад. Он едва заметно пожал плечами и перевёл взгляд в комнату.

Длинный ряд вышивальщиц на пристенных лавках время от времени дружно взмахивал руками, отчего огоньки на свечах прыгали и метались, как курица при виде соседской кошки. Тянущиеся за иглами нити делали девушек похожими на деталь ткацкого станка, навроде того, что стоял дома у заезжего немца. Царевич моргнул и с досадой помотал головой, чтобы неприятное уподобление побыстрее из неё вылетело.

— Степь-да-степь-широ-о-о-ока-а-я-а-а-а-а, — выводили девицы положенную при шитье песню. Седой дядька, закрыв глаза и отрешившись от всего земного, искусно подтренькивал им на балалайке. Царевна, сидящая напротив на мягком табурете, морщила лоб, ноздри её раздражённо раздувались. Внезапно она швырнула шитьё на пол и вскочила со стула.

— Нет, это невозможно, — процедила царевна, поджав губы. Вышивальный ряд от неожиданности сбился с ритма, девушки застыли в различных позах с приоткрытыми ртами и вытаращенными глазами.

— Который вечер одно и то же. Вы что-нибудь другое знаете? Например, эту, прославленную немецкую "Хэй-хэй-яху"?

Вышивальщицы испуганно съёжились.

— Нам такое и выговорить срамно, мы же девицы, — наконец промямлила запевала.

Царевна с немым укором уставилась в потолок, затем набрала в грудь воздуха, шумно выдохнула, склонила голову набок и окинула девушку взглядом сверху донизу.

— Ну хотя бы "Калинку-малинку" какую-нибудь дурацкую? — выдавила она.

— Так ведь это ж не шитьевая, это ж танцевальная песня! — осторожно заметила запевала.

— Ну и что? Лишь бы не эту вашу степную, у меня скоро голова от неё опухнет, — простонала царевна.

Девицы начали растерянно переглядываться.

— Ну пожалуйста, девоньки, — взмолилась царевна, прижимая руки к груди. — Ну для меня, хотя бы разик, ну подруженьки...

Запевала оглядела товарок и решительно махнула рукой.

— Ой, моя кали-и-и-ину-у-шка... Ты моя мали-и-и-ину-у-шка... — завела она звонким голосом на прежний мотив, и обрадованные девушки тут же продолжили напев. Царевна в отчаянии схватилась за голову. Вдруг лицо её просветлело:

— А "Давеча" знаете? Ну эту, которую дальние островитяне поют. Там, вообще-то на четыре партии надо раскладывать, да уж ладно, и в созвучности сгодится.

Девицы дружно замотали головами.

— Дай сюда. — Царевна отобрала у балалаечника инструмент, покрутила колки и прошлась по струнам незнакомым медленным перебором.

— Давеча, — протянула она негромко и задушевно, — лиха злые в нети канули, но обстали вкруг таперича... Ох, верую я в давеча...

— Ой, давеча, да-а-а-аве-е-ча-а-а-а... — слаженно подхватили на привычный мотив девушки, с одинаковой аккуратностью воспроизводя рулады и стежки. Царевна сцепила зубы и громко заскулила. Внезапно она выронила из рук шитьё и бросилась мужу в ноги:

— Вань, отпусти меня хоть на вечерок, Вань, я ж тут совсем разуму лишусь, — лихорадочно бормотала она, обнимая мужнины сапоги. — Ты меня на один только вечерок, на один вечерочек отпусти, мне и то полегчает, сам увидишь. Ты ж знаешь, я тебе верная, ничего такого никогда не позволю...

Мрачный Иван сидел, подперши рукой скулу, и молчал.

— Ладно, — наконец проронил он. — Едь, раз уж так. Только чтоб к полуночи была дома!

В ясном вечернем небе громыхнул раскат, вдали что-то еле слышно затарахтело.

— Спасибо, надёжа, только ты меня и понимаешь, — зачастила повеселевшая царевна, подхватываясь с колен. — А то поехали с нами, а? Ты ведь и не знаешь, как это — развеяться, отдохнуть по-настоящему.

Царевич ещё раз прислушался к диковинной болотной музыке, которую не портило даже крепнущее тарахтенье, и с удивлением обнаружил, что уже давно пристукивает каблуком в такт. С досадой подобрав ноги под себя, он махнул рукой.

— Не, мы тут уж как-нибудь сами...

Царевна сокрушённо всплеснула руками и повернулась к вышивальщицам.

— Подруженьки, милые, вы же не проговоритесь свёкрушке, правда?

Девицы с каменными лицами замотали головами, всем своим видом показывая, что ни-ни, никогда в жизни.

Тарахтенье приближалось и наконец остановилось у порога. Сенная девка торопливо распахнула дверь, и в комнату вкатилась странного вида коробчонка, громко фырча и обдавая тонкое белоснежное полотно выхлопами болотного газа. Внутри, держась за небольшое колёсико, сидел толстый жаб в широкой кепке и форменном кафтанчике. Выехав на середину комнаты, жаб дёрнул за какую-то рукоятку, коробчонка задребезжала и умолкла. Царевна наскоро поправила волосы, нагнулась к сидящему мужу, крепко поцеловала его в губы — и в тот же момент контуры её расплылись зеленоватым облачком. Когда оно развеялось, на полу сидела маленькая ярко-зелёная лягушка с золотой коронкой на голове. Подмигнув Ивану, она уселась рядом с жабом, весело квакнула, жаб опять дёрнул за рукоятку, затарахтевшая коробчонка с трудом перевалила через порог и растаяла в сумерках.