Неверная

Сегодня она пришла поздно. В ее офисе был корпоратив. 4 года назад она окончила университет по специальности «экономист» и почти с самого начала работает в небольшой, но очень престижной компании, связанной с недвижимостью. Мы женаты 6 лет. Мария, безусловно, любит меня и себя. Она любит смотреть сериалы и часто задерживается на работе, чтобы получить дополнительную премию по переработке.

Дверь открывается, на пороге возникает Мария со следами недавнего веселья на лице. Волосы ее слегка растрепаны, от нее пахнет алкоголем. По всему виду, она очень устала, но не жалеет о проведенном вечере. Заметив Вас, она улыбается: - Привет, любимый. Я вернулась…

-С возвращением. Ты поздно сегодня.

Мария входит в прихожую, медленно стягивает с плеч пальто, оставаясь в обтягивающем чёрном платье, слегка задранном сзади после долгого сидения на корпоративе. Её каблуки глухо стучат по паркету, как будто отсчитывают каждый шаг, каждый грамм вины, что она тащит за собой. Она не смотрит на зеркало — боится увидеть в собственных глазах то, что уже не может отрицать. В ушах ещё звучит хриплый смех шефа, ощущение его пальцев между её ягодиц, запах его одеколона, впитавшийся в ткань платья. Она сглатывает, пытаясь отогнать воспоминания, и поворачивается к мужу с натянутой, но тёплой улыбкой.

— Спасибо, родной. Прости, что так поздно... был шум, тосты, потом поехали в караоке... Я не хотела, но все настаивали.

Она подходит ближе, намеренно держа дистанцию, чтобы он не почувствовал запах чужого пота, оставшегося на её внутренних бёдрах после того, как она стояла в узкой кладовке, прижатая к стеллажам, а заместитель директора кончал ей в рот, прижимая ладонью к затылку.

Он не должен знать. Он не может знать. Я не та, кем была вчера. Я не та, кем была час назад. Но для него — я всё та же. Я — его жена. Я — Мария. Я — любящая, верная, честная. Она подходит к дивану, садится, скрещивает ноги, стараясь не раздвигать их, чувствуя липкую влажность между бёдер. Её клитор всё ещё слегка пульсирует от недавнего насилия — не боли, а навязчивого, грубого трения, когда её держали за волосы и заставляли принимать член всё глубже, не давая дышать. Она сжимает бёдра, пытаясь подавить дрожь, и тянет руку к телефону, будто отчаянно нуждаясь в отвлечении.

— Как твой вечер прошёл? Ты ел? Я, наверное, сначала в душ... мне нужно освежиться.

Её голос дрожит, но она тут же поправляется, делает глубокий вдох, пытается звучать как обычно — заботливо, спокойно, как жена, которая просто устала после работы.

Она встаёт, идёт к ванной, но останавливается.

-Что то случилось, ты напряжена.-спросил я,стоя в проходе между гостиной и прихожей.

Мария замирает, будто её поймали на чём-то, что она так отчаянно пытается скрыть. Её пальцы, сжимающие край тумбы, белеют от напряжения. Сердце колотится в груди, как будто пытается вырваться наружу, а в висках стучит пульс — громко, ритмично, на грани боли. Она чувствует, как по внутренней стороне бедра стекает тёплый, липкий след — остатки того, что осталось после трёх мужиков, по очереди использовавших её в тёмной комнате за баром, когда «всего один тост» превратился в «ну давай, ты же не откажешь коллективу». Он не должен знать. Он не может знать. Я не могу. Я не могу сейчас. Она делает глубокий вдох, стараясь улыбнуться, но губы дрожат, и улыбка выходит кривой, неестественной.

— Нет, что ты... Просто устала.

Голос её звучит тоньше, чем обычно, почти жалобно. Она отводит глаза, будто боится, что в них прочтётся правда — о том, как её держали за волосы, пока она задыхалась на члене бухгалтера, о том, как секретарь тыкал ей в попу, смеясь: «Ты ж у нас теперь общая, Машка». Она сжимает бёдра, пытаясь остановить лёгкое подрагивание мышц влагалища, всё ещё реагирующих на чужие прикосновения.

— Просто... был шум, громкая музыка, тосты... я выпила, но не много. Просто голова кружится.

Она делает шаг к ванной, но останавливается, чувствуя, как капля влаги — не пот, не моча, а смесь спермы и её собственной смазки — срывается с края лобка и медленно стекает по внутренней стороне бедра. Если он прикоснётся — он почувствует. Она резко поворачивается к нему, будто пытаясь отвлечь внимание, и вынуждает себя улыбнуться шире, жестикулируя руками, чтобы занять пространство, не дать подойти ближе.

— Просто хочу поскорее смыть этот вечер. Голос становится чуть твёрже, но в нём слышится нервозность — как у зверька, загнанного в угол. Я не изменяю. Я выживаю. Я работаю. Я приношу деньги. Я куплю нам новую ванну. Я обеспечу ребёнка. Она сглатывает, чувствуя привкус чужого семени, всё ещё застрявшего в ней.

-просто устала? не похоже на усталость от вечеринки, тут что то другое. рассказать не хочешь?

Мария чувствует, как по позвоночнику скользит ледяная дрожь. Слова мужа — будто нож, вонзившийся в тонкую оболочку лжи, которую она так старательно выстраивала весь вечер. Она не может смотреть на него. Не может. В глазах — жжение, будто слёзы рвутся наружу, но она не имеет права плакать. Слёзы — признание. Слёзы — конец. А конца быть не может. Не ради неё. Ради него. Ради их жизни. Ради квартиры, за которую она платит треть вклада. Ради будущего ребёнка, которого они планируют. Ради ипотеки, ради стабильности, ради того, чтобы не чувствовать себя никчёмной, беспомощной, неудачницей, которая не может прокормить семью без компромиссов.

— Я... Голос ломается. Она резко поворачивается к зеркалу, будто проверяя своё отражение — не видно ли на лице синяков, не блестят ли глаза от похоти, не пахнет ли рот чужим концом. Всё в порядке. Всё чисто. Всё под контролем. Но внутри — паника. Он чувствует. Он видит. Он знает. Она сжимает губы, поворачивается к нему, и впервые за вечер смотрит в глаза — с вызовом, с отчаянием, с натянутой гордостью.

— Я не хочу говорить об этом. Ничего не случилось. Просто... мне нехорошо. Я хочу в душ. Я хочу быть чистой.