Неверный. Чужая семья.

Пролог

Я иду по торговому центру, и Машенька у меня на руках уже тяжёлая, хотя какая там тяжесть, три года всего, но мы ходим почти два часа, она устала, капризничает, тыкается мокрым лбом мне в шею и хнычет, и я уговариваю её потерпеть ещё немножечко, всего один магазин, мы зайдём быстренько, купим папе его любимый сыр с голубой плесенью и вино, которое он любит, сухое, с цветочным запахом, ему же завтра на работу после выходных, надо сделать приятное, и Маша кивает, шмыгает носом и соглашается, потому что она у меня послушная, папина дочка, и я несу её в супермаркет, стеклянные двери разъезжаются перед нами, пахнет свежей выпечкой и кофе из автомата, мы берём тележку, я сажаю Машу в детское сиденье, она сразу оживает, начинает крутить головой, показывать пальцем на яркие коробки с соками, и я качу тележку к стеллажам с алкоголем, потому что вино именно там, в дальнем углу, у отдела с шампанским.

И я их вижу сразу, хотя они стоят ко мне спиной, но я узнаю его по спине, по тому, как он стоит, чуть наклонив голову, слушая женщину в чёрном платье, брюнетку с длинными волосами, она что-то говорит ему, улыбается, и он улыбается в ответ, и рядом с ними мальчик, лет пяти, наверное, или шести, в синей курточке с машинкой на груди, он дёргает Фёдора за руку, тянет его куда-то в сторону игрушек, и я слышу, я слышу это так отчётливо, будто стою рядом, хотя между нами метров двадцать, я слышу голос мальчика:

— Папа, пап, ну пойдём, ты обещал, ты обещал мне машинку, вон ту, красную, с мигалками, пойдём!

Фёдор смеётся, наклоняется, подхватывает мальчика на руки легко, будто тот ничего не весит, кружит его, и мальчик визжит от восторга, и женщина смеётся тоже, прижимает ладонь к губам, а Фёдор говорит:

— Конечно, Тёма, конечно, купим, какую захочешь, только не кричи так, уши закладывает.

Мальчик обхватывает его за шею, прижимается щекой к его щеке, и Фёдор ставит его на пол, выпрямляется и берёт эту женщину за подбородок, пальцами касается её лица, поворачивает к себе, и она улыбается ему, и он целует её, долго, нежно, закрыв глаза, так, как он целовал меня когда-то, так, как я думала, он целует только меня, а она кладёт руку ему на грудь и говорит тихо, но я слышу, я почему-то слышу каждое слово:

— Федь, мы сегодня вечером к нам или вы с Тёмкой к родителям? Мама звонила, хотела внука видеть.

И он отвечает:

— К нам, конечно, к нам, я устал, хочу просто лежать и смотреть, как вы возитесь.

У меня внутри всё обрывается, перестаёт существовать, я стою за стеллажом с винами, вцепившись мёртвой хваткой в ручку тележки, а Маша дёргает меня за волосы, тянет больно и кричит на весь магазин своим звонким голосочком:

— Мама, мама, смотри, папа! Смотри, мама, папа целует чужую тётю!

Я зажимаю ей рот ладонью, поздно, но я зажимаю, потому что не могу, чтобы он обернулся, не могу, чтобы он увидел меня здесь, сейчас, с Машей на руках, в этот момент, когда мой мир разлетается на куски, я прячусь за стеллаж, приседаю, прижимаю Машу к груди, шепчу ей:

— Тихо, доченька, тихо, это не наш папа, это чужой дядя, не наш, не кричи, пожалуйста, не кричи.

Маша смотрит на меня испуганно, гладит по щеке мокрой ладошкой:

— Мама, ты чего, мамочка, не плачь, не надо плакать.

А я не плачу, я не могу плакать, у меня внутри всё заледенело, я выглядываю из-за стеллажа и вижу, как они уходят, Фёдор держит мальчика за руку, женщина берёт его под локоть, они сворачивают в отдел с игрушками, и до меня долетает голос мальчика, счастливый, звонкий:

— Папа, а у меня сегодня день рождения ненастоящий? А подарок будет? А ты приедешь ко мне вечером?

И голос Фёдора, мягкий, родной, мой голос, голос моего мужа:

— Приеду, конечно, приеду, дурачок, какой же день рождения без папы?

Я стою, прижимая к себе Машу, нашу трёхлетнюю дочь, которую мы вымаливали четыре года, через которую я пролила столько слёз в кабинетах врачей, и понимаю, что всё это время, все эти пять лет, пока я лечилась, пока я верила, пока я любила, у него была другая семья, был сын, который называет его папой, была женщина, которую он целует в супермаркете при всех, и меня не существует, я просто удобное дополнение, мать его законной дочери, а настоящая жизнь — вон там, с мальчиком в синей курточке и брюнеткой в чёрном платье, и от этого понимания мир не просто рушится, он исчезает совсем, и я стою в проходе между стеллажами с винами, и не знаю, как жить дальше.