Невеста апокалипсиса

Глава 1.

Первое, что я почувствовала – холод. Пронизывающий, липкий, обволакивающий голую кожу. Потом запах. Затхлость, плесень, что-то сладковато-гнилостное и едкое. И звуки. Тихий шорох, возня, писк.

Я с трудом открыла глаза и попыталась сфокусироваться. В помещение, где я находилась, свет проникал сквозь зияющие дыры в почерневшем потолке. Я почувствовала, как что-то маленькое и пушистое пробежало по руке. Инстинктивно дернулась — и слабый, хриплый звук вырвался из моего пересохшего горла. Я повернула голову. На меня на мгновение уставилась пара блестящих черных глазок, после чего крыса стремительно юркнула в тень. Только этого мне не хватало.

Осторожно приподнялась на локтях, села. Мир завертелся вокруг меня, и пришлось зажмуриться, чтобы остановить эту карусель. Голова гудела тупой, ноющей болью. Спустя несколько секунд я, наконец, осмелилась осмотреться. Вокруг – помещение, от которого остались лишь воспоминания о том, что в нем когда-то жили: обугленные балки, груда развороченной мебели в углу и стены, покрытые мокрой плесенью. Где-то на полу лежала размокшая от сырости картина, изображавшая солнечный пейзаж.

Насмотревшись комнатой, опустила взгляд на себя и обнаружила, что совершенно нага. Длинные, некогда светлые ухоженные волосы, теперь выглядели сплошным колтуном, грязным и свалявшимися. Они падали на грудь и спину, прилипая к мокрой коже. Неконтролируемая дрожь пробежала по телу. Пытаясь согреться, я обхватила себя с такой силой, что пальцы впились в кожу, но это не помогало.

Кто я?

Мысль ударила с леденящей ясностью. Попыталась сосредоточиться, но в голове вместо ответа лишь пустота. Густой туман, сквозь который не пробивалось ни единого образа, ни единого имени. Паника, острая и дикая, подступила к горлу. Я задышала чаще, грудь болезненно вздымалась. Попыталась вспомнить хоть что-нибудь, но мой разум и память отказывались работать.

Где я?

С трудом я заставила себя встать. Ноги подкашивались, каждая частичка моего тела протестующе заныла. Пришлось опереться на стену, липкую от сырости, чтобы не упасть. Кое-как сделала несколько шагов. В луже мутной воды на полу мелькнуло отражение – бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Но я его не узнавала.

Мой взгляд упал на груду тряпья в углу – обрывки некогда добротной ткани сейчас выглядели не лучше половой тряпки. Дрожащими руками я принялась натягивать на себя все, что смогла найти: грубый, пропахший дымом и плесенью плащ, под него – клочья простыни, которыми кое-как обмотала тело. Это выглядело нелепо, бесформенно и не спасало от холода, но хоть как-то прикрывало наготу. Лучше, чем ничего.

Нужно идти.

Эта мысль набатом ударила в голову. Я побрела к дверному проему, из которого сочился тусклый свет. Перешагнула лежащую на полу дверь и вышла наружу – и мир осветился оттенками серого.

Шёл дождь. Мелкий, назойливый, превращавший всё вокруг в размытое месиво грязи и сырости. Небо висело низким, свинцовым одеялом. Я стояла посреди дороги, утопая по щиколотку в холодной жиже. Справа и слева тянулись ряды таких же полуразрушенных, безмолвных строений. Окна – черные, как пустые глазницы. Ни дыма из труб, ни огней, ни голосов. Мёртвая тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя и завыванием ветра в развалинах.

Я повернула голову. Рядом, едва держась на одной петле, качалась деревянная табличка. Краска облупилась, буквы стёрлись, но кое-как можно было разобрать: «Постоялый двор «Везучий Путник». Звучало как плохая шутка.

Я судорожно сглотнула и посмотрела вперед. Куда идти? Зачем? Я не знала. Но стоять на месте, промокая и замерзая, казалось еще более страшным. Я выбрала направление наугад и потащилась по дороге, спотыкаясь о камни и увязая в грязи.

Не знаю, сколько времени я шла. Мир вокруг словно застыл: бесконечная череда руин, обугленные деревья, скелеты повозок. Иногда вдали мелькали тени, но, приблизившись, я обнаруживала шевелящиеся на ветру лохмотья на заборе или стаю ворон, сварливо каркающих на крыше.

Вскоре я услышала шаги. Тяжелые, уверенные, хлюпающие по лужам. И явно не одни. Я остановилась, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Из-за поворота вышли трое мужчин. Одетые в потрепанную, грязную одежду, с тупыми и алчущими лицами. Их взгляды скользнули по моей фигуре, по испорченному плащу, по спутанным светлым прядям волос, выбивавшимся из-под капюшона.

– Ого, – сипло произнёс один, самый крупный, с шрамом поперек глаза. – Это кто тут у нас?

– Смотри какая, – усмехнулся второй, похудее, с жадным блеском в глазах. – Светленькая.

– Одинокая девка в таких местах, – третий, молчавший до этого, плюнул в грязь. – Сама напрашивается.

Мужчины окружили меня, отрезав путь к отступлению. Паника, до этого дремавшая где-то внутри, вырвалась наружу сокрушительной волной. Я сделала несколько шагов назад, спиной уперевшись в холодную стену разрушенного дома. Дальше отступать было некуда.

- Не… не подходите, - хрипло выдохнула я, и собственный голос прозвучал, словно чужой.

- А то что, красавица? – мужчина со шрамом сделал шаг вперёд и потянулся ко мне.

В глазах потемнело от страха. Я замерла, готовясь к прикосновению, к боли, к чему-то невыносимо ужасному.

И тут позади мужчин раздался спокойный, низкий голос, перекрывший шум дождя:

Глава 2.

Он смотрел так пристально, что мне стало не по себе. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь, которая теперь шла не только от холода.

– С-спасибо, – чуть слышно произнесла я, и голос снова подвел, сорвавшись на хрип.

Он медленно, как бы очнувшись, кивнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, по жалким лохмотьям, в которые я была закутана.

– Ты здесь одна? – спросил он. В его низком голосе отсутствовали теплые нотки, но и угрозы я в нем не услышала.

Я только кивнула, не в силах вымолвить больше. Вопросов было столько, что они давили грузом и вылетали комом в горле.

– Что… что это за место? – наконец выдавила я. – Где я? Почему все… такое?

Он молча продолжал меня рассматривать, словно прикидывая что-то в уме.

– Это дорога на бывший Тирнхеймский тракт, – наконец сказал он. – А все “такое”... так теперь везде. Странно, что ты не в курсе.

“Так теперь везде”. Слова прозвучали зловеще и безнадежно. Они ничего не объясняли мне, но вызывали смутную, леденящую душу тревогу.

– Откуда ты? – спросил он, и в его тоне появилась осторожная, но настойчивая нота. – Как тебя зовут?

Паника накатила с новой силой. Я открыла рот, но в моей памяти, там, где должно храниться мое имя, родной звук, на который я бы отозвалась, зияла пустота. Я бессильно заморгала, чувствуя, как по щекам потекли горячие слезы, смешиваясь с дождевой водой.

– Я… не знаю, – всхлипнув, призналась я. Это прозвучало так, словно я озвучила какую-то страшную, постыдную тайну. – Я ничего не помню. Ни имени, ни кто я, ни откуда… Ничего.

Он снова не торопился с ответом. Изучающе смотрел на меня, и в его глазах боролись недоверие и что-то еще… странное.

– Прямо совсем ничего? – наконец тихо переспросил он.

– Совсем, – судорожно кивнула я в ответ. Кто я такая, если у меня нет даже имени?

Он тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он твердо, приняв какое-то решение. – Стоять здесь мокрыми и дрожать бессмысленно. У меня есть укрытие неподалеку, пойдем.

Он развернулся и сделал шаг, явно ожидая, что я пойду следом. Я же застыла, колебаясь в своем решении. Идти с незнакомым мужчиной, только что с такой легкостью расправившимся с троими? Это казалось безумием. Но оставаться одной, на этой дороге, в этом сером, враждебном мире, где на тебя нападают… Это казалось еще большим безумием.

Я поплелась за ним, едва поспевая за его широким шагом. Ноги замерзли и не слушались, тряпки цеплялись за все подряд. Мужчина шел, не оглядываясь, но, казалось, чувствовал, когда я отставала, и слегка сбавлял темп.

Мы свернули с главной дороги на тропинку, ведущую к очередному скоплению полуразрушенных лачуг. Поселение, если это можно было так назвать, казалось вымершим. Лишь из пары труб вдалеке поднимался жидкий, серый дымок.

Мужчина подвел меня к небольшой, покосившейся хижине на самом краю. Ее стены сложены из грубого камня, крыша кое-как подлатана соломой и досками. Он открыл скрипучую дверь и жестом пригласил войти внутрь.

Тепло ударило в лицо. Не то чтобы здесь было жарко, но после уличной сырости даже этот скупой жар от маленького очага, тлевшего в центре единственной комнаты, показался благословением. Воздух пах дымом, мокрой шерстью и чем-то простым, но съедобным, вроде похлебки. Комната выглядела убого, но чисто. Деревянная кровать в углу, грубый стол, пара покосившихся табуреток, несколько глиняных мисок на полке. Ничего лишнего.

Я застыла на пороге, не решаясь зайти внутрь.

– Заходи, – сказал он, скидывая мокрый плащ и вешая его у огня. – И закрой дверь. Тепло тут не держится.

Я послушно шагнула внутрь и притворила дверь. Дрожь начала понемногу отпускать, сменившись давящей усталостью. Я прислонилась к стене, не решаясь сделать шаг дальше, чувствуя себя непрошеным, грязным призраком в этом чужом, но спасительном пространстве. В животе предательски заурчало.

– Голодная? – не дожидаясь ответа, мужчина взял с полки миску и подошел к котелку, висевшему над очагом. Налил в нее бурую, густую похлебку, поставил на стол и кивнул на табурет. – Ешь. Выглядишь так, будто ела последний раз год назад.

Я не стала спорить. Голод, до этого приглушенный страхом и холодом, обрушился на меня с новой силой. Я почти бегом бросилась к столу. Похлебка оказалась безвкусной, простой, но горячей и относительно сытной. Каждый глоток согревал изнутри, возвращая ощущение, что я еще жива, что мое тело все еще существует.

Он сел напротив и смотрел, как я ем. Когда я опустошила миску и невольно облизнула ложку, он спросил:

– Так и будем тебя звать “эй”? Или “девушка”?

Я опустила глаза.

– Я… не знаю.

Мужчина подался вперед и облокотился на стол.

– Ладно. Если не помнишь свое имя, то сам придумаю. Нужно же хоть как-то тебя называть. – Он прищурился, оценивающе обводя меня взглядом. – Будешь Летой.

Лета.

Имя коснулось чего-то глубоко внутри. Не возникло в памяти, нет, скорее отозвалось смутным эхом. Как будто кто-то прошептал его давным-давно в другом месте, полном света и тепла. В нем ощущалась какая-то странная, горькая поэзия, которая отозвалась в моей опустошенной душе.